Текст книги "Солги обо мне. Том второй (СИ)"
Автор книги: Айя Субботина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 47 страниц)
Глава сорок вторая: Юпитер
Глава сорок вторая Юпитер
Я надеялся, что ребенок все-таки не выживет.
Все на то указывало, но после экстренной реанимации он все-таки выкарабкался, зато Ника провела под присмотром врачей больше десяти дней и только сегодня меня уверили, что ее состояние стабилизировалось достаточно, чтобы больше не поднимать вопрос о сохранении ее жизни.
Честно говоря, я испугался.
Поймал себя на мысли, что вдруг оказался совершенно не готов к тому, что она все-таки сможет меня бросить. Бросить таким способом, против которого я оказался совершенно бессилен. Потому что я не был готов терять ее сейчас.
– Ты меня под статью подводишь, – говорит Тамара, пока мы сидим в машине где-то у черта на рогах. – Есть в этом мире вещи, которые ты не готов сделать ради того, чтобы доказать свое?
Я не собираюсь ей отвечать.
Не удостаиваю ее даже взглядом, потому что она точно такое же дерьмо, как и я, если не хуже. По крайней мере, это не я укладывал в могилу двух мужей и нашел способ избавиться от третьего, который точно нельзя назвать законным.
– Что ты собираешься делать… потом? – Тамара затягивается и, когда я осаживаю ее злым взглядом, фыркает и выходит из машины.
Ненавижу табачную вонь в салоне авто, который должен пахнуть только дорогим кожаным салоном. Бросаю взгляд на часы – без четверти десять. Опаздывают. Появляется неприятный зуд где-то в районе копчика.
Может, это ловушка?
– Она будет задавать вопросы, – не унимается Тамара.
– Ты уверена в своей подруге? – Ее болтовня и размышления меня абсолютно не интересуют. Не будь я зависим от нее сейчас – уже бы давно послал на хуй и оставил прямо здесь на обочине.
Тамара приподнимает бровь с таким выражением лица, будто я спросил, не лесбиянка ли она.
Ок, будем считать, что это достаточно убедительный ответ.
Тем более, что дергаться уже поздно – из-за поворота выныривает свет фар приближающегося автомобиля. Но все равно на всякий случай держусь начеку.
Ее подруга – здоровая белокурая бабища с таким же, как у карася, тупым выражением лица – идет прямо к нам, держа в руках большой сверток. Уговор был такой, что она просто передаст его Тамаре, а та передаст сумку с деньгами. Простая схема, известная еще со времен гангстерских фильмов, только теперь я тоже ее часть.
Когда врачиха подходит слишком близко, я делаю предупредительный сигнал.
Просто не хочу, чтобы между нами был зафиксирован факт передачи младенца, хотя, как бы я ни пытался себя успокоить, при желании связь между нами можно легко раскопать. Черт, если бы тогда у меня было чуть больше времени, я бы придумал что-то поинтереснее, заткнул все лазейки. Но в той клинике Ника лежит не под своим реальным именем – эта услуга для «особенных клиентов», которые не хотят придать огласке болезни с башкой у своих родственников.
Даже в полутемноте мне хорошо видно выражение ее лица – холодное и злое, с опущенными как у рыбы уголками рта. Как будто чтобы нарочно испытать на крепость мои яйца, делает еще пару шагов, и я в ответ снова сигналю – длинно и жестко. И на всякий случай завожу мотор.
Тетка нервно сует Тамаре сверток, хватает сумку за ремешок и быстро прячется в машину. Только спустя пару минут, когда от ее присутствия не остается даже следа, Тамара возвращается в машину.
– Даже не посмотришь покупку? – спрашивает голосом человека, которому явно надоело жить. Хорошо, что мой злой взгляд надолго отбивает у нее желание чесать языком.
Я отвожу ее домой.
Все это время из свертка не раздается ни звука.
По пути заезжаю в офис, где меня уже ждет пара крепких ребят, которых я уже брал на особенные «свидания» с чуваками, с которыми так или иначе приходится иметь дело всем, кто пытается плавать в мире больших денег. И не только плавать, но и достаточно глубоко и уверенно нырять, чтобы питаться наравне со всеми. Эта парочка зарекомендовала себя наилучшим образом. Так что можно смело брать их на еще одно «важное свидание» – с бывшим друганом.
О том, что Сабуров живет в квартире, в которой я нашел Нику, я успел выяснить сразу после того, как спрятал Нику в «санаторий». Решил подстраховаться, узнать, чем и как теперь живет это чмо, чтобы понимать, к чему готовиться. Поднял кучу знакомых, собрал кое-какие сплетни, без которых в нашем мире даже обделаться нельзя. Но кроме того, что он херово выглядит, особо ничего не нарыл.
Я знал, что рано или поздно он попытается добраться до Ники – не просто же так он наводил справки о ее семье и даже достал ее мать. Хорошо, что сразу после этого визита тупая курица позвонила мне и пересказала все слово в слово. Вплоть до того, что я издевался над Никой и мучил, и прочее, от чего у старой пизды волосы встали дыбом.
Несколько дней, пока врачи пытались вытащить Нику с того света, я ломал голову, как изолировать их друг от друга, а потом, вдруг, понял, что все это время ответ лежал на поверхности. По крайней мере, хотя бы какое-то время я смогу держать их на расстоянии друг от друга. А потом, когда все страсти улягутся и пройдет какое-то время, все это уже не будет иметь значения. Хотя, возможно, тогда я созрею достаточно, чтобы самостоятельно избавиться от Ники без сожалений и даже с чувством некого облегчения.
Сучка! Насколько все было бы проще, если бы я не был так от нее зависим. По причинам, которые не могу объяснить сам себе.
Когда до дома Сабурова остается пара кварталов, я еще раз прокручиваю в голове все подробности плана, чтобы в решающий момент ничего не испортить невнятным бормотанием. Нужно просто вспомнить, как запросто он пиздел, глядя мне в глаза – и про то, что не нашел Нику, и когда пустил по ложному следу, чтобы выиграть время и спрятать ее. А до того? Бля, когда они успели спеться? В какой момент я проворонил начало их связи?
Хотя, если хорошенько покопаться в прошлом, сложить все те звоночки, которые я замечал, но которых никак не мог понять, то получается, что они могли быть знакомы еще до того, как я ее встретил. Но… наверное, расспрашивать его об этом сейчас – не самая лучшая затея. Тем более, нам и так будет о чем поговорить.
В тот день, когда родила Ника, в том «санатории для людей с особенными потребностями» одна из пациенток все-таки не выдержала бренности бытия и отправилась в лучший мир вместе с ребенком в животе. Правда, ему было всего семь месяцев (так мне рассказала Тамара, потому что я предпочитаю быть в курсе всех подробностей, чтобы понимать, где могу «влететь»), но для кремации он вполне подошел. Таким образом, именно этот плод записали как нашего с Никой «мертворожденного сына», а выблядка Сабурова оформили как ребенка той двинутой дуры. И даже документ оформили по всем правилам, со всеми выписками и фамилией Макса в графе «отец». Удивительно, как много можно сделать, если есть деньги, связи и понимание, как именно разыграть карты: кого-то похоронить, кого-то воскресить. Ну и, в конце концов, если кто-то может через левые конторы оформляет миллионные кредиты и выселяет жильцов из их законных квартир, моя «история» вообще детский лепет.
Ладно, самое время вернуть пидару его «подарочек», о котором я не просил.
Глава сорок третья: Венера
Глава сорок третья: Венера
Когда-то я думала, что пережить большее горе, чем потеря любимого человека, просто невозможно. Что это апофеоз всей боли, которая только может существовать в мире, концентрат яда такой силы, что те, кто смогут его перебороть, выйдут из этой мясорубки такими сильными и закаленными, что уже никогда и ни перед чем не согнуться.
Тогда я еще не знала, что такое потеря ребенка.
Маленький комочек жизни, который рос внутри все эти месяцы, который был единственным смыслом в жизни и ради которого я заставляла свое сердце биться. Практически в буквальном смысле. Я видела его – лежащего на медицинской перчатке. Такого крохотного и беспомощного, совершенно… беззащитного перед миром, который сделал все, чтобы не дать ему жить.
Или это сделала я?
Часть моей жизни снова исчезает в черной дыре безвременья.
Я прохожу долгую реабилитацию, как мне говорят, после клинической смерти. Будто бы мое сердце остановилось на целых сто пятьдесят шесть секунд – и только героические усилия врачей смогли снова его запустить. Еще одна непонятная аллюзия, которую я вынашиваю в себе, словно математик – задачу века. По этой земле ходит столько людей, жизнь которых обрывается в самые счастливые и радостные моменты их жизни, а меня, сломанное существо, снова и снова, и снова возвращают обратно. Как будто есть какая-то высшая мера боли страданий, которых я еще не достигла, но по рассуждению Вселенной обязана достигнуть.
На улице уже июль.
Теплый и дождливый. Залитые солнцем дни меняются затяжными ливнями по ночам. Я теперь так плохо сплю, что смотреть на узоры от дождевых капель по стеклу – практически, единственное мое развлечение.
Олег снова перевез меня под присмотр других врачей. Кажется, ему доставляет особую садистскую радость наблюдать за тем, как люди в белых халатах выкапывают из меня остатки жизненных сил и пытаются перенастроить проводки в мозгу, чтобы из унылой сломанной куклы я превратилась в потешную зверушку. Не доставлять ему такой радости – мой единственный способ сопротивления.
Та белокурая врач сказала: «Он бы все равно не был полноценным». Видимо, в ее рациональном мозгу эти слова должны были как-то облегчить мое материнское горе. Помню, как мозг понимал, что отвечать ей не нужно и вступать в разговоры тоже, а потом вдруг уже вишу на ней, как сумасшедшая, и с диким криком пытаюсь выцарапать ее холодные глаза. Кажется, это стало последней точкой, после которой Олег решил подыскать для меня более «комфортное» (так он это объяснил) место.
– Мне кажется, сегодня у вас хорошее настроение, Вероника, – говорит мой мозгоправ – моложавый мужчина пухлой комплекции, от которого всегда пахнет йодом и бинтами.
Наверное, это жутко дорогая нишевая парфюмерия, но каждый визит к нему ассоциируется у меня с долгой очередью в детской поликлинике, когда я была очень болезненным ребенком – и мама часто таскала меня по врачам в поисках очередного «диагноза».
– Вам кажется, – спокойно отвечаю я.
Что бы там они не думали, какие бы приказы Олега не отрабатывали, одно мне известно наверняка – я не сумасшедшая. И все те вещи, которые пыталась сделать – делала совершенно осознанно, а не по велению шепота в голове.
– Ну вот, – доктор улыбается и записывает что-то в свой большой кожаный блокнот, – вы определенно идете на поправку. Что думаете о выписке?
Я безразлично киваю, даже особо не понимая, должно ли это означать согласие или нет.
Сегодняшний сеанс был коротким – всего минут тридцать вместо привычных полутора часов. И сегодня он даже не пытался вытащить из меня признание о несуществующих детских травмах. Но раз сам спросил, наверное, поступила новая разнарядка от Олега на тему того, что со мной делать дальше.
Неужели Олег решил забрать меня домой?
– Я думаю, Вероника, вам давно пора на выписку.
Доктор говорит это так воодушевленно, что на мгновение внутри меня появляется мысль о том, чтобы на ходу сочинить какую-то дичь и выдать ее за очередной «симптом». Но потом я вспоминаю, что здесь не считают меня сумасшедшей – здесь просто лепили из меня дуру, пока это было нужно. Очевидно, теперь в этом нет необходимости.
Пока думаю об этом, доктор участливо кладет ладонь мне на колено и сжимает пальцы, как будто пытается «пожать» его в знак добрых намерений.
Меня триггерит.
Именно это слово почему-то сразу приходит на ум. Услышала его в какой-то умной передаче и, кажется, оно обозначает слишком резкую реакцию на действия, которые не несут в себе ничего плохого, но для человека с триггером являются отсылкой к какой-то его психологической травме.
Я уже поняла, что мои травмы – это касания.
Мужские касания и даже в некоторой степени мужские знаки внимания.
Доктор только дотронулся, а моя внутренняя пружина сжимается до упора и так же резко распрямляется, заставляя вскочить на ноги, словно ошпаренную.
– Вероника, я просто… – Он выпучивает глаза – и за стеклами очков они становятся гротескно большими. – Ничего такого…
Доктор резко срывается с места и несется до двери, чтобы открыть ее настежь.
Я обхватываю себя руками, бормочу какие-то спутанные слова благодарности и пулей выбегаю в коридор. Только добравшись до конца, где в тупике обустроен маленький зеленый уголок, чувствую себя в определенной безопасности. Здесь поблизости никого нет, кроме «женщины в черном» – ее так все называют. Она здесь постоянно гуляет, может часами напролет ходить от стены в стене, между которыми всего метра четыре расстояния.
И ей, как обычно, ни до кого нет дела. Даже сейчас она вряд ли осознает мое присутствие, но я все равно подвигаюсь ближе к окну. Здесь они хотя бы не зарешечены.
Мне противны любые прикосновения.
Потому что любой физический контакт возвращает меня сначала в тот день, когда Олег выстрелил в меня из ружья, а потом, когда меня искромсали между ног, чтобы достать ребенка.
Моего маленького Марса.
Которому не хватило сил бороться с жесткостью этого мира.
Я не хочу плакать и в последнее время практически не делаю этого, но каждый триггер всегда заканчивается истерикой. Приходится держать себя в руках во всех смыслах этого слова. Я так крепко цепляюсь пальцами в плечи, будто только это удерживает мое тело от того, чтобы развалиться на кусочки пазлов.
Нужно переключиться на что-то другое до того, как меня снова под руки утянут в палату.
Что там говорил доктор? Мне уже можно на выписку?
Мысль о том, чтобы снова быть рядом с Олегом, заставляет притронуться к оконному стеклу. Надавить на него пальцами. Здесь двойной стеклопакет, пробить его не получится, разве что посчастливиться раздобыть кирпич или стальную трубу.
Но, может быть…
Надавливаю пальцами и вдруг слышу из-за плеча:
– Сдаешься?
Голос настолько не выразительный, что я сперва принимаю его за мужской и инстинктивно прячу руку за спину, думая, что меня «застукал» кто-то из санитаров. Только потом соображаю, что это «женщина в черном». Она продолжает монотонный челночный ход от стены до стены, но поблизости кроме меня больше никого нет. Значит, и разговаривает она со мной.
Или с кем-то в своей голове?
Я отодвигаюсь от окна на пару шагов.
– Выход – это для слабаков, – продолжает «женщина в черном». На ней неизменный черный кардиган и узкие спортивные штаны с Мики Маусом. – Давай, улетай, если слабачка.
– Слабачка, – даже не собираюсь отрицать очевидное.
Я так измучилась за последний год, что истощила все внутренние резервы. А ведь когда-то тоже считала такие мысли признаком сломанных внутренних опор. Но во мне их действительно не осталось. Ни одной, хотя я пыталась убедить себя, что жизнь прекрасна даже когда из нее забрали все радости.
– Сделай им приятно, вперед! – Женщина подходит к «моей» части коридора, машет рукой в сторону окна и снова разворачивается. – Чтобы они думали, что сломали тебя и радовались, пока ты будешь гнить в могиле.
Она сейчас о чем-то своем, но…
Я потихоньку выныриваю из своего темного омута. Всплываю на поверхность как бегемот из зоопередачи и осторожно втягиваю воздух. Он даже по вкусу какой-то другой.
Если бы Олег хотел от меня избавиться, у него был миллиард способов сделать это быстрее, раньше и безопаснее. Я несколько недель провалялась в реанимации и уж тогда-то меня было проще простого отправить на тот свет. Но он не сделал это. Потому что даже у мерзкого монстра есть слабость, и его слабость – это я.
– Они все только и ждут, когда мы сложим лапки и облегчим им жизнь, – продолжает бормотать моя неожиданная собеседница. – Ждут, что мы сами уйдем и облегчим им жизнь. Поэтому и ломают нас, чтобы выйти чистенькими из воды. Они же не при чем, это ведь был наш выбор.
Она не смотрит на меня, как будто разговаривает с невидимым спутником, который ходит рядом, словно приклеенный. Только иногда поворачивает голову словно на звук голоса, которого не существует. Странно, но, несмотря на безумный вид этой женщины, ее странное поведение и то, что она изредка замирает у одной из стен, чтобы воровато потереть ее пальцем, она все равно выглядит почти нормальной. Во всяком случае, ее слова звучат на удивление трезво.
Если я сейчас сломаюсь, легче будет только мне. А Олег? Он, конечно, разозлится, что у него отняли любимую игрушку, но как долго? Неделю? Месяц? А потом найдет новую жертву и будет делать с ней все то же самое, что сделал со мной. Или от злости найдет способ снова измываться над моей семьей. После всего, что он со мной сделал, я точно знаю – это чудовище ни перед чем не остановится. Он способен на самые ужасные вещи, но самое страшное – они ему по силам. По карману. По возможностям.
У кого есть деньги и связи, тот в наше время может все.
Даже присвоить себе жизнь и свободу другого человека.
Интересно, если бы он тогда убил меня, как долго длилось бы судебное разбирательство? Сколько дней, связей и долларов ему понадобилось бы, чтобы доказать, что на самом деле я была не в себе и решение свести счеты с жизнью?
Почему-то в моей голове маячит цифра в пару недель.
Потому что это чудовище идеально вписалось в общество людей, которые уверены, что маргиналы, жертвующие миллионы на благотворительность, целующие на камеру детишек и рассказывающие, что добро победит все трудности, не могут быть злодеями. Потому что злодей – это Черный дракон, а не Сияющий рыцарь.
– Жить им назло, – продолжает бормотать женщина – и на этот раз мы все-таки пересекаемся взглядами.
У нее совершенно осмысленный взгляд.
Может, она и правда в чем-то не дружит с головой, но, по крайней мере, сейчас я чувствую ее более разумной, чем я сама.
– Выберись отсюда, – заговорщицки шепчет она, – освободись из этих стен и сделай так, чтобы они пожалели, что обходятся так со всеми нами. Если хотя бы один говнюк заплатит…
Не верю своим глазам, но эта не_сумасшедшая «сумасшедшая» подмигивает и едва заметно кивает. А потом снова втягивает голову глубоко в плечи и продолжает свои бессмысленные метания. Она снова что-то бормочет под нос, но в редких обрывках внятных фраз, которые удается разобрать, уже нет ни слова про возмездие – только рецепты пирогов, теории о глобальном потеплении и разговоры с «невидимыми» родственниками.
В коридоре появляется санитар – один из тех громил, которые здесь иногда ходят, чтобы одним своим видом усмирять даже попытки о «мятежах». Я демонстративно скрещиваю руки на груди, делаю пару шагов от окна и жду, пока он перестанет на меня таращиться. Только потом снова фокусируюсь на яркой зелени за стеклом.
На тепле, которое чувствую даже через эти холодные стены.
На шуме листьев, которые треплет ветер.
На запахе мести, который уже витает в воздухе. Делаю глубокий вдох и чувствую, как впитываю что-то новое буквально кожей.
Я могу уйти, но Олег останется и будет продолжать делать то, что уже делает. Он просто заменит одну куклу другой. Погорюет пару недель и отыщет новую жертву, потому что на его идеальную маскировку «ведутся» все без исключения женщины.
Но если я не дам ему сломать себя сейчас, выжду время, все продумаю и подготовлюсь…
– Вероника Александровна? – мои внезапно ожившие мысли перебивает голос медсестры. – К вам посетитель.
«Посетителями» они называют всех, избегая упоминать имена и фамилии.
Но я знаю, что здесь меня навещает только один человек – Олег. Уверена, для моей семьи он придумал максимально правдоподобную историю о том, как отчаянно сражается за мой «душевный покой», как много, очень много денег вкладывает в то, чтобы вернуть мне вкус к жизни и прочую сладкую хрень, в которую с таким восторгом верит моя мать.
Пусть верит. Лучше так, чем разрушать мир ее иллюзий о том, что хотя бы одной из ее дочерей удалось устроиться в жизни. Не хочу, чтобы она знала цену ее хорошей жизни и выздоровления Кости. В конце концов, я сама так решила.
И замуж за Олега тоже пошла добровольно.
– Вероника Александровна? – Медсестра выразительно таращиться на меня с немым вопросом в глазах.
Я киваю и послушно иду за ней.
Сегодняшний день нужно отметить в календаре как дату моего нового рождения.
Глава сорок четвертая: Венера
Глава сорок четвертая: Венера
Олег, в своей любимой позе, заложив ногу на ногу, сидит на диване в комнате ожидания.
Может, это просто инстинкт самосохранения, но сегодня, снова оказавшись с ним один на один в четырех стенах, я уже не так сильно чувствую его подавляющее присутствие. Хотя все равно стараюсь держаться на расстоянии, занимая место у окна напротив. Так нас разделяет несколько метров, и сюда почти не распространяется запах его нишевого парфюма, который вызывает у меня приступ головной боли.
– Здравствуй, – говорю первой и плотнее закутываюсь в тонкую кофту.
На улице лето в разгаре, но я все равно постоянно мерзну. Особенно ночью, когда получаю новую порцию лекарств, поле которых могу с трудом пошевелить пальцами. Слава богу, в последнее время их дают совсем мало и не каждый день.
– Хорошо выглядишь, – стандартное от Олега.
Я собираюсь, как всегда, ответить ему ироничным смешком, но вспоминаю, что теперь у меня другой план. И что другая-Я должна больше не совершает ошибок. А только смотрит и учится.
Учится у монстра, как стать им.
– Спасибо, – выдавливаю вежливость, – мне дают меньше таблеток.
Олег великодушно улыбается, даже не скрывая, что знает о содержимом моей медицинской карты и моих «назначениях» намного больше меня самой. Уверена, мой личный мозгоправ отчитывается ему строго раз в неделю.
Если меня перевели на более щадящий режим, значит, Олег соскучился по моему присутствию рядом. Не нашел кого мучить? Или нашел, но это не так интересно?
– Как ты себя чувствуешь? – Он не меняет вальяжную позу, но становится более заинтересованным, чем когда я только вошла. – Твой лечащий врач говорит, что у тебя огромные успехи.
Что бы это могло обозначать в переводе на человеческий? «Мне сказали, что ты стала тихой и кроткой, не наложишь на себя руки»?
– Я хорошо сплю, – говорю первое, что приходит на ум. – И аппетит появился.
Мой мозгоправ всегда начинает наши встречи именно с этих вопросов.
– И румянец, – добавляет Олег и медленно поднимается, расправляя полы пиджака.
Слава богу, не спешит подходить вплотную, хотя я бы предпочла, чтобы он и дальше сидел на диване и не вторгался в мое личное пространство. Но над самообладанием мне еще работать и работать.
– Возможно… – Он так старательно затягивает паузу, что это невозможно не заметить.
– Я хочу, чтобы ты забрал меня отсюда, – говорю, набравшись силы посмотреть прямо ему в глаза.
На секунду кажется, что вместо головы у него страшная бычья маска, но стоит моргнуть – и иллюзия пропадает. Но даже если теперь он похож на обычного человека, я все равно не могу отделаться от мысли, что передо мной ужасный минотавр из лабиринта.
Всему виной та книга.
В некоторых вещах она показалась почти автобиографичной.
– А ты уверена, что уже готова? – Олег только немного наклоняется вперед, как будто продолжает проверять меня на стойкость. – В прошлый раз мы кое о чем договорились, а в итоге ты меня наебала. Дважды.
Он о беременности.
И о том, что я стащила телефон.
– А я, прошу заметить, честно выполнил все твои условия. Вытащил из могилы мелкого засранца, купил дом твоему бедному выводку, закинул бабла любимой теще, чтобы она ни в чем себе не отказывала. А что получил взамен? Черную неблагодарность.
Это прозвучит ужасно, но… по его больной логике, он абсолютно прав.
Как в том стихотворении: «Ты хороший, я – плохая…»
И, конечно, Олег сделает все, чтобы вдолбить мне в голову чувство вины, раз уж не получилось взять меня одним только страхом. Будет капля за каплей отравлять мою кровь, убивая во мне личность, пока не получит послушную марионетку. И когда это случится – это станет началом моего конца, потому что я стану точно такой же как и все те куклы, которых он может получить в любое время в любом количестве.
– Не уверен, – продолжает он, – что так уж заинтересован в нашем дальнейшем… сотрудничестве. Извини, что в отношении тебя мне противно произносить «отношения».
Я мысленно посылаю его куда подальше, а вслух говорю:
– Справедливо.
Ведь именно это он хочет услышать.
И все наше «сотрудничество» отныне будет балансировать на грани между моей покорностью и моим сопротивлением.
Если, конечно, мы до чего-то договоримся.
Хотя, у меня остался последний неразыгранный козырь.
То, что Олегу могу дать только я. То, что он всегда от меня хотел.
И по счастливому стечению обстоятельств – это единственное, что сможет помочь мне жить.
– Я вернусь на сцену, – говорю я и безошибочно угадываю триумф в его мгновенно расширившихся зрачках. – Стану Примой. Все, как ты хотел.
Он может получить любую женщину. Любая купится на это звериное обаяние, на деньги, на умение сделать «красиво» и дорогие подарки. На поездки, на харизму. На умение трахаться, чего уж там.
Проблема в том, что ему не нужна любая.
А где он еще найдет приму, которая бы отвечала всем его барским замашкам?
– Уверена, что сможешь, девочка?
Олег протягивает руку и ласково закладывает прядь мне за ухо. Я запрещаю себе даже думать о том, чтобы отстраниться. Просто принимаю его «ласку» как неизбежность, с которой придется смириться.
«Они только и ждут, когда мы сложим лапки…» – снова и снова крутятся в голове слова той женщины.
Не дождется.
Я больше не дам себя сломать. Даже если ради этого придется научиться бегать босиком по стеклу. Даже если придется с улыбкой ходить по раскаленным углям. Даже если ради этого придется заново учиться танцевать на сломанных костях.
– Я все могу, – говорю спокойно и уверенно. Потому что ровно в эту секунду перестаю сомневаться в правильности своего решения.
У меня больше ничего не осталось.
И никого.
Но я должна жить, чтобы однажды найти способ обезглавить этого монстра. Рано или поздно даже минотавр из страшной легенды захочет спасть, отложит в сторону свой страшный топор и закроет глаза. И в ту минуту я буду рядом, чтобы проткнуть его черное сердце и избавить мир от этой твари.
– Мне нужны гарантии, – холодно отсекает Олег. От его прежнего «теплого» настроения не остается и следа. Он снова абсолютно холоден и черств, и, если бы вдруг ему захотелось прямо сейчас вернуть мне шею – меня бы это совершенно не удивило. – Железобетонные гарантии, девочка, что ты не попытаешься снова сбежать. Что рядом не появится очередной смазливый ушлепок, с которым вы споетесь и на пару снова захотите меня поиметь. Чтоб ты знала, – Олег нервно дергает уголком рта, – мне очень, очень, очень не понравились оба предыдущих раза. И единственная причина, по которой ты до сих пор цела и даже почти здорова – мое лояльное к тебе отношение. Кстати, удивительное даже для меня самого.
Здорова? Жива?
Где-то на задворках моего сознания члены траурной процессии, несущие на кладбище гроб с телом прежней беззаботной Веры, хором крутят пальцем у виска. А то, что сейчас стоит перед ним и прикидывается мной, определенно не_здорово. С другой стороны, если Олег думает, что дела обстоят именно так – значит, не такая уж я плохая актриса. И все же нужно оттачивать мастерство. Довести его до автоматизма. Улыбаться, когда это будет максимально эффективно, морщить нос, когда нужно, заискивающе смотреть ему в глаза время от времени, чтобы со временем не приходилось оглядываться на каждый шаг. И чтобы Олег, уверовав в победу, вернул мне телефон, автомобиль и личного водителя.
Вот уж не думала, что в жизни придется учиться еще и этому.
– Какие ты хочешь гарантии? – лучше спросить прямо, что он хочет и как он хочет. Потому что у моего мужа гарантировано уже готов список. Как показала практика, он никогда ничего не делает просто так. Даже в день нашего знакомства он наверняка распланировал наперед все наши отношения.
Олегу нравится такой поворот дел.
Он даже милостиво награждает меня еще одной «ласковой» улыбкой. Если бы я не знала его настоящего, то могла бы поверить, что меня простили.
– Я больше не хочу слышать, что ты не будешь танцевать, – жесткость его слов резко контрастирует с добродушным выражением лица. – Я брал в жены звезду, а не хромую лошадь.
Киваю, соглашаюсь.
В конце концов, танцы – единственное, что у меня осталось. Если возвращение на сцену не вернет мне силу и тягу к жизни – это не сделает никто и ничто.
– Я хочу видеть рядом улыбающуюся женщину, которая всегда будет мне рада, которая не заставит за себя краснеть. И… не будет отказываться есть устрицы, если я буду их заказывать.
Медленно еложу языком во рту, вспоминая их неприятный соленый вкус и скрип на зубах скользкой желатинистой плоти. И киваю еще раз.
– И… – Он снова выдерживает театральную паузу, как будто за нашей мизансценой наблюдает тысяча искушенных зрителей, и он боится сыграть слишком плохо. Поворачивается спиной, делает пару шагов изображая солдатский шаг, а потом усаживается обратно на диван, чтобы смотреть на меня подчеркнуто уничижительным взглядом снизу вверх. – Вопрос наших общих детей закрыт и никогда не будет подниматься на повестке дня. Я хочу, чтобы ты приняла все необходимые медикаментозные меры, чтобы исключить любую возможность когда-либо в будущем снова залететь. Извини, но меня абсолютно не вдохновила перспектива стать рогатым папашей чужого наебыша.
У меня уже был один ребенок, которого видела ровно тридцать секунд, за которые он так и не заплакал. Любые мысли о детях вызывают у меня такую сильную боль, что по сравнению с ней даже сломанные кости кажутся только досадным зудом. А дети от Олега… Наверное, если бы он выставил обратное условие, именно оно стало бы для меня самым невыполнимым.
– Я больше не хочу детей, – соглашаюсь я.
– Уверена? – прищуривается Олег.
– Абсолютно. Если в доказательство мне нужно вырезать матку или перевязать трубы, или что-то еще – пожалуйста. Я согласна.
Он доволен. Он определенно доволен, потому что впервые я вижу его искренне потирающим ладони от предвкушения.
– А взамен…? – тянет он.
– Я хочу танцевать, – пожимаю плечами. Уничтожить его я хочу еще больше, но это все равно неосуществимо, пока я не могу самостоятельно ходить и не избавлюсь от его круглосуточного надзора. Но когда я снова вернусь на сцену – а я туда обязательно вернусь – все будет по-другому. – Я хочу снова стать балериной, хочу вернуться на первые заголовки газет. Но одного моего таланта и упорства недостаточно. Нужна новая реабилитация, лекарства, процедуры. Возможно, новая операция. Возможно, даже, несколько. Без твоих денег ничего не получится.
– Наконец-то ты это признала. – Он как будто даже рад, что впервые за все время наших отношений я озвучиваю зависимость от его кошелька. – Теперь мы оба знаем, что моя строптивая хромая девочка на самом деле та еще корыстолюбивая сука.
