Текст книги "Солги обо мне. Том второй (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 47 страниц)

– Мы же одна семья, – говорю в ответ, совершенно спокойно и лживо, уже не боясь смотреть ему в глаза. – Я никуда не уйду, Олег.

– Мы повязаны, – добавляет он, и лихорадочный блеск в его глазах намекает, что именно сегодня кто-то выбил еще одну ножку под табуретом, на котором сидит его безумие. – Ты принадлежишь мне, девочка. Даже не думай сбежать, слышишь?

– Я всегда буду с тобой.

– Пообещай. – Он садистски сжимает пальцы на моем запястье, едва не раздавливая кость.

– Обещаю.

Однажды, в день моего возмездия, он будет вот так же стоять передо мной на коленях, смотреть полными страха глазами и обещать, что я не причиню ему боль.

Я, конечно, скажу «да».

И сотру эту гадину в порошок.

Глава шестьдесят восьмая: Меркурий

Глава шестьдесят восьмая: Меркурий

– Таким образом связь между этими элементами, хоть и запутанная, но вполне доказуемая, – заканчивает Кирилл, человек из моей команды, которого я нанял для того, чтобы ковыряться в личных делах моих клиентов.

Естественно, только с их посменного разрешения.

Когда в «Щит» обращается жена богатого урода и просит обеспечить ее безопасность, всегда нужно быть готовым к тому, что он тоже не будет сидеть сложа руки и как минимум попытается прижать «умников», рискнувших встать у него на пути. Вот для таких случаев мне и нужен Кирил с его ребятами (он лично собрал команду, предупредив, что услуги некоторых стоят очень недешево, но парни оправдают каждую потраченную копейку): найти среди делишек муженька парочку основательных грешков, вызвать на разговор и доходчиво объяснить, почему ему лучше отъебаться и от «Щита», и от бывшей супруги. Но бывали в моей практике ситуации, когда приходилось таким же образом решать вопросы между деловыми партнерами, родственниками и даже между дочерью и матерью.

Сегодня Кирилл выдает весь пласт инфы на Сергея.

И я как никогда рад, что однажды не пожалел бабла и взял этого чувака в свое дело.

– И каким-то образом вся эта схема завязана на Корецком, – продолжает Леонид.

После того, как он рассказал мне о слежке, я решил, что ему нужно знать правду, чтобы максимально обезопасить мою жену и сына. А подготовить адекватную защиту можно только если знать все подводные камни и главное – с кем имеешь дело. Олег, конечно, не супер-агент и не человек из нашей системы, что в значительной степени ограничивает его возможности, но, как показало время, даже так он может обеспечить мне до хера проблем. А после того нашего разговора и его откровенных угроз, стало понятно, что наша холодная война переросла в открытое противостояние.

– Он где-то здесь, – тычу пальцем в сторону мультимедийной доски, на которой Кирилл выложил всю схему по фрагментам, каждый из которых объяснил, чтобы ни у кого из присутствующих не возникло сомнений, что он готов отвечать за каждое слово.

Здесь все подкреплено фактами, которые можно доказать в суде. Конечно, потребуется помощь юристов-международников, выход на разные забугорные организации, которые тоже не собо горят желанием сотрудничать с «непонятными конторами», но все это – не вопрос бездоказательности. Это просто вопрос времени и денег.

Но роль Сергея меня мало интересует – закапывать его нет смысла, тем более, что он к нашему с Олегом конфликту не имеет никакого отношения.

А мне нужен Олег.

Нужно что-то весомое, чтобы подцепить его за жабры, выбросить на берег и смотреть, как он мучается, захлебываясь кислородом.

– Я предполагаю, он в «серой зоне». – Кирил показывает на небольшой островок почти в самом центре схемы. Он с самого начала предупредил, что разбираться здесь, имея только те данные, которые я смог предоставить – невозможно. И все же даже при таком скудном объеме данных, смог кое-что выжать – названия парочки фондов с уставными капиталами, и двух акционерных обществ. – Но мне нужно больше информации, потому что перелопать по буквам весь объем данных…

Он пожимает плечами.

– Спасибо, Кирилл. Твои парни проделали колоссальную работу. С меня причитаются ништяки.

– Ребята еще пороют, но я не могу гарантировать что-то новое или существенное, – говорит он, захлопывает ноутбук и покидает кабинет, в котором остаемся только мы с Леонидом и Игорь – мой старый армейский приятель, которому я доверяю как самому себе.

Леонид быстро вводит меня в курс дела, как и что предпринял, чтобы моя семья не находилась под ударом: слежка, пара камер в машине, несколько камер наружного наблюдения около моего дома на случай, если кто-то захочет влезть в дом или подбросить что-то в машину. Водителем у Валерии теперь будет Игорь. Кроме того, что однажды он фактически тащил меня на руках пару километров из зоны боевых действий, он умеет быстро и правильно реагировать на разное дерьмо. Всех новы сотрудников «Щита» я обязательно гоняю через него: с теми, кто проверку не проходит, сразу прощаюсь, остальные отправляются на переподготовку.

– Моя жена не в восторге от всего происходящего, – говорю с неохотой. – Так что я бы не рассчитывал на то, что она будет максимально послушной.

Хотя в глубине души все-таки надеюсь, что Лера вспомнит, что речь идет не только о ее безопасности, но и о жизни моего сына. Иначе, если она и дальше будет вести себя подобным образом, нам придется попрощаться.

Ни одна женщина на свете, даже если она два года очень старалась стать Вовке настоящей матерью, не стоит того, чтобы подвергать риску его жизнь.

– Да справлюсь, – спокойно и даже расслабленно говорит Игорь. – Ты как всегда перестраховываешься.

Примерно год назад, когда я сделал первый шаг на вершину Олимпа этого бизнеса, одна контора решила, что я залез на их территорию и начала разные непонятные мутки. Тогда Игорь уже возил Валерию, и они вроде даже нашли контакт. Но сейчас и виктория накручена по самые небалуйся, и ситуация, мягко говоря, другая.

Корецкий не криминальный авторитет, но у меня больше нет никаких иллюзий насчет того, что он способен на все, лишь бы устранить «конкурента».

Обговорив последние детали и согласовав окончательный план насчет Валерии и сына, отпускаю ребят. Сам еще пару минут сижу в кабинете, перебирая варианты, как выйти на связь с Верой. Где бы она ни была все это время – она вернулась. С тех пор, как увидел ее лицо тогда на афише, я стал отслеживать все постановки, и когда пару дней назад появилась информация о балете «Жизель» с примой Вероникой Корецкой в главной роли, я не могу выкинуть из головы мысль о том, что нам нужно увидеться до того, как Олег снова ее спрячет. И на этот раз так, чтобы мы больше никогда не увиделись.

Сама та мысль будит во мне такой приступ злости, что я с хрустом ломаю карандаш, которые все это время перебирал пальцами, пытаясь успокоиться и сфокусироваться. Да ни хуя – только еще больше себя раздрочил.

Я каждый день в одно и то же время заезжаю в тот книжный магазин, но Вера там не появлялась. И в кондитерскую, где мы увиделись первый раз, тоже наведываюсь, но и туда она больше не приходит. Вчера вечером как дурак сторожил ее в старой балетной студии, но вместо веры туда приперлась парочка малолеток.

Остается снова рискнуть и найти ее после постановки.

Но это будет только в субботу, через три дня.

Да у меня мозги потекут за это время!

– К вам жена, Максим Владимирович, – передает по селектору секретарь.

Валерия всего пару раз приезжала ко мне в офис – один раз просто чтобы посмотреть, как у меня все устроено, второй – когда была нужна моя подпись на документах, и времени ждать до вечера не было совсем. С тех пор она интересуется моей работой только издалека.

Вряд ли сегодняшний визит продиктован случайным импульсом, и я точно не помню, чтобы у нас были какие-то юридические дела, требующие моего срочного участия. А учитывая то, что после моего рассказа о том, что мать Волчонка жива и кто она, Валерия практически перестала со мной разговаривать, это точно не милый сентиментальный визит.

– Маша, сделай мне кофе, пожалуйста, – прошу секретаря, когда она заходит в кабинет, пропуская мою жену.

Нарочно не предлагаю что-то для Валерии, потому что она точно не будет задерживаться надолго. Сегодня она даже оделась словно на войну – в строгий брючный костюм. Я даже не знал, что у нее в гардеробе есть такие вещи.

– Вот. – Лера переходит к делу сразу, как только закрывается дверь за моей секретаршей. Протягивает мне какие-то бумаги, а потом нервно прячет руки под стол. – Это давно пора было сделать. Теперь самое время. Чтобы между нами больше не было никаких недомолвок и секретов, и чтобы нашего сына.

«Нашего сына», – мысленно повторяю за ней. Она точно не просто так выбрала эту формулировку.

Я разворачиваю бумаги. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что это.

Документы на усыновление Вовки. Все составлено грамотно – не подкопаться. Тут поработал хороший законник, Валерия не теряла зря времени.

– Если Вова будет моим сыном, никто не сможет его отнять, – уверенно говорит она.

Никогда еще я не чувствовал себя в такой жопе, потому что и в лучшие спокойные времена, когда думал, что Веры больше нет, мне и в голову не приходило закрепить за Валерией «официальное материнство». И тем более я не стал бы делать этого теперь, когда вскрылась правда.

– Валерия, тебе не кажется, что ты перебиваешь палку? – Я медленно, стараясь держать себя в руках, возвращаю ей документы, но она даже не поднимает руки с колен, так что приходиться просто положить все это перед ней.

– Мне кажется, что с твоей стороны было очень опрометчиво не сделать этого раньше.

– Моему сыну не нужны никакие новые имена в графе родители. Его безопасность – мой приоритет. И ты очень поможешь мне, если будешь соблюдать все рекомендации, в особенности когда передвигаешься с моим сыном по городу или посещаешь людные места. Все остальное я не считаю нужным даже обсуждать.

– Зато я считаю нужным, потому что Вова – мой сын! Я вырастила его, я делала все, чтобы он был счастлив, была верной женой тебе и… даже, делала все, чтобы тебе было хорошо со мной, как с женщиной…

Ее щеки вспыхивают.

– Лера, это бессмысленный разговор. – Нужно ее остановить, пока она не наговорила такого, после чего нам придется обсуждать не графу «мать» в Вовкином свидетельстве о рождении, а наш развод.

– Ты собираешься ей сказать? – Ее голос практически звенит от возмущения и непролитых слез. – Отдать ей нашего сына? Или… вы просто вышвырнете меня из вашего большого семейного воссоединения?!

Впервые в жизни, я ни хрена не знаю, что ответить. Просто, блять, не знаю, потому что вся эта ситуация, как ее не крути и с какой стороны не подходи, не может закончиться так, чтобы счастливы были все ее стороны. Валерия затеяла «усыновление» не для того, чтобы сейчас от меня услышать, что я планирую все рассказать Вере. В вскрывшаяся правда автоматически запустит совсем другую цепочку событий, в которой ни при каком раскладе Валерии уже не будет места.

Потому что – я максимально остро это понимаю только сейчас – жить так, как я жил эти годы – безумие. У меня был надежный тыл, дом, в котором меня ждали и всегда встречали с улыбкой, сын, ради которого я рвал жопу и женщина, которая, как я думал, сможет стать мне надежным другом и сексуальным партнером.

Возвращение Веры изменило абсолютно все. Максимально кардинально. Так сильно, что я не заметил, как слишком лих крутанул штурвал корабля своей жизни и вот теперь за это расплачиваюсь, пытаясь не дать улететь за борт тому немногому, что мне действительно дорого.

– Когда я нанялась к тебе воспитывать Вову, помнишь? – Валерия встает со стула и отходит, как будто мое присутствие, даже через стол, причиняет ей дискомфорт. – Ты тогда сказал, что его мать умерла и тебе нужна женщина, которая сможет о нем заботиться так, будто это ее сын. Ты устроил мен двухчасовое собеседование, чтобы убедиться, что у меня все в порядке с кукушкой.

Она останавливается, бросает взгляд в мою сторону, как будто проверяет – помню ли я, потому что про «кукушку» – это точно мои слова. Я сказал их после того, как убедился, что могу она – один из лучших кандидатов в няньки моему Волчонку. Валерия на удивление спокойно отреагировала на мои слова, что тоже сыграло ей в «плюс», потому что предыдущие кандидатки заходились от злости, стоило мне заикнуться, что среди требований к няне, кроме очевидных навыков, одним из первых я прошу предоставить справку от мозгоправа. Валерия единственная пришла с этой справкой сразу на собеседование и потом с достоинством выдержала все вопросы. Некоторые – не самые приятные.

– Лера, это бессмысленный разговорю. – Пытаюсь остановить ее словесную прелюдию явно к чему-то более серьезному. Сколько еще раз мне нужно будет это сказать, чтобы она успокоилась?

Или, правильнее будет сказать, смирилась?

– Я того дня, как ты взял меня на работу и потом, самого конца, до того, что произошло неделю назад, я жила только ради тебя и сына. Помнишь, как я рассказала тебе, что никогда не смогу иметь детей и что Вова для меня – он больше, чем просто ребенок, которому нужна мать. И даже больше, чем если бы он был моим родным сыном! Потому что – мой! Я каждый день просила бога смилостивиться и помочь мне. Я ходила в детские дома, но мне сказали, что одиночкам никто не даст ребенка на усыновление, особенно если они не раскидываются деньгами. А потом появился ты и… это было как тот самый знак, что и для меня еще не все кончено.

Она уже не кричит, но то, как с каждым словом все сильнее гаснет ее голос, заставляет меня напрячься. В прошлый раз это кончилось скандалом.

– Бог послал мне сына. – Ее глаза неожиданно зло сверкают, когда она снова упирается в меня взглядом. – Может быть, не я его выносила и не я его родила, но он мой. Между нами есть эта особенная связь, ты же сам говорил!

Да, говорил. Иногда, когда Вовка уже переехал свою комнату, Валерия часто просыпалась посреди ночи без единой причины, вставала и только потом я слышал его плачь в радио-няне. Она всегда была очень чуткой ко всем изменениям его здоровья и даже каким-то образом угадала, что у него аллергия на пальцу одуванчиков, когда только начался сезон, а у него вдруг поперла температура и насморк, как при тяжелом гриппе. Только потом, когда мы приехали сдавать аллергопробы, Валерия сказала, что у нее тоже аллергия на пыльцу.

Как будто Вовка мог действительно унаследовать это от нее.

Почему я еще тогда не обратил внимание на то, как болезненно глубоко она погружается в моего сына? Может, потому что так было правильно?

– А что она, та женщина?

Валерия так неожиданно перескакивает на Веру, что я непроизвольно вскидываюсь. И она реагирует на это полной боли улыбкой.

– Она просто родила его и все. Каждый день какие-то женщины рожают детей и потом просто оставляют их: на родителей, в роддоме, просто выбрасывают как котят. Выносить и родить – это не про материнство, Максим. Эта женщина абсолютно чужая Вове. Она ничего о нем не знает. У нее никогда не болело за него сердце, она не сидела над ними долгими ночами, моля бога чтобы лекарство помогло и упала температура, она не видела его первую улыбку, не держала за руки, помогая сделать первый шаг. Вероника Корецкая никто для нашего сына.

– Она его мать! – Я поднимаюсь на звук собственного неожиданно резкого голоса. – Я благодарен тебе за все, что ты сделала для моего сына, но это не дает тебе право решать за других, кто и что должен. Жизнь ни хрена не справедлива, Валерия, но она несправедлива ко всем нам, а не только к тебе одной. Потому что ребенок, которого ты просила, послал тебе совсем не Бог, а один совершенно поехавший психопат. И пока ты два года радовалась, что твои мольбы были услышаны и наслаждалась материнством, его мать каждый день оплакивала его смерть, потому что ей сказали, что ребенок не выжил!

Удивительно, но только сейчас, когда я проговариваю эти мысли вслух, я понимаю, что именно так все и было, хотя при нашей первой и даже второй встрече допускал вариант, при котором вера отказалась от нашего сына добровольно, в обмен на красивую жизнь.

Блять, какой же я баран.

Она бы никогда на это не пошла. Она до последнего боролась и сопротивлялась, дважды вставала с инвалидного кресла и сбегала от своего мучителя. Где были мои мозги, когда я допускал другое?

– Мне правда очень жаль, – убавив тон, говорю я, – но я расскажу ей правду.

– А если она откажется от Вовы? – Лера хмурится и проводит языком по пересохшим губам. – Все будет… как раньше?

Ей жизненно необходимо мое «да». И если я сделаю, как она хочет – на какое-то время это зацементирует неприятный нарыв наших отношений. Даже если предположить, что Вера действительно может отказаться от Волчонка – ни капли не сомневаюсь, что это нонсенс – наш с Валерией брак все равно уже не спасти. Его по сути и не было, хотя мы оба очень старались играть в семью. Как еще во времена моей учебы в военной академии говорил преподаватель по стрельбе: «За меткость – хуй без масла, но бублик за красивый выход к мишени».

– Валерия, я думаю, нам обоим уже понятно, что из этого брака ничего не получилось, – озвучиваю то, что нужно было сказать еще в наш прошлый разговор.

Она морщит лоб, как будто не может понять, что я только что сказал. И зачем.

Мой офис – не самое удачное место, чтобы выяснять отношения, но если я сейчас снова попытаюсь отправить ее домой – в следующий раз будет еще хуже. Это как гангрена – если затягивать с ампутацией ступни, то в один «прекрасный» день можно узнать, что пора отрезать ногу целиком.

– Нет. Нет. – Жена мотает головой все быстрее и быстрее и в конце концов едва не падает, так что удержаться на ногах ей помогает стоящий рядом стул, за спинку которого она хватается обеими руками. – Это временные трудности. Мы просто никогда раньше с таким не сталкивались. Первый кризис семейных отношений. Он обычно случается после первого года семейной жизни. Я читала. Я знаю.

Она продолжает успокаивать себя, но в конечном итоге я теряю мысль в ее несвязном бормотании. Выхожу из-за стола, приближаюсь к ней на расстояние вытянутой руки, но все равно не рискую прикасаться.

– Нам нужно взять себя в руки и обсудить все это, Максим.

– Нечего обсуждать, Валерия. Мы разводимся – это лучший и самый правильный выход.

– То есть ты все решил? А как же я?

– А ты, когда остынешь и трезво посмотришь на вещи, поймешь, что я прав.

Когда-то давно я прочитал совет опытного хирурга своим молодым студентам: если боитесь резать – не берите в руки скальпель, но если взяли скальпель – режьте сразу.

Поэтому я отрезаю сразу то, что уже давно умерло.

А точнее – никогда и не было живым.

Глава шестьдесят девятая: Венера

Глава шестьдесят девятая: Венера

– Такой ужасный синяк, – причитает надо мной гримерша, в который раз пытаясь замазать большое фиолетовое пятно на скуле.

Она уже больше часа бьется над моим лицом, но пока что справилась только с половиной работы. И это не считая ног и рук, которые тоже придется покрывать толстым слоем театрального грима.

Для всех у меня абсолютно прозрачная отговорка – упала с лестницы. Мне кажется, эту фразу так часто используют в фильмах про абьюзеров, что в ее правдивость уже просто никто не верит. Но все вокруг принимают и считают, что поступают правильно и вежливо, даже не пытаясь задавать вопросы или поставить мои слова под сомнение. В Норвегии, на одном из заседаний книжного клуба, где мы делились мнением о «Мареновой розе», одна из участник разоткровенничалась и рассказала свою похожую историю. Она тоже боялась говорить правду окружающим, потому что уже хорошо знала, что обычно все заканчивается пустыми разговорами и очередной порцией побоев за то, что она посмела открыть рот и жаловаться. Но однажды в их дом приехала полиция и социальная служба, сразу много людей, перед которыми ее мужу не хватило смелости юлить, и именно так закончилось ее мучение. Как позже выяснилось, обращение в полицию сделала ее коллега по работе – та, с которой они иногда общались в обведенный перерыв, и которой просто было не все равно.

После той истории я долго анализировала собственную жизнь. И пришла к неутешительному выводу, что люди, когда им не хочется что-то замечать, становятся удобно слепыми, лишь бы не чувствовать на себе бремя ответственности. И что все мы, «мареновые розы», всегда громко кричим о том, что нам нужна помощь, даже если «просто случайно падаем с лестницы».

Потратив еще минут двадцать на то, чтобы перекрыть синяк (вблизи его все еще достаточно хорошо видно, но со сцены это будет не так заметно), гримерша просит подняться. Я опираюсь на стул двумя руками, чтобы спустить ноги на пол и она снова начинает причитать, как я вообще собираюсь выходить на сцену, если с трудом шевелюсь.

– Это просто замерзшие мышцы, – говорю то же, что и всем до нее, кто задавал такие же вопросы. Я слышу их постоянно с того самого дня, как «воскресла» во второй раз. – Небольшая разминка – и все будет в норме.

У меня осталось еще три спектакля прежде чем Олег снова отправит меня в ссылку.

Три спектакля, полторы недели.

А я не сделала совсем ничего из того, что собиралась. Наметила столько планов, но все из них так и остались на стадии зародышей. Надеюсь, что хотя бы Меркурий сможет нарыть что-то на Сергея, и все-таки доведет эту историю до конца. Даже если не похоронит Олега как личность, то хотя бы устроит ему затяжную изжогу.

Моя партия в этом спектакле одна из самых сложных. Хореограф специально постарался поставить ее так, чтобы «раскрыть мои невероятные способности», при этом как будто нарочно отбрасывая тот факт, что все это дается мне невероятной болью и в прямом смысле слова может стоить способности вести нормальный образ жизни. Хотя, может, я подсознательно к этому стремлюсь? Многие жертвы вот таких «Олегов» становятся алкоголичками и наркоманками, потому что подсознательно стремятся закончить этот кошмар, но инстинкт самосохранения не дает это сделать более радикальными методами. Может и я подсознательно хочу сделать себя неинтересной для Олега, в надежде, что тогда он просто выбросит меня, как неинтересную сломанную игрушку?

– Вам точно нужно обратиться к врачу, Вероника Александровна, – приговаривает женщина, растирая по моему бедру плотную тональную основу, и я держу зубы крепко сжатыми, чтобы подавить стон боли. – Моя сестра как-то попала в аварию и у нее были такие же гематомы. Так под ними началось нагноение и пришлось оперировать. Шрамы теперь на всю жизнь.

Я мысленно представляю, как пересказываю все это Олегу и его выражение лица, с которым он бьет меня еще разок, чтобы не говорила глупостей. Но предпочитаю отмалчиваться, только пожимая плечами и делая вид, что со мной точно не происходит ничего из ряда вон необычного.

Уже на следующий день после этого инцидента, Олег снова стал собой и даже разбил чашку о раковину, потому что ему не понравилась крепость кофе, хотя я уже давно не меняю настройки нашей кофемашины. Таким образом все вернулось на круги своя, и я даже с облегчением выдохнула, потому что научилась «переварить» его приступы гнева, но до сих пор плохо маскирую отвращение, когда он, впадая в истерическое отчаяние, начинает ползать у меня в ногах.

– Со мной все в порядке, – повторяю с максимально безразличным выражением лица. Если я что-то и поняла за эти пару лет, так это то, что люди, если действительно беспокоятся о чьем-то самочувствии, обычно подкрепляют вопросы действиями.

Моя гримерша просто делает свою работу, иногда выражая сочувствие – оно вполне искреннее, но абсолютно поверхностное. И меня это тоже устраивает – еще не хватало, чтобы мои планы разбились обо чье-то слишком настойчивое участие.

– Вероника Александровна? – Дверь в гримерку приоткрывается и в просвете появляется тощая мужская фигур. – Вам тут очень просили передать.

Этого парня зовут Стёпа – я запомнила его именно из-за редкого старинного имени. Он разносит реквизит, но иногда передает девочкам «комплименты» из зала – цветы, игрушки, корзины с фруктами. Я киваю и он быстро заносит внутрь большую корзину с гвоздиками. Я смотрю на все это с недоумением, потому что, во-первых, цветы приносят обычно после спектакля, а мой еще даже не начался, а во-вторых – гвоздики? Весьма странный выбор для букета. Хотя, я встречала женщин, которые искренне любили именно эти цветы.

– Там подарок, – говорит Стёпа, пятясь к двери под грозным взглядом моей гримерши, – очень просили, чтобы вы его сразу нашли.

Это цветы от Меркурия!

Ну конечно, как я сразу не догадалась.

С трудом дождавшись, пока моя помощница замажет последний синяк на лопатке, обшариваю корзину в поисках «подарка» и натыкаюсь на маленькую коробочку сбоку, хорошо замаскированную под несколькими слоями бумаги. Внутри лежит телефон – обычный китайский мобильный. Он включен, есть сим-карта. Я пару минут верчу его в руках, пытаясь понять, может ли это быть ловушка от Олега, потому что в телефонной книге, ожидаемо, только один телефонный номер и он вообще никак не подписан.

– Юлия, вы не могли бы… – Я стараюсь как можно вежливее намекнуть, что теперь, когда ее работа закончена, ей больше нет необходимости здесь находиться.

Она за минуту собирает свои вещи и удаляется, на прощание напомнив, что до первого звонка остается меньше пяти минут.

Я запираюсь дверь за ней изнутри, еще раз поддаюсь сомнениям, стоит ли так очевидно реагировать на то, что может быть и весточкой от Максима, и ловушкой Юпитера. Но в конечном итоге нажимаю на клавишу вызова, когда понимаю, что если продолжу поддаваться яду сомнений, рано или поздно просто начну шарахаться от собственной тени.

Когда после первого же гудка на том конце связи отвечает знакомый голос, я слишком очевидно и громко выдыхаю, позволяю себе что-то вроде стона облегчения.

– Извини, я не могла предупредить! – Слова просто сами вылетают из моего рта, сбивчивые и эмоциональные. – Если бы я могла, то…

– Ты в порядке, Планетка? – переспрашивает он, вклиниваясь в мой бессвязный поток слов.

– Да, все хорошо, да, да…

– Нам нужно увидеться. Назови время и место. Твоя студия? Кофейня?

Я морщусь, пытаясь придумать вариант, при котором это можно устроить. После того, как Олег стал что-то подозревать, он, очевидно, дал новые инструкции водителю, потому что Вадим вдруг перестал отпрашиваться на часок и когда я заглядываю в кафе или магазин – идет за мной и становится у двери или садится за соседний стол.

– Не знаю, – обреченно шепчу я. Отчаяние такое противное и душащее, что его вырвать из себя, как отравляющего кровь паразита.

– Новые трудности? – угадывает Меркурий.

– Да, – не вижу смысла юлить. – Я не остаюсь одна почти ни на минуту. Я даже этот телефон не смогу взять, потому что он его обязательно найдет.

Вспоминаю, как пару дней назад застала Олега за тем, что он роется в моей сумке. Он, конечно, на ходу придумал историю про ключи от машины, но сделал это так топорно, что я не придумала ничего лучше, чем так же фальшиво снять с крючка его «пропавшие ключи» и протянуть их ему с вопросом, не их ли он ищет.

– У меня осталось три спектакля, – говорю с таким отчаянием, как будто только теперь осознаю, что у меня остались считаные дни свободы. Даже той, которая абсолютно точно похожа на клетку. – Потом Олег снова отправит меня в Норвегию.

– Хуй там он угадал, – как всегда резко и до боли знакомо отвечает Меркурий.

Впервые за миллионы часов я чувствую желание искренне засмеяться, потому что мой Максим всегда был очень категоричным, и даже время ничего не изменило. К огромному моему облегчению.

Он называет крупный торговый центр и бутик модного дома на его третьем этаже.

– Будь там в понедельник в пятнадцать двадцать, идет? Сможешь?

– Смогу. – А про себя добавляю, что не приду только если Олег окончательно следит с катушек и отправит меня либо на больничную койку, либо в сырую землю.

– Я предупрежу девочек, чтобы тебя доставили в правильную примерочную.

– Звучит как сценарий для Джеймса Бонда, – не могу сдержать улыбку.

– А это я еще ничего не начинал, – хмыкает он. А потом неожиданно серьезным голосом добавляет: – Нам нужно поговорить кое о чем, Планетка. И… я сказал жене, что подаю на развод. Во вторник несу заявление.

Я крепко сжимаю губы, почти до мелкого нервного тика в уголках рта.

Наверное, пауза, за которую я успеваю воскреснуть и умереть снова, затягивается, потому что на голос у Меркурия, когда он спрашивает, все ли в порядке и куда я пропала, очень взволнованный.

– Да, все хорошо, – говорю деревянными губами, и медленно сглатываю, чтобы ничем себя не выдать.

Никогда, даже в своих самых смелых мечтах, я не заходила так далеко.

Точнее – я никогда не думала о будущем, в котором мы каким-то чудесным образом можем быть вместе. Больше степени потому что все эти годы считала его мертвым и оплакивала каждый день своей никчемной жизни. Но и потом, когда правда вскрылась, все равно не разрешала себе думать о нем как о моем любимом мужчине. Потому что он перестал им быть, когда стал чужим мужем и отцом сына от другой женщины.

– У меня немного нервы перед спектаклем, – пытаюсь как-то оправдать свои постоянные паузы.

– Повтори, где и когда мы встречаемся, – требует Максим и я узнаю в его голосе прежние безапелляционные нотки. Это немного успокаивает – по крайней мере, несмотря на годы врозь, я до сих пор узнаю в нем своего Меркурия. Даже если теперь у него седина и чуть хрипит голос, словно от хронической простуды.

Я послушно повторяю его указания.

– Ты придешь?

– Приду.

– Обещаешь? – Он чертыхается на том конце связи и добавляет как будто сквозь зубы: – Нам нужно о многом поговорить. Я должен… Ты должна узнать…

Почему мне кажется, что он слишком сильно нервничает?

– У тебя все хорошо? – Не успеваю задать вопрос, как где-то вдалеке раздается первый звонок.

– Тебе пора? – Меркурий тоже его слышит. – Не хочу тебя отпускать. Пиздец как боюсь, что ты снова исчезнешь. Просочишься у меня сквозь пальцы как песок.

– Я здесь… Меркурий. Я никуда не пропаду.

Хочу так много ему сказать. Что я выплакала по нему все слезы. Что моя душа не знала покоя ни днем, ни ночью. Что только снова встретившись с ним, вдохнув его запах, я осознала, какой пустой и бессмысленной была моя жизнь.

Что я чуть не стала монстром, выдумав себе «очистительную миссию».

Мысль об Олеге приходит вовремя, даже если это звучит максимально странно, потому что я должна не терять трезвость мысли, если хочу, наконец, вырваться из этого порочного круга.

«Забери меня из лабиринта, Меркурий!» – мысленно кричу в телефон изо всех сил.

– Вероника Александровна! – слышу из-за двери голос Стёпы и он пару раз настойчиво дергает ручку. – Звонок уже! Вас все ищут!