Текст книги "Солги обо мне. Том второй (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 47 страниц)

Глава семьдесят третья: Венера

Глава семьдесят третья: Венера

Правду говорят, что у бога на нас свои планы, потому что в моем сценарии развития событий такой сюжетный поворот не был предусмотрен даже в графе «очевидное-невероятное». Я хотела просто забрать своего сына, и никогда не видеться с женщиной, от одного вида которой внутри меня поднимается волна чего-то настолько темного и мерзкого, что становится противно от самой себя.

По дороге я несколько раз прокручиваю в голове варианты развития разговора и не один из них мне не нравится. Меркурий говорил о разводе? Возможно, каким-то образом всплыло мое имя, хотя после моего возвращения мы с ним ни разу даже толком не оставались наедине, чтобы она могла всерьез винить меня в их семейной трагедии. Хотя, кто его знает, что может находиться в голове женщины, которая решила во то бы то ни стало сохранить семью.

Когда Вадим притормаживает возле студии и я выглядываю в окно, то в глаза сразу бросается стоящий неподалеку темный внедорожник, рядом с которым прохаживается женщина, которую я уже видела на фото с моим сыном. Я прошу Вадима не бежать открывать мне дверь и пару минут просто наблюдаю за ней, пытаясь угадать, что именно у нее на уме. Почему-то она не происходит впечатление истерички, способной закатать скандал уровня заголовков первых полос городской прессы. С другой стороны – о чем еще нам разговаривать?

Из машины выхожу вооруженная железобетонной уверенностью, что куда бы не повернул разговор, что бы мы в итоге друг другу не сказали – я не выйду из себя и не позволю дать повод упрекнуть меня в неадекватности. Может, как раз за этим она и приехала? Выставить меня истеричкой, неспособной позаботиться о ребенке?

Она как будто чувствует, что я приближаюсь, потому что резко поворачивается на пятках и всматривается в мою неуверенную походку. Мне пришлось напялить очки а ля «стрекоза» и спрятать лицо в глубоком капюшоне, потому что никакой тональный крем все равно не скроет то, что Олег со мной сделал. Поэтому, когда подхожу к ней на расстояние разговора, она прищуривается, пытаясь рассмотреть меня ближе. Мгновение борюсь с собой, а потом медленно снимаю очки и делаю еще шаг вперед, чтобы она наверняка рассмотрела, на что я сегодня похожа.

Она отшатывается.

Я злорадно усмехаюсь.

У нее совершенно заурядная внешность. На фото, большинство из которых точно сделаны профессиональным фотографом, хорошо видны дополнительные штрихи, снесенные специально, чтобы сделать ее лицо более выразительным. В реальности ничего этого нет: обычное сероватое лицо с неправильными пропорциями, тонкие губы, широкий подбородок и узкий лоб. Глаза серые, того странного оттенка, который похож на неприятное и сырое туманное утро.

Я знаю, что он ее не любит, потому что у влюбленной женщины горели бы даже такие тусклые глаза. А у Валерии только красные запухшие веки, как будто и для нее прошлая ночь была не самой лучшей в жизни.

– Что? – делаю вид, что не понимаю причины ее реакции.

– Это… ты в порядке?

– Ты ведь не об этом приехала поговорить?

Она мотает головой, явно растерянная.

Я предлагаю ей идти за мной, и через черный ход завожу ее внутрь, в наполовину освещенный узкий коридор, куда за нами еле-еле следом протискиваются и ее охранник, и Вадим.

– Девочкам нужно поговорить, – останавливаю обоих рядом с дверью, за которой начинается коридор с гримерками. Эта парочка мордовороте будет привлекать слишком много ненужного внимания.

Ее охранник упрямо мотает головой.

– Я ее не съем, – предупреждаю еще раз, а когда он снова не реагирует, просто останавливаюсь. – Мне в жизни хватает проблем, кроме тех, которые начнутся, если все мои языкатые коллеги увидят эту свадебную процессию. Так что либо Валерия становится взрослой и самостоятельной, либо до свидания.

Она отводит охранника в сторону и судя по их перепалке громким шепотом, чуть ли не первый раз в жизни оказывает сопротивление. Наверное, я зря так. Если бы что-то подобное было раньше и на месте Вадима был кто-то менее сговорчивый, я бы тоже не смогла отделаться от «эскорта». Но Валерия каким-то образом уговаривает его подождать снаружи, и до моей гримерки мы идем уже только вдвоем.

Заходим внутрь. Я предлагаю запереть дверь изнутри, если она не хочет, чтобы нас постоянно прерывали. После короткого колебания, она проворачивает защелку, осматривается, но так и не решается сесть ни на диван, ни на стул. Просто становится возле окна и выглядывает наружу.

– Полагаю, ты приехала не за тем, чтобы полюбоваться видом из окна, – говорю я и, наконец, откидываю капюшон.

Она заметно бледнеет.

– Прости, что я а ля натюрель – не ждала гостей.

– Это… сделал твой муж? – спрашивает она, сглатывая. Потом дрожащими руками лезет в сумку, достает оттуда пачку салфеток и зачем-то протягивает их мне.

– Это моя лестница, – холодно смотрю на салфетки и, немного поборовшись с собой, сую ладони в глубокие карманы толстовки. – Регулярно ставит мне подножки.

Валерия прячет салфетки обратно, и только после этого я замечаю, что ее лицо изменилось и как будто даже подсветилось изнутри боевым духом. Вот и отлично. Разговаривать с ней по душам как будто мы вдруг с непонятного перепуга стали подружками, я не хочу и не считаю нужным. Это в конце концов вообще нелепо.

– Максим поделился со мной… историей вашего прошлого, – наконец говорит она.

– Рада за ваши доверительные семейные отношения. – Меня как-то сразу, как уставшую лошадь, стегает это ее «Максим поделился со мной». Так и подмывает спросить, за какой по счету чашкой чая они вдруг решили меня обсудить. – А мне, представляешь, он не сказал, что его сын – на самом деле мой.

Ее голова резко дергается вверх, когда я говорю «его сын».

– Да да, – продолжаю, и достаю из ящика припрятанную маленькую бутылку минералки, потому что в горле сухо как в самой мертвой пустыне. – А ты, я вижу, тоже в курсе. Просто удивительно: все вокруг знали, что мой сын жив, но правду мне сказал только сумасшедший ублюдок, который его «похоронил». В этом мире что-то не так с хорошими ребятами.

– Он не твой сын, – сухо рубит Валерия и так я понимаю, что она пришла поговорить именно об этом – о моем сыне, которого она считает своим. – В свидетельстве о рождении записана другая женщина. Там нет никакой Вероники Корецкой.

– А в его ДНК нет ни одной клетки Валерии Сабуровой, – огрызаюсь я, не без удовольствия наблюдая, что мой удар, точно так же как и ее секунду назад, достиг цели.

– Ты отказалась от него! – Буквально на глазах эта домашняя Бетти с американских плакатов шестидесятых, превращается в фурию. – Ты не его мать, потому что мать никогда бы не отдала своего ребенка! Даже мертвого!

– Много мертвых детей ты родила, святоша, чтобы так авторитетно об этом заявлять?!

– Я не могу родить, даже если бы хотела! – Валерия яростно стучит кулаком по подоконнику, как будто именно он – виновник всех ее несчастий.

– Мне все равно. – Я пожимаю плечами, потому что мне правда нет дела до ее личных трагедий. В мире миллионы женщин, которые не могут родить, не могут выносить – они ничем не хуже той, что стоит напротив, и я не собираюсь лицемерить и делать вид, что меня это задевает. – Я заберу своего сына, Валерия. И ты ничего не сможешь сделать. Потому что он – мой. Потому что я его выносила. Потому что мне плевать, если это разобьет тебе сердце. Мне на все плевать. Мне нужен только мой сын.

Она резко подлетает и заносит руку для пощечины, но в последний момент останавливается, споткнувшись на мой прямо взгляд в глаза.

– Правда думаешь, что еще одна оплеуха меня испугает? – Каркающий звук, который вырывается из моих легких, едва ли похож на смех. – Правда думаешь, что можешь меня остановить? Переубедить? Надавить на жалость своей скорбной повестью? То есть, как это вообще было в твоей голове? Думала, придешь, пустишь слезу, расскажешь мне про убогую матку и я отдам тебе сына, как новогодний подарок? Типа: «Да забирай, я себе еще рожу!»

– Ты омерзительна, – шепчет она.

– Да, я омерзительна. И я достаточно чокнутая, чтобы перегрызть глотку любому, кто попытается снова встать между мной и моим ребенком. Правда думаешь, что этот разговор стоит продолжать?

Она отворачивается к окну, крепко, до побелевших костяшек, цепляется пальцами в подоконник. Я вижу, как медленно, на глубоком вдохе, поднимаются ее плечи и замирают так на какое-то время, как будто Валерия не может перевести дыхание и оно застряло у нее горле словно корковая пробка не по размеру бутылки.

Я честно пытаюсь найти к ней какое-то сострадание, но не могу отыскать в себе ничего, кроме раздражения. Почему ее вообще нужно жалеть? Два года она воспитывала ребенка, на которого не имела прав, а теперь прискакала рассказывать, какая она героиня?

«Может, потому что она тоже пытается бороться за него точно так же, как и ты?» – еле слышно говорит слабый голос справедливости.

Ведь именно она была рядом с моим сыном все это время.

– Я много и часто болела в детстве, – говорит Валерия, не поворачивая головы. Ее голос сел до низкого неприятного хрипа. – Мать меня таскала по всем на свете врачам, куда только не ездила и к каким только бабкам не возила. Потом кто-то подсказал ей хорошего специалиста, она отвезла меня к нему, меня долго обследовали, сделали сложную операцию. И только через пятнадцать лет, когда в моей жизни появился хороший мужчина и мы задумались о детях, я узнала, что у таких операций есть небольшой шанс побочных эффектов. И меня угораздило попасть в этот маленький процент.

Она все-таки опускает плечи, но снова вздыхает, на этот раз всхлипывая, как от плохо сдерживаемых слез.

– Все мы в жизни за что-то платим, – дергаю плечами, отодвигаясь в другой конец гримерки, чтобы не чувствовать расползающуюся от нее тоску.

Она – просто одна из немногих таких же обиженных природой женщин. Почему мне нужно жалеть ее больше чем остальных – безликих и безымянных? В отличие от нее, они по крайней мере не претендуют на моего сына.

– Тот мужчина очень хотел детей, – продолжает Валерия. – Вырос в большой семье, всегда мечтал о такой же. Я так и не набралась смелости сказать ему правду и просто ушла, придумав историю о том, что не готова остепениться, хочу еще повыбирать. Сделала максимально больно, чтобы он больше никогда не захотел добровольно появиться на моем горизонте. Ушла в работу, много думала о том, какой теперь будет моя жизнь. Перечитала все форумы, где сидели женщины с такими же причинами бесплодия. Убедилась, что шансов нет и такие, как мы, по божьей задумке, не заслуживают даже на ноль один процент чуда. И я смирилась даже. Подумала, что может быть, когда-нибудь, мне перестанет так болеть.

– А потом появился Максим с маленьким ребенком, которому нужна была мать, – продолжаю за нее.

И от ощущения горечи во рту хочется влить в себя сразу всю бутылку воды. Но это не поможет. Даже если бы я смогла выпить весь Тихий океан.

– Да, – она резко разворачивается и смотрит на меня с нескрываемой ненавистью. – Да, а потом появился он. Долго выбирал няню, долго проводил собеседование. И в конце концов, остановился на мне. И когда я впервые взяла Волчонка на руки, я знала, что он – посланный мне богом ребенок. Мой сын. Даже если его родила и не моя… «убогая матка».

Если бы она внезапно плюнула мне в лицо – эффект от этого был бы не такой мерзкий, как от ее последних слов.

Мой сын.

Посланный богом ребенок.

Я морщусь, потому что ее удар попадает точно в цель. Я как тот страшный дракон из книги, покрытый непробиваемой броней, но с одной маленькой оторванной чешуйкой, под которой совершенно нежное, неприкрытое ничем тело. И она бьет именно туда, прекрасно зная, что последствия могут быть смертельными.

– Он был моим с самого начала. – Валерия нервно лезет в сумку, достает оттуда маленькую коробку, но не спешит отдавать ее мне. – У тебя есть его первые фото? Или, может, запись видео его первых шагов? Как он первый раз самостоятельно сел, как взял в руки ложку? Как первый раз назвал тебя… мамой? Когда это было? Помнишь точную дату? Какое время было на часах?

– Я знаю, что точно не смотрела бы на часы и не бежала к календарю зачеркивать идиотские циферки, – отвечаю так же ядовито и прицельно, как она. И не без триумфа замечаю отзвук боли на ее лице. – А в коробке у тебя что? Первая соска? Испачканный подгузник?

– Воспоминания, которых у тебя уже больше никогда не будет, – снова бьет Валерия.

– В таком случае, положи их в швейцарский банк, потому что очень скоро эта коробка будет единственным, что у тебя останется.

Она сглатывает. Снова и снова, а потом ставит свою «драгоценность» на стоящий неподалеку столик рядом с корзиной цветов.

– Я не отдам тебе Вову, Вероника. Это единственное, на что ты можешь рассчитывать. Я для этого, собственно, и приехала. Не хочу, чтобы у тебя были иллюзии. Потому что это больно – жить в иллюзиях.

Я смотрю на коробку и во мне поднимается еще что-то более глубинное и мерзкое, чем то, что уже всплыло пару минут назад.

Это обычная жестяная коробка от какого-то печенья. Если постараться, можно даже услышать запах печенья с шоколадной крошкой или, может быть, ванильного с корицей, которое когда-то здесь хранилось. На крышке надпись на английском. А внутри… что? Срезанный, по старой традиции, на первый День рождения пучок волос? Детская ложечка, об которую мой сын впервые цокнул зубом? Его самая-самая первая шапочка, крохотная, как будто на гномика? Маленькие носочки из товаров для новорожденных? Распашонка с пятном в форме смайлика от овсяной каши?

Я вспоминаю, каким маленьким он был в тот день, когда его вытащили из моего тела – единственного места, где он был моим и был рядом. Где я его защищала. Как умела. Как могла. Что я могла положить в такую коробку? Перепачканную кровью латинскую перчатку кислотного синего цвета? Крик, которого не случилось?

– Ты с ума сошла?! – орет Валерия, когда я без сожаления беру этот «щедрый подарок» и, не долго думая, выбрасываю его в окно. Она падет с неприятным и громким жестяным звуком, как будто начинает отсчет новой жизни. К счастью – уже не моей, а ее. Той, в которой у нее тоже не будет ничего, и даже коробки. – Ты больная!

Она отчаянно высовывается в окно, и на мгновение мне даже кажется, что рискнет выпрыгнуть следом – всего третий этаж, в конце концов, риск сломать ноги или позвоночник не так уж велик, когда хочешь вернуть любимые побрякушки.

– Если бы ты действительно всем этим дорожила, то не принесла бы мне на откуп, – останавливаю новую порцию возмущений, и она вынуждена закрыть рот. – Ребенок – это маленькая жизнь, а не лошадь, за право на владение которой ты пришла торговаться.

– Поэтому ты его не получишь!

– Ты повторяешься.

– Ты никого из них не получишь!

Она несется к двери, потому что понимает – план не удался, и вместо того, чтобы показать свою силу и запугать меня мнимой несокрушимостью, она вот-вот потеряет даже ту слабую уверенность, с которой пришла.

– Меркурий уже подал на развод? – догоняю ее в спину.

– Кто? – Валерия поворачивается и я вижу ее залитое слезами лицо абсолютно раздавленной женщины.

– Отец моего сына, – объясняю я. Намеренно именно вот такой, отравленной для нее формулировкой. Он может быть миллион раз ее мужем, может быть ее любовником и хоть господом богом, но в нашем с ней споре он – отец ребенка, которого родила я, а не она. – И как, скажи пожалуйста, ты собираешься помешать мне забрать Вову?

Я впервые называю сына по-имени.

Потому что на холодном могильном камне, который я видела лишь однажды, и который все эти годы носила на себе как атлант – небесный свод, тоже написано это имя.

Меркурий говорил, что у них такая семейная традиция – называть именами дедов.

И почему-то, несмотря на весь ужас сказанных нами с Валерией друг другу гадостей, именно это рвет мою душу на части.

– Я… могу многое, – неуверенно говорит она.

– Если бы могла, то не пришла бы сюда со своими беспомощными запугиваниями и жалкими подачками.

И, конечно, она это знает. Как и то, что блеф не удался.

Она останавливается у двери, так и не решаясь провернуть защелку. Где-то там бегают люди, слышу крики и разговоры о том, что кто-то снова потерял пачку, кто-то не вовремя слег с желудком, у кого-то начался грипп и срочно нужна замена. Все это кажется таким мелочным на фоне того, что здесь, в этой маленькой комнатушке с узкими стенами и пятиметровым потолком, две безжалостно уничтоженных жизнь женщины делят то, что делить не хотят. И не могут.

– Если бы я знала, что мой сын жив, – я чувствую, что должна это сказать, – я бы прорыла земной шар до самого ядра, лишь бы только его найти. Я бы никогда не позволила чужой женщине укачивать его, петь ему колыбельные и смотреть, как он делает первый шаг. Но я не знала. Потому что жила в одной клетке с монстром.

Она поворачивает голову и смотрит на меня как будто уже совсем другими глазами.

Уже как будто не стесняясь за синяки и гематомы на моем лице. Людям почему-то всегда неловко это видеть, как будто чужие побои – доказательство их собственного безразличия. Потому что только в такие моменты они начинают понимать, что всегда легче что-то не заметить и что-то «постесняться спросить», но все это – просто роспись под собственной трусостью.

К счастью, мне уже давно все равно до избирательной слепоты посторонних.

А жалость и сочувствие этой женщины мне не нужны вовсе.

– Я не представляю, как смогу… отдать сына, – еле ворочая языком, признается Валерия. Уже не корчит из себя боевую самку носорога. Сейчас она просто такая же сломанная душа, как и я. – Просто не знаю. Как ты это пережила?

– Никак, – отвечаю я. Мнее не нужно задумываться над словами, потому что я до сих пор варюсь в том ужасном дне, когда мне сказали, что мой ребенок – единственное, что осталось от любимого мужчины – ушел на небеса. Каждый мой день с тех пор – это тот самый день, только продолжение у него разное. – Я не жила больше. Просто существовал.

Она сглатывает, прекрасно понимая, что никакого другого ответа услышать не могла.

– Максим сказал, что мне придется смириться.

– Вероятно, Максим прав.

Во мне клокочет противное желание запретить ей называть его по-имени, но я держу при себе эти чувства. Все мы просто пытались выжить. Я схватилась за месть, чтобы усыпить раненную совесть, чтобы обрести хоть какой-то смысл в моей совершенно серой жизни, Меркурий схватился за другую женщину: неказистую, очень странную, но принявшую его сына, подарившую им обоим любовь и заботу. С моей стороны было бы слишком глупо упрекать их обоих в том, что они притянулись друг к другу в поисках тепла. Как там модно говорить? «Заткнули друг другом гештальт».

– Я бы хотела тебя ненавидеть, – бормочет Валерия.

Под многими слоями толстой колючей шкуры, которая ей совершенно не к лицу, отказывается всего-лишь маленькая беспомощная женщина, которая совершила отчаянный, но глупый поступок. Я не могу ее в этом упрекнуть. Будь на ее месте – поступила бы так же. Может даже злее и глупее. Может даже вела бы себя как полная отбитая сука.

– Ненавидь, если тебе станет от этого легче. Ненависть – сильный помощник в вопросах выживания.

Она, конечно, понимает, о чем я. Точнее, о ком.

– А если твой… – Она сглатывает, как будто подавилась неудачным словом. – Если этот человек снова попытается причинить вред Вове? Ты об этом подумала? Он ведь… наверное… способен на страшные вещи.

– К счастью, я тоже на них способна, – улыбаюсь максимально расслабленно, но она все равно отшатывается к двери, как будто увидела оскал смерти. – Он больше никогда не причинит вред мне или моему сыну. Иначе я просто его убью. И никто и никогда не найдет его на этом свете и на том тоже.

У нее на лбу написано, что если бы было возможно навсегда стереть меня ластиком, как уродливую каракулю в книжке с цветными картинками – она обязательно бы это сделала. Потому что для нее я – просто монстр, который отнял у нее ребенка и сына. И при этом. Яне какая-то несчастная дура, которую можно хотя бы от всей души ненавидеть, а сука, мысли о которой будут еще долго мешать ей спать.

Валерия уходит не сказав больше ни слова.

Надеюсь, дверь за ней закрылась навсегда. Во всех смыслах этого слова.

Глава семьдесят четвертая: Венера

Глава семьдесят четвертая: Венера

Олег не является и на следующий день.

Он просто как будто исчезает, хотя все в моей жизни так или иначе напоминает о том, что радоваться чему-то совершенно невероятному еще слишком рано. Даю раньше он никогда так просто не растворялся в воздухе, и все время держал на контроле каждый мой шаг: звонками, на которые я должна была сразу отвечать, сообщениями, на которые мне нужно было сразу отписываться, вопросами врасплох, разными странными намеками, чтобы пощупать мою реакцию. Его самое любимое – позвонить мне среди бела дня, спросить, что я делаю, а потом огорошить вопросом «в тему». Если я говорила, что ем, он спрашивал какого цвета скатерть, тарелка или вывеска в кафе, а потом требовал фотографию в доказательство, если была в магазине – спрашивал, что купила и сколько денег потратила, и требовал фото чека. Он до такой степени выдрессировал меня все время быть на чеку, что даже сейчас, когда я подъезжаю к торговому центру, встречу в котором назначил Меркурий, то невольно цепляюсь взглядом за все детали: сколько людей у входа, какого размера вывеска, часы работы, во что одет охранник.

– Может, мне с вами пойти, Вероника Александровна? – предлагает Вадим, и его взгляд в зеркале заднего вида совершенно растерянный.

Прекрасно его понимаю. Когда тебя долго держат на цепи и все время дают указания, что делать, куда возить, куда не возить, как следить, зачем следить и что фиксировать, потом очень тяжело действовать по своему уму. Он до сих пор не может переварить тот факт, что я сложила в багажник две больших спортивных сумки вещей, потому что никаких распоряжений на этот счет Олег ему точно не давал. А все это очень похоже на побег. Особенно с учетом того, что у меня есть для этого все основания.

– Мой муж так и не вышел на связь?– отвечаю вопросом на вопрос.

Уверена, что Вадим пытался с ним связаться. В отличие от разбежавшихся как тараканы наемных помощников и охраны, этот парень почему-то до сих пор цепляется за борт тонущего Титаника. Скорее всего, из-за меня – не хочет, чтобы когда сбежит и он, я осталась совсем одна. Ну или просто боится, что завтра Олег решит все проблемы, триумфально всплывет и начнет топить предателей.

Вадим отрицательно качает головой.

– Подожди меня здесь, – говорю я, выходя из машины без его помощи.

Он все равно дергается к дверце, но я налегаю на нее с обратной стороны, мешая ему выйти. Выдерживаю умоляющий взгляд.

– Твоя работа – возить меня. Олег ведь нанял тебя моим водителем, да? Значит, если нет других указаний, ты должен просто доставлять меня из пункта А в пункт Б, делать это безопасно и комфортно. Со своей работой ты справился. Ходить за мной, пока я покупаю трусы и лифчики, твоими служебными обязанностями не предусмотрено.

Он минуту колеблется, а потом нехотя кивает.

Я захожу в разъезжающиеся створки торгового центра и невольно бросаю взгляд в с зеркальные панели, которыми украшена правая стена с вывеской и часами в форме солнца. Выгляжу я точно не как кто-то из постоянных клиентов, может поэтому охранник так подозрительно косится, когда прохожу мимо. Синяки замазать не получилось от слова совсем. Только парочку мелких, которые точно никак не изменили общую картину на моем одутловатом лице. Поэтому пришлось одеться в спортивный костюм (на два размера больше, который купил Олег) и спрятаться в глубокий капюшон. А впридачу нахлобучить очки а ля «стрекоза», с которыми я по привычке уже не расстаюсь даже дома.

Пока поднимаюсь на эскалаторе, снова и снова прокручиваю в голове предстоящий разговор. С чего он начнется? «Почему ты не сказал мне правду про сына?» «Когда ты собирался все мне рассказать и собирался ли вообще?» «Почему ты так со мной поступил?» Идиотские вопросы, ни один из которых не кажется достаточно правильным, чтобы именно с него начать, видимо, самый тяжелый разговор в моей жизни.

Когда Олег сказал правду про моего сына, я думала, что никогда не прощу Меркурию. Была абсолютно уверена, что не смогу найти оправдания его молчанию, не смогу забыть, что он, зная правду, целых несколько месяцев держал меня в неведении. Но прошло несколько дней – и буря внутри меня улеглась. Не настолько, чтобы забыть об этом, но сейчас мне хотя бы не хочется проклясть его вместе со всем остальным несправедливым миром.

Наверное, у него была причина. Неприятная для меня и справедливая для него.

Я должна по меньшей мере выслушать, что он скажет.

Бутик, о котором он говорил, находится на пятом этаже, направо от эскалатора, за маленькой площадкой с пышной зеленью, со всех сторон окруженной скамейками. Как назло здесь в основном молодые папы с детьми – видимо, ждут, пока мамы насладятся шоппингом. Я поскорее прохожу мимо и просачиваюсь внутрь магазинчика, уставленного черными манекенами в очень странной одежде типа «китайский древний стиль и немножко франции».

Осматриваюсь.

Девушка-консультант уже спешит ко мне со всех ног, но ей наперерез откуда-то сбоку (я даже не понимаю откуда), выходит Меркурий, и она отступает. Наверное, у них была какая-то договоренность – не зря же он назначил именно это место, хотя секретным его точно нельзя назвать.

Он останавливается как приколоченный, когда между нами остается несколько метров. Просто стоит напротив и смотрит, как я медленно стаскиваю капюшон и снимаю очки. Как змея сбрасываю свою маскировку.

Когда у ром смотрелась в зеркало в ванной, вид у меня был даже «круче», чем вчера, когда синяки только-только начали расцветать и наливаться синевой и зеленью. Сейчас они даже больше похожи на трупные пятна – большие, водянистые, окруженные алой каемкой кровоподтеков. Просто чудо, что Олег не сломал мне нос и не выбил зубы. Ну или подонок рассчитывал еще какое-то время мной пользоваться, и не хотел портить себе кайф лицезрением моей страшной беззубой рожи.

– Блять, – еле слышно шипит Меркурий, протягивает руку к моему лицу, но потом беспомощно ее роняет. – Блять. Я его убью.

– Почему ты не сказал мне? – сразу спрашиваю я. Неожиданно даже для себя, потому что вопрос выпрыгивает из меня сам собой, полностью без моего участия.

– Что?

– Что Вова – мой сын.

Он не выглядит удивленным, скорее слегка раздраженным.

– Если я скажу, что как раз собирался сегодня все тебе рассказать – ты, наверное, уже не поверишь.

– Не имеет значения, что ты собирался сделать, если самого главного не сделал. Почему, Меркурий? Зачем ты так со мной поступил?

Сотрудница бутика, которая все это время стоит в стороне, старательно делает вид, что не замечает наш разговор на повышенных тонах. Мне бы стоило делать это тише, но я так устала отмерять свои эмоции, взвешивать слова и контролировать жесты, что сейчас уже все равно.

Гори оно все синим пламенем.

Но когда я уже морально готова выплеснуть из себя все, что накипело – во рту не остается подходящих слов. Я как будто просто разучилась говорить за одну минуту до самого важного «говорительного» события в своей жизни. По чьей-то прихоти там выше – забыла, как правильно собирать слова в предложения, чтобы это имело хоть какой-то смысл.

А с другой стороны… Господи, я действительно должна все это сказать? Про годы, которые выбросила в пропасть? Про то, что каждый день выбиралась из своей личной могилы и симулировала жизнь в уже давно умершем теле? Или, может, про побои Олега? Про то, какой хитросделанной стала, чтобы научиться выживать там, где дохнут в муках даже одноклеточные, лишенные эмоций организмы? И причем тут, собственно, он, если все, что я делала – было моим и только моим выбором.

Во мне столько всего зрело все это время, но эти слова – они для меня. Самым лучшим сейчас будет подойти к ближайшему зеркалу, сесть на удобный табурет и рассказывать своему отражению, что вся моя жизнь – это мой выбор, и ничей больше. Потому что выход у меня был всегда. Хотя и трусливый, беспомощный и малодушный. И только в один конец.

– Я правда собирался тебе сказать, – тихо говорит Меркурий и по его лицу видно, что он не врет. Странно, несмотря на то, что он часто был совершенно непроницаемым для меня, сейчас мне кажется, что именно я знаю все его уловки и «фокусы», и ему не скрыть правду, даже если бы он очень хотел это сделать. – Не сказал с самого начала, потому что…

Он сглатывает и острый, похожий на акулий плавник кадык нервно дергается под щетинистой кожей, ударяясь в широкий вырез какой-то балахонистой толстовки.

Мой Меркурий как всегда прекраснее всех. Такой большой, высокий, сильный. Только теперь немного седой – не по годам – и с глазами более черными, чем самая непроглядная темнота. И от него все так же вкусно пахнет, и в глубине души я радуюсь как девчонка, что даже годы брака не «украли» у меня этот его особенный, уникальный запах моего мужчины. Потому что в день, когда мы познакомились, он точно так же пах подкопченным можжевельником с капелькой растертого между пальцами мятного листа. И дело совсем не в одеколоне – в этом я тоже абсолютно убеждена.

– Но увидел меня рядом с Олегом и решил, что уложить меня в виртуальный гроб и спихнуть тебе младенца – это был наш с ним общий план, – заканчиваю за него.

– Прости, – выдавливает он. – Я просто не знал, что еще думать. Не мог представить, чтобы ты… если была жива все эти годы, то не нашла способа выйти со мной на связь.

– Все нормально, – говорю это совершенно искренне. – Просто никто из нас не захотел бороться.

Он как будто собирается что возразить, но, перебрав в голове разные варианты, отступает.

И это та единственная правда, ради которой нам стоило сегодня встретиться и поговорить. Хотя, конечно, еще полгода назад, когда я искренне оплакивала его могилу, которой никогда не видела, мне и в голову бы не пришло подумать, что он может быть жив. Как и ему – искать мертвую женщину среди миллионов живых. В конце концов, никто из нас не мог даже предположить, что Олег настолько безумен.

– Я даже представить не мог, что ты… – Максим делает глубокий вдох, а потом берет меня за руку, увлекая в небольшое отдаленное пространство между вешалками с разноцветными костюмами и платьями. – Я разыскал твою мать и она сказала, что ты вернулась к Олегу и у вас все хорошо. Она много чего мне сказала. Я просто не знал, что мне нельзя было ей верить.

Моя мать.

Я невольно издаю громкий циничный смешок, вспоминая все те дни, когда она радовалась новому дому, новым вещам, новой мебели. Как восторженно рассказывала мне об их красивой жизни, даже забыв спросить – как там я? Давала мне фору в десять заученных слов «у_меня_все_хорошо_мам_лучше_чем_у_всех_и_я_счастлива», а потом снова щедро поливала меня радостью своей новой устроенной жизни. Уверена, что даже если бы я заявилась сегодня к ней вот в таком «распрекрасном» виде и сказала, что все это – дело рук моего психопата_мужа, она бы нашла миллион слов убедить меня, почему я должна к нему вернуться и ни одного, чтобы убедить его бросить.