Текст книги "Солги обо мне. Том второй (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 47 страниц)

Но разве стоит ее винить? Я ведь тоже только то и делала, что разыгрывала счастье для всех, потому что так было безопаснее жить в одной клетке с вечно голодным минотавром.

– Я должен был… черт, Планетка, я облажался просто пиздец как.

– Я тоже должна была, – останавливаю его самобичевание, потому что виновата не меньше, а то и больше. – Мне так жаль, правда.

– Ты не вернешься к нему, – неожиданно и очень решительно заявляет Меркурий. Долго смотрит на меня, а когда пытаюсь закрыться волосами, отводит из в сторону, еле-еле задевая костяшками пальцев распухшую синюшную кожу. – Никогда, блять, больше, ты поняла? Если бы я мог вернуть и изменить прошлое, то никогда бы тебя не бросил. Ни за что в жизни не оставил тебя одну в той квартире. Оно того не стоило. Ничего в этой долбаной жизни того не стоило.

– Я не должна была тебя отпускать. – Нужно держаться и не реветь. Но слезы катятся по лицу, оставляя на коже раскаленный, как от ожога след. – Нужно было лечь поперек порога и лежать так, пока ты не передумаешь. Вцепиться тебе в ноги, как большой грустный кит. Стать котом из мультика, чтобы тебе было очень жаль меня и ты бы остался, и…

Он притягивает меня к себе.

Просто обхватывает двумя руками и прижимает к своему большому теплому телу.

И это как будто вернуться домой, а потом вдруг понять, что ты заперта внутри, в родных стенах, но там начался пожар. И в руке есть ключ к замку, и за окном – пожарная лестница, но вместо того, чтобы сбежать, садишься на пол и просто ждешь, когда до тебя доберется огонь. Потому что бежать уже никуда не хочешь. И лучше один раз сгореть, но хот я бы знать, что твой перел соберут вместе со щепками дома, в котором когда-то был очень счастлив, чем всю жизнь быть «живой» в холодных бетонных стенах, выхолощенных дизайнерами и запитаных током, как в «строгаче».

– Прости, Планетка. – Я чувствую, как рвано он дышит, цепляясь пальцами во всю меня, как будто боится, что я и правда превращусь в пепел и просочусь у него сквозь пальцы. – Прости, прости, прости… Я так виноват. Я, блять, так виноват.

– Мы оба, – выдавливаю из себя, и когда поднимаю свои синие от кровоподтеков руки, то сил хватает только чтобы как коршун схватиться за кофту на его спине. Но я вкладываю в это все свои силы.

Как мало их осталось, оказывается.

Как быстро и неумолимо я рассыпаюсь прямо на глазах. Почти слышу, как от меня отваливаются целые куски и с грохотом падают на пал невидимыми глыбами – моя бетонная холодность, стальная безэмоциональность, колючая и ядовитая мести. За эти два года я превратилась во что-то настолько уродливое, что когда обнажаюсь настоящая Я, то становится холодно. Наверное, даже новорожденные птенцы, сморщенные, покрытые слизью и струпьями еще не выросших перьев, выглядят более милыми, чем я сейчас.

– Я больше тебя не отдам, Планетка.

– Обещаешь? – Я громко судорожно всхлипываю, уже не представляя без него свою жизнь. Не представляя даже, как смогу даже просто разжать руки. Потому что еще долго буду бояться, что он снова исчезнет, и на этот раз – навсегда.

– Обещаю, Планетка. Спрячу тебя за пазуху и буду там носить, как сокровище.

– У твоего сокровища, Меркурий, давно сбилась позолота.

Он немного отстраняется, большими пальцами бережно вытирает ручейки слез с моих щек и шепотом говорит:

– Хорошо, буду носить как хомяка.

Я могу до бесконечности каждый раз заново влюбляться в этого мужчину.

И каждый раз по-новому, сильнее и сильнее его любить.

Глава семьдесят пятая: Меркурий

Глава семьдесят пятая: Меркурий

Когда-то давно, когда у меня в башке был всякий мусор и я думал, что настоящим самцом мужчину делает умение легко и спокойно выбрасывать женщин из своей жизни, я думал бы о таком себе, как сейчас, что этот парень – сто процентный подкаблучник и просто чмо. Я бы думал, что замужняя женщина, бегающая на свидание к женатому мужику – это прошмандовка, а он просто красавчик, который неплохо устроился и берет от жизни все, что она ему предлагает.

Я тогда вообще думал много всякого дерьма, даже не представляя, насколько весь этот пафосный хлам далек от реальности. И как много ошибок в жизни я совершу только потому, что буду пытаться держать свои чувства под замком.

Мое первое просветление случилось в тот день, когда я вернулся домой и увидел на полу окровавленную жену и полностью разбитую, перевернутую и выпотрошенную вверх дном квартиру. Моя Юля отважно держалась и хранила каплю сил, чтобы сказать, как сильно меня любит и умереть у меня на руках. После этого я снова надолго залез в свою скорлупу и в общем даже почти нормально жил, меняя женщин чаще, чем заядлый курильщик тянется за новой сигаретой. А потом появилась Планетка и все пошло не по сценарию.

Я думал, что уже никогда не смогу жить нормальной жизнью, когда узнал, что Веры больше нет. Мне тогда думать, что она просто меня бросила и вернулась к мужу, было даже легче – человека всегда проще по кусочку вырезать из своего сердца, когда думаешь, что пока ты здесь страдаешь, он где-то там живет свою нормальную и счастливую жизнь. А когда он вдруг пропадает и ты знаешь, что его уже не позвать и не вернуть – это как-то сразу ставит мозги на место. И все глупые обиды кажутся такими мелкими, а все не сделанные из-за глупой гордости вещи – важными.

За эти недели, когда она снова, не говоря ни слова, исчезла из моей жизни, я понял две вещи – я не должен был ее отпускать, а когда снова найду – уже никогда не позволю уйти.

Так что когда Планетка начинает слабо. Но уверенно пытаться высвободиться из моих объятий, я только посильнее мыкаю вокруг нее руки. Оглядываюсь и вижу вошедшего в бутик мужчину – очевидно, причину ее беспокойства. Его лицо мне незнакомо, и вряд ли знакомо ей, потому что чувак, мазнув по нам взглядом, проходит дальше, до стойки с женскими платьями, на которых нарисованы пятизначные ценники. Но присутствие незнакомца заставляет Веру нервничать.

– Это кто-то, кого ты знаешь? – спрашиваю на всякий случай.

Она отрицательно мотает головой. Понятно, боится, что он может быть просто «глазами и ушами» Олега. Блять, ненавижу себя за то, что вся е жизнь превратилась в одно сплошное ожидание подставы. Но еще больше – за то, во то эта тварь, недостойная называться мужчиной, превратила мою маленькую жизнерадостную Венеру.

Если бы Олег был где-то рядом в ту минуту, как она вошла и я увидел ее синее от побоев лицо – я бы просто его убил. Любим доступным и максимально быстрым способом, чтобы убедиться, что он просто исчез и больше никогда не будет даже дышать в ее сторону.

– Я кое-что…. – Она пятится вглубь, к примерочным, одновременно копаясь в большой мешковатой сумке. – Нашла документы. Подумала, что они, наверное…

Протягивает мне увесистый бумажный пакет и я, не раздумываю, бросаю его на стояку неподалеку. Что бы там она не принесла – в эту конкретную минуту оно не имеет значения. О делах мы будем говорить позже.

– Я подал на развод, – озвучиваю то, с чего нужно было начать этот разговор. – Поговорил с женой обо всем. И к Олегу ты больше не вернешься. Вообще. Сегодня ты уезжаешь со мной.

Она как будто собирается что-то сказать – долго мнется, поджимает губы.

– Это не обсуждается, – на всякий случай закрываю тему.

– Олег уже несколько дней не ночевал дома, – все-таки говорит она и снова с опаской вертит головой, как будто ожидает наткнуться на камеру слежения в искусственном цветке в соседней вазе или даже в вешалке. – У него что-то случилось.

– Я что-то такое слышал, – говорю не без злости, потому что эти проблемы накрыли его не без моего участия, хотя мой вклад во все это был почти минимальным. С другой стороны – мои парни уже почти закончили конструировать новую, сильную и более эффективную бомбу и вот-вот запустят ее в дело. – Тебе не нужно об этом беспокоиться, Планетка. Теперь ты со мной. Прямо отсюда поедем подавать на развод. Твой.

Она поднимает на меня взгляд и меня снова глубоко замораживают кровоподтеки на ее лице. Заставляют кишки скручиваться в болезненный узел. А что у нее под одеждой? Честно говоря, я, кажется, выглядел лучше даже когда еле живой выбирался из какого-то гребаного хардкора своего прошлой «работы». Не представляю, чтобы живой человек – а тем более маленькая беспомощная женщина весом меньше пятидесяти кило – смогла все это пережить. Что у нее внутри после всего этого?

– Я хочу увидеть… нашего сына, – трясущимся, словно в лихорадке голосом, говорит она. Скорее даже требует. – Я понимаю, что я для него… чужая, некрасивая и очень страшная тетя, но… мне нужно хотя бы просто его увидеть. Не на дурацких фотографиях.

– Сегодняшний вечер тебя устроит?

Она снова округляет глаза, как ребенок, которого завели в Детский мир и сказали, что он может взять все игрушки, которые захочет.

– Сегодня? – как будто не верит своим ушам.

– Сегодня, – спокойно подтверждаю я.

Планетка цепляется обеими руками в ремень от сумки на плече, как будто только он не дает ей рассыпаться окончательно. И снова бросает взгляд на мужчину, который уже вовсю увлечен выбором платья. Я беру ее за плечи, встряхиваю, чтобы сфокусировалась на мне. И опять с болью осознаю, каково ей было все эти годы.

– Ты теперь со мной, Венера. Поняла? Запомнила? – притрагиваюсь губами к кончику ее носа. Раньше она любила, когда я так делал, а сегодня стоит как вкопанная, как будто я сделал что-то из ряда вон. Пройдет много времени, прежде чем я снова разбужу свою спящую внутри этой Злой колдуньи – Спящую красавицу. – Ничего не бойся. Я больше никому тебя не отдам.

– Я больше… Я не знаю… я стала такой безобразной.

Есть только один способ заставит ь женщину перестать говорить сглупости. -закрыть ей рот.

Буквально.

Лучше поцелуем, чтобы она просто перестала думать вообще обо всем в принципе, а не только заморачиваться теми вещами, которыми должен заниматься тот, кто сильнее и жестче – ее мужик.

Я, наверное, слишком груб, когда беру ее за локоть и подтягиваю к себе, одновременно делая еще один шаг к примерочным, потому что Планетка тихо охает и, сама того не понимая, приоткрывает губы. И выдыхает прямо мне в рот, когда я жадно прижимаюсь к ее губам поцелуем. Она такая теплая и все еще мягкая, несмотря ни на что.Наши зубы стучат друг об друга, когда мы, словно подростки, тянемся друг к другу, прижимаемся теснее, чем немыслимо. Как будто хотим, чтобы наши ребра перемешались в этой мясорубке, срослись и стали одним целым не для одного сердца, а сразу для двух.

Это как будто вернуться туда, где всегда тепло и спокойно.

Где ее волосы пахнут белыми цветами, но в реальности, а не только в моих ночных кошмарах, где я бегу за ней и никак не могу догнать.

– На нас… смотрят, – выдыхает Планетка, отстраняется и, втянув голову в плечи, густо краснеет. – Я ужасно выгляжу. Они подумают, что ты сумасшедший – целоваться с испорченным грибом.

Если бы я нахрен так не возбудился, то точно заржал бы в голосину как конь.

А сейчас могу думать только о том, что она продолжает краснеть и кусать губы, и выглядит скорее… возбужденной, чем испуганной.

Она явно хочет сказать что-то еще, но вместо этого, не глядя, хватает с ближайшей вешалки какой-то наряд и чуть не бегом заскакивает в ближайшую примерочную кабинку, где тут же задергивает занавеску.

Оглядываюсь – девчонки-консультанты даже не делают вид, что им вовсе неинтересно то представление, которое мы для них устроили. Главное, чтобы никто из них не додумался заснять нас на телефон. С них станется. Не каждый день скучные нудные будни разбавляет сумасшедшая парочка. Хотя, может быть, такие шоу здесь случаются гораздо чаще, чем в простом универмаге.

Но эти мысли я даже не успеваю перемолоть, потому что тоже сгребаю с вешалки сразу целую кучу какого-то наверняка дорогущего шмотья и, делая морду кирпичом, топаю в примерочную, где спряталась Вера.

– Могу я вам... – вылетает мне навстречу сотрудница магазина.

Давлю в себе желание съязвить какой-то гадостью и ограничиваюсь коротким: «Нет». У меня нет ни малейшего желания вступать в диалог с кем бы то ни было.

Просто займитесь своими делами, сделайте вид, что нас здесь нет.

Когда бесцеремонно распахиваю занавеска, Планетка стоит ко мне спиной, оперевшись руками в зеркало и опустив голову. Захваченное ею платье уныло свешивается со стоящей тут же мягкой не то скамейки, не то почти дивана.

Вера оборачивается, хотя и без того прекрасно видит в зеркало, кто посмел ее потревожить, и ее глаза становятся буквально огромными. Вздергивает высоко голову и пытается уйти прочь. Но меня слишком много, даже несмотря на простор кабинки. Не проскользнуть, даже если очень сильно пытаться, а Вера сильно не пытается.

Бросаю притащенное шмотье поверх платья и снова задергиваю занавеску, только теперь нас в этой коморке уже двое.

– Пусти, я выйду, – просит она, но даже не пытается протиснуться мимо.

Ее румянец завораживает. Есть что-то почти гипнотическое в том, как смотрит на тебя женщина, как она дышит, как закусывает губы или проводит по ним языком, когда надо всем этим витает отчетливый шлейф ее возбуждения.

– Не смотри на меня так, боже. – Она закрывает лицо руками и мотает головой. – Я ужасно выгляжу. На меня смотреть противно. Это просто…

– Ерунду не городи.

Она нервно сглатывает и снова отворачивается к зеркалу.

Возможно, я всего лишь слишком сильно соскучился по ней и слишком сильно хочу ее. Возможно, ее румянец вообще не про возбуждение, а про простуду и повышенную температуру. Только у нее даже близко не больной взгляд. Где-то злой, раздраженный, наполненный все еще не до конца высказанной обидой, но в тоже время – это сияющий и сверкающий взгляд человека, который не потерял, а приобрел. Приобрел нечто совершенно бесценное, важное и до безумия желаемое. Взгляд, в котором бушует настоящее торнадо из самых противоречивых эмоций, вполне вероятно, от «распять его» до «отсосать с проглотом».

Но это лишь мои мысли и домыслы.

– Я так долго шел к тебе, – говорю что-то такое, чего никогда не произносил даже в молчаливом монологе с самим собой. – Я сделал так много ошибок.

Мне жарко от нашей грызни, от ее взгляда, просто от присутствия Планетки рядом. Скидываю курку и бросаю ее прямо на пол. На мне лишь простая белая футболка в обтяжку. Ни о чем таком не думал, когда ее одевал, но сейчас не могу не обратить внимания на то, как напрягаются руки Венеры, когда она едва заметно тянет их ко мне, а затем, точно преодолевая сильное сопротивление, прячет их за спину, отступает на шаг.

И ей никуда не спрятать взгляд, чтобы не видеть меня – спасибо большим зеркалам. Но она все равно пытается, хоть и терпит здесь поражение.

– Но больше я не ошибусь, – говорю, пристально глядя на нее, выискивая ее взгляд. И ловлю его, цепляю, захватываю, чтобы уже ни за что не выпустить. – Я больше не отпущу тебя. Не в этой жизни. Не хочу говорить, что был дураком и идиотом. Мы оба прекрасно знаем, что это именно так. У нас все могло быть иначе. Но мы с тобой не для того умерли и снова воскресли, чтобы ничему не научиться, чтобы не стать сильнее. И мы со всем справимся. Ты поверила мне когда-то. Сможешь поверить снова?

Шагаю к ней – и на этот раз Венера не пятится.

Присаживаюсь перед ней на одно колено, обнимаю и упираюсь лбом в ее живот.

Тоненькая, маленькая, но невероятно сильная, несломленная.

Вдыхаю ее аромат, наполняю себя им, чтобы сохранить в своих легких. Я чувствую ее тепло, даже жар чувствую, как по телу моей маленькой балерины пробегают волны тихой дрожи.

Ее руки ложатся на мой затылок. Все еще напряженные, неуверенные, едва ощутимо прикасаются к волосам, гладят их, перебирают, а затем чувствую, как она тянет меня вверх – настойчиво и куда более уверенно, чем касалась мгновения назад.

Запрокидываю голову.

По ее щекам текут слезы. Целая река слез. И все равно она улыбается. Пытается остановить потоп, но улыбается – широко и открыто.

Поднимаюсь, тянусь к ее губам, соленым от слез. Слизываю эту влагу, пью ее. Покрываю поцелуями ее щеки, глаза, снова возвращаюсь к губам. Она отвечает – порывисто, с придыханием, цепляется в мою спину, комкает в кулаках ткань футболки.

Одним скользящим движением запускаю руки под ее белоснежную шубку – и та сама собой сползает с изящных плеч. Успеваю подхватить ее и тоже отправить на импровизированный диван.

Ее губы такие мягкие и податливые, а дыхание такое сбивчивое, что в моих джинсах уже полный пиздец – настолько налился кровью член.

– У тебя есть спиртовые салфетки? – знаю, что вопрос абсолютно стопроцентно идиотский и вообще не к месту, что могу им все испортить, но должен его задать, потому что так нужно. Иных причин нет.

Вера хмурится, тяжело дышит и точно хочет спросить, не долбоеб ли я? Или просто поставить меня в известность об этом замечательном факте. Но все же тянется к диванчику, лезет в сумочку и через мгновение достает упаковку салфеток. Быстро вытаскиваю одну и тщательно, но быстро протираю руки.

И снова к ее губам. Провожу по ним языком, чуть покусываю, чтобы потом аккуратно раскрыть ее рот и просунуть туда язык – и тут же убрать. И снова, но уже глубже, и снова обратно. Я как будто трахаю ее языком в рот. И Планетка каждый раз коротко выдыхает, когда я вхожу в нее, и словно бы разочаровывается, когда выхожу.

А потом я резко разворачиваю ее спиной к себе, толкаю на зеркало. Вера опирается на него руками, и теперь уже она запрокидывает голову. Прикусываю мочку ее уха и чувствую, как по телу моей любимой женщины снова пробегает дрожь. Но теперь уже значительно более ощутимая, чем прежде.

Ударяюсь пахом в ее задницу – и Вера тут же отвечает движением навстречу, трется об меня – и я, кажется, снова готов кончить, как школьник.

Будь на ней платье, все оказалось бы намного проще. Мои руки забираются под ее спортивную кофту, скользят по плоскому животу, поднимаются выше, накрывают грудь. Планетка дергается, с ее губ срывается отчетливый стон.

Снова прикусываю ее за мочку уха, зажимаю в зубах и немного тереблю, точно доберман, вцепившийся в вожделенную добычу.

– Нас точно выгонят, если будем сильно шуметь, – шепчу ей – и Вера порывисто кивает.

Она будто нарочно трется задницей о мой пах – и мне даже приходится немного отстраниться, иначе все мое желание так и останется в штанах мокрым пятном. Но я тоже не остаюсь в должниках – кусаю ее за шею и одновременно подлажу руками под тонкий лифчик.

Ее твердые соски почти обжигают мои ладони. Зажимаю их между пальцами и немного оттягиваю, вслушиваясь в реакцию Планетки. В другое время и в другом месте, при другом настроении, я бы точно не торопился и помучил свою женщину долгими ласками, от которых она бы снова и снова сходила с ума. Но сейчас у нас нет времени. И сейчас в нас слишком много желания.

Венера дергается, точно от ударов тока, и снова стонет сквозь сомкнутые губы, когда сильнее сжимаю ее грудь, полностью обхватываю ладонями, как свою безусловную собственность.

Я хочу слышать, как она будет стонать. Хочу видеть, как отзывается ее тело. Хочу чувствовать ее энергию, хочу подпитаться ею и отдать взамен свою. Я хочу слишком много, хочу сходить рядом с ней с ума. Сходить с ума вместе с ней.

Одну руку оставляю на груди, а второй ползу вниз, по животу, к поясу ее джинсов, расстегиваю тугую пуговицу, расстегиваю молнию. Медленно, очень медленно, вниз. Почти по миллиметру.

И все это время Вера почти не дышит, почти не шевелится, напряжена, точно натянутая струна. А когда я накрываю ладонью ее раскаленную влагу, широко раскрывает рот и выдыхает так громко, что, вероятно, теперь нас точно спалили, если случайно прохлопали наше внезапное уединение.

Вхожу в нее пальцем. Горячая, податливая, отзывчивая.

В отражении в зеркале ее глаза наполняются чем-то таким, что вполне можно сравнить с безумием. Но это такое яркое и искрящееся безумие, что хочется окунуться в него с головой, броситься с самой высокой скалы, вообще не думая о последствиях.

Я трахаю ее всего лишь одним пальцем, никаких резких глубоких движений, никакой грубости. Она сама подается навстречу моей руке, насаживается с глухими стонами.

Рукой, что обнимал ее за грудь, выбираюсь обратно – и Планетка тут же тянет ее к себе, тянет ко рту и самым бессовестным, развратным и дико возбуждающим образом сначала облизывает мне палец, а затем обхватывает его губами и начинает сосать в такт моим движениям у нее в трусиках. Она не делает это профессионально и со знанием дела, она делает это, скорее всего, вообще мало осознанно. Она делает это, потому что хочет, потому что это ее возбуждает. А ее возбуждение распаляет и меня самого.

Нужно быстрее.

Не знаю, как она до сих пор сохранила в себе такую чувственность. Но моя любимая женщина кончает за считанные минуты, казалось бы, почти от невинных прикосновений. И я вижу, как в момент наивысшей точки, когда ее тело бьется в сладкой агонии, взгляд моей Планетки застилает молочной пеленой. Она не контролирует себя, не контролирует собственное тело и лишь в последний момент, вероятно, на одних инстинктах, впивается зубами в мою руку. И только так не кричит вслух.

Мне плевать на боль, плевать, даже если на месте укуса разойдется кожа – и мы тут все забрызгаем кровью.

Ее удовольствие окатывает меня еще большим желанием ее самой, еще большим желанием повторять с ней это снова и снова.

Чувствую, как ее интимные мышцы плотнее обхватывают мой палец, как сокращаются, распространяя вокруг себя волны оргазма.

В голове я кончил вместе с ней. Так же взорвался и разлетелся как может разлететься только что-то несокрушимое и максимально крепкое.

Не знаю, быть может, это просто скакануло давление, еще немного – и я просто грохнусь с инсультом. Но чувствую себя при этом просто охренеть, как круто.

– Я никогда даже подумать не могла, что займусь сексом в примерочной кабинке, – шепчет Вера и вдруг видит след от собственного укуса на моей руке. Тут же меняется в лице, но я просто прижимаю ее к себе, целую в затылок.

– Сексом? – говорю нарочито удивленным голосом. – По-моему, мы просто трахались как школьники, нет?

Планетка в столь же нарочитом недовольстве плотно смыкает губы, а потом, совершенно неожиданно для меня, показывает язык.

Я даже беру паузу, чтобы отчетливо зафиксировать этот момент, потому что она снова похожа на саму себя. На ту милую девчонку, которая сидела под дверью моей квартиры с мандаринками, купленными на карманные деньги. Я тогда так тупо ее упустил. Так что сейчас на всякий случай подтягиваюсь к ней и прижимаю к себе за талию, совсем уж откровенно второй рукой обхватывая ее упругую маленькую задницу.

Планетка заводит руки за спину и кладет их на мои джинсы.

И вот тут мое желание шутить и припираться выходит вон, громко хлопнув дверью. Оргазм в голове вовсе не отменяет желание трахнуть ее по-настоящему и, чего уж греха таить, кончить в нее, залить ее спермой, пометить свою самку. Не знаю, как это работает, и что бы об этом сказали серьезные психологи. Но мне и не интересно. Я хочу свою женщину и хочу сделать с ней много всего развратного и грязного. И чтобы она просила еще. Потому что для нее это не будет развратом и грязью, для нее это будет самым лучшим сексом в мире. Не как у подруги, не как в романтических книгах, не как в порно – как с человеком, который на физическом уровне нуждается в ее оргазме. А еще лучше – в нескольких.

– Нарываешься, – только и могу прохрипеть ей на ухо.

Как бы я ее ни хотел, но на нас слишком много одежды, чтобы...

– Еще как нарываюсь, – закусывает нижнюю губу она.

Ее руки на моем члене, пусть и через одежду, движение за движением все больше лишают меня возможности рассуждать хоть сколько-нибудь здраво.

– Я сейчас стащу с тебя всю эту дурацкую одежду, – говорю, глядя точно в отражение ее глаз. – Прости, она, конечно, красивая, но не здесь и не сейчас. Поставлю тебя раком и трахну, вставляя по самые яйца.

Она не отводит взгляд, а дрочить мой член начинает плотнее и быстрее.

– А если тебя не пугает даже это, то, когда буду кончать, забрызгаю твою задницу так обильно, что не хватит всех твоих салфеток, чтобы избавиться от моей спермы.

Ее пальцы останавливаются на моей ширинке и судорожно пытаются нащупать заветную пуговицу.

– Хочу, чтобы кончил в меня. Хочу. Хочу.

Ее губы дрожат, когда пуговица не поддается.

Следующие минуту мы проводим, точно подростки, у которых на подъезде к дому уже показалась машина родителей, а когда получится уединиться в следующий раз – никому не известно.

Стаскиваем с себя все лишнее, помогаем друг другу, буквально выковыриваемся из таких неудобных для секса вещей. Если сейчас сюда кто-то заглянет – это будет полный провал. Но нам все равно. мы настолько поглощены друг другом, что весь оставшийся мир, за такой тонкой и невесомой перегородкой, будто перестал существовать. Есть только мы. Есть только желание друг друга. Есть только удовольствие, которое мы можем друг другу подарить.

Планетка снова разворачивается ко мне спиной, изгибается в пояснице и приподнимается на носочки. Я значительно выше ее, но мы справляемся и так.

У меня каменный стояк, но я намеренно медленно вхожу в нее. Наполняю собой, чувствую, как она обхватывает меня, как принимает. Замираю, когда погружаюсь полностью, даю привыкнуть и тоже почувствовать. Медленно обратно, почти выхожу. Вера мотает головой и тянется задницей бедрами следом. Разом в нее. До громкого выдоха с ее стороны, до широко распахнутых глаз, до ощущения раскаленной лавы вокруг моего члена.

Мои руки на ее заднице, обхватываю их, тяну на себя, чтобы быть еще глубже, максимально глубоко. И наращиваю скорость.

Она просто охренительно выглядит в отражении зеркала – и я хочу ее видеть, хочу продолжать наблюдать за ее реакцией. И она, скосив взгляд в сторону, тоже видит, как я вхожу в нее, каждое мое движение.

Быстрее и быстрее. Жёстче. Пока все тело не начинают пронизывать волны предвкушения, близкого оргазма. Наверное, если бы сейчас кто-то ворвался в кабинку, я бы не смог остановиться.

Вера почти лежит на зеркале. Ее ладони скользят по нему, будто пытаются за что-то уцепиться. Ее ноги дрожат и подгибаются – и я подхватываю ее, не давая упасть. И она кончает. К сожалению, на этот раз вынуждена кусать собственные руки. Дрожит, вибрирует на только ей известной волне. Но отголоски этой волны, этого удовольствия, передаются и мне. Сносят мне голову.

Кончаю долго и, кажется, пиздец как обильно. Вгрызаюсь в нее, врезаюсь, накачиваю собой. В ушах звенит, а мир становится гулким и ватным, точно меня со всего размаху бросили в воду.

Только теперь где-то на самом краю сознания мелькает мысль, что камеры, вполне возможно, установлены и в каждой кабинке. И работницы магазина, вооружившись попкорном или бокалом хорошего вина, сейчас с удовольствием за нами наблюдают.

Отчего-то эта мысль вызывает на и без того довольной морде широкую улыбку.

– Что-то не так? – едва шепчет Вера, прижимаясь ко мне спиной.

Я вышел из нее – и теперь мы оба можем видеть, как по ее ногам стекает все наше безумие. Сука, почему меня не воротит от этого? Почему, блять, возбуждает?!

– Я люблю тебя, Планетка, – говорю самое банальное, что только можно, но самое откровенное и важное, что заполняет мое черствое сердце.

Чувствую, как сильно бьется ее сердце.

– Разве это так смешно? – все еще настороженно спрашивает она.

– Нет. Смешно будет, если по выходу нас забросают ценными советами, если тут есть видеонаблюдение.

Не хочу даже выпускать ее из рук. Но одеваться действительно надо. Достаточно испытали терпение местной администрации.