Текст книги "Солги обо мне. Том второй (СИ)"
Автор книги: Айя Субботина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 38 (всего у книги 47 страниц)
– Мне пора бежать, – говорю торопливо и, не попрощавшись, заканчиваю разговор.
Удаляю номер из памяти телефона, информацию о звонке, выключаю его и прячу обратно в корзину с гвоздиками. Есть маленький шанс, что все цветы потом перевезут ко мне в студию – пару раз я приносила их домой, но Олегу эта идея пришлась категорически не по душе, потому что ничего, даже цветы, не должны затмевать его щедрость и роскошь, и дома всегда должны быть только подаренные им букеты.
Бросаю на себя последний взгляд в зеркало, хватаю салфетку и промокаю слезы. Слава богу, не поплыл с таким трудом наложенный грим.
Открываю дверь уже с абсолютно холодным сердцем. За долгие месяцы жизни бок-бок с монстром, пришлось научиться сажать эмоции под замок. Прошу Стёпу после спектакля отвезти цветы в студию, и обещаю обязательно его отблагодарить.
А теперь мне нужно выйти на сцену и совершить еще один маленький, личный подвиг – не сломаться и победить саму себя.
Глава семидесятая: Венера
Глава семидесятая: Венера
– Вероника, повернитесь!
– Вероника, как вам удается быть такой легкой после такой тяжелой травмы?!
– Правда, что вам предложила контакт Нью-Йоркская…
– Вероника Александровна, подселитесь с подписчицами нашего журнала секретом вашей невероятной стройности!
Я заслоняю лицо рукой, пытаясь спрятаться от слепящих вспышек фотокамер. Со сцены мои синяки, скрытые гримом, были почти незаметны, но на фото вблизи почти наверняка всплывут.
Сегодня мой первый спектакль, на котором нет Олега.
Точнее – его нет в поле видимости. Он выкупил места в первом ряду, но они так и остались пустыми до самого конца, не выскочил впереди остальных, чтобы поразить присутствующих невозможно огромным букетом, не лезет в объектив камер, хотя никогда раньше не упускал случая покрасоваться. И все же, я все равно чувствую его присутствие. Это отложилось во мне на уровне инстинктов, как лань, которая еще не видит льва, но все равно «слышит» его присутствие и держится начеку.
Кое-как, прячась за спины охраны, наконец, сажусь в машину.
Олега нет и там.
Вадим сегодня необычно серьезен, даже не улыбается, когда сухо поздравляет меня с очередным шедевральным выступлением. Наверное, получил очередные наставления от Олега.
– Где мой муж? – спрашиваю я, когда мы отъезжаем от здания оперы и сливаемся с потоком машин.
Только теперь я чувствую себя в относительной безопасности от слепящих вспышек, достаю нессер с пачкой влажных салфеток и начинаю остервенело стирать с лица противные пластилиновые слои крема. Обращаю внимание, что Вадим смотрит на меня в зеркало заднего вида, но сразу отводит взгляд, когда после очередного мазка салфеткой, на моей скуле «появляется» сине-зеленый кроводпотек. Вот уж кто точно не будет спрашивать, что это у меня, потому что весь персонал Олега – постоянный и наемный, знает, аким он бывает, когда выходит из себя. Наверняка и моему тюремщику доводилось ощущать на себе хозяйскую злость.
– У меня нет распоряжений на этот счет, – невпопад отвечает водитель, и тут же спрашивает, не против ли я, если он включит музыку.
Безразлично дергаю плечами, и продолжаю избавляться от макияжа.
– А куда мы едем? – Только спустя десять минут, когда обращаю внимание на мелькающий за окнами пейзаж, понимаю, что мы едем в противоположную от нашей с Олегом квартиры сторону.
– Олег Викторович сказал, чтобы я ответ вас в загородный дом.
Я непроизвольно напрягаюсь. Не то, чтобы этому чудовищу было дело до того, что мои крики, когда он занимается «воспитанием», могут услышать соседи, но именно за городом его вспышки злости были самыми тяжелыми. Хотя, о чем это я? В последний его приступ, Олег почти загнал меня в могилу. Даже странно, как я выкарабкалась не сломанная сразу во всех местах.
– Остановись, пожалуйста возле «КофеКофе» – я хочу взять себе стаканчик сладкого американо с молоком, иначе просто выключусь от усталости.
– Олег Викторович просил сразу ехать домой.
– Это же просто кофе, Вадим.
– У меня инструкции, Вероника Александровна.
Он настолько боится Олега, что добавляет скорость. Как будто чем быстрее мы приедем – тем меньше шансов, что я испарюсь прямо у него из-под носа, и тогда ему придется получить «выговор» от хозяина.
О том, что Олег приехал раньше нас, я узнаю по его новенькому внедорожнику, стоящему во дворе. Наверное, муж ушел сразу посл спектакля, потому что я еще какое-то время была в гримерке, потом давала маленькое заранее договорное интервью и только потом поехала домой. Я выхожу из машины, не особо ласково захлопываю за собой дверь.
И сразу понимаю, что вечер не будет томным, потому что Олег встречает меня в абсолютно темной гостиной, насквозь пропитанной запахом сигарет и алкоголя.
– Не включай свет, – требует он.
Жестко, но я все равно отлично слышу характерные нотки заплетающегося языка.
Когда он успел? Последние пару дней почти не появлялся дома, наверное, проводил эти дни здесь, в компании сигарет и бутылки. Пьяным я его видела всего однажды, и это кончилось очень плохо. Словно напоминание о том случае, начинает нестерпимо ныть моя сломанная и не очень удачно сросшаяся ключица.
Значит, что-то действительно случилось. Или та причина, по которой он собирается спровадить меня на другую часть континента, стала больше. Господи, он же не попытается отправить меня туда… прямо сейчас?
Я спускаюсь в гостиную с маленького порога и жду, пока глаза привыкнут к темноте, чтобы не наткнуться на стоящие повсюду предметы. Олег любит постоянно что-то менять и переделывать, из-за чего просторный светлый дом, который мог бы стать уютным, превратился в совершенно непригодную для жизни коробку. Правда, в красивой обертке снаружи и внутри. И поэтому я с трудом ориентируюсь, где тут что. Знаю только, что диван, который сделали на какой-то бельгийской фабрике по спецзаказу, всегда стоит в центре, неизменно на одном и том же месте. И Олег сидит на нем, в одной руке держа сигарету, а в другой – бутылку. Окурки валяются прямо на полу, на дорогом тканом ковре. А когда я делаю шаг в сторону, пытаясь встать рядом с кованой статуей, чтобы, в случае чего, за ней спрятаться, под ногами противно хрустит стекло разбитых стаканов. Даже в темноте могу различить потеки на светлых стенах, разбросанные вокруг криво нарисованной мишени.
Чтобы не вторил тут Олег до моего появления – его это явно не очень успокоило.
Всегда, когда он в таком состоянии, я делаю то немногое, что хотя бы ненадолго может меня обезопасить – молчу, пока он сам не даст отмашку. И даже тогда бывает лучше просто держать рот на замке.
– Как оно? – спрашивает Олег, и с противными булькающими звуками заливает в себя алкоголь.
Молчу, потому что прекрасно понимаю – спросить он собирается совсем другое.
– Балет удался, девочка?
– Прошло удачно, – отвечаю сдержано. На всякий случай осматриваюсь, что в пределах досягаемости можно использовать для самозащиты. В последний раз от бил меня так сильно, что мне нужно гораздо больше времени для восстановления. Так что еще одни побои я могу просто не пережить. – Мне показалось, я видела тебя там.
В темноте плохо видно, но кажется он утвердительно кивает.
– Как поживает Сабуров? – его следующий вопрос. Мягкий, почти трезвый. Почти как будто совершенно нормальный. Таким же тоном он мог спросить, как я сходила к косметологу или на маникюр.
Я даже рада этому полумраку, потому что лицо наверняка выдает меня с головой. Я могу притворяться о чем угодно и как угодно, но когда речь заходит о Меркурие – все мои защитные паттерны одновременно выходят из строя.
– Я задал вопрос, Ника, – уже жестче давит Олег.
– Не очень понимаю, почему этот вопрос адресован мне.
Это хуже, чем если бы я действительно не понимала, откуда ветер дует, но лучше, если продолжу молчать. Он раньше не спрашивал меня про Максима. Ни разу с тех пор, как привез в Норвегию и после нашего возвращения. Эти вопросы начались в последнее время. Практически одновременно с тем, как у него вызрела очередная садистская идея изолировать меня от моей собственной жизни. Значит, он в курсе о том, что мы виделись.
Господи, что еще он знает?
– Все ты прекрасно понимаешь, сука, – противно скалится Олег и тычет в мою сторону зажатой в руке бутылкой, как будто за моей спиной полный дом других женщин, и нужно обязательно уточнить, кто именно – самая гадкая и недостойная. – Он уже сказал тебе? Поделился болью?
Чем больше странных вопросов он задет, тем опаснее на них отвечать. Конечно, я знаю, что психопат может избить и просто так, формальный повод он вытянет буквально из пустой шляпы, как фокусник – кролика. Однажды, он избил меня за то, что когда включил телевизор – ему не понравился слишком громкий звук. По его мнению это была веская причина организовать мне гематому на голове. И все же, самые сильные побои были когда у него был более веский повод пускать в ход кулаки. И сейчас Олег как раз и занят тем, чтобы вытащить из меня необходимое признание.
– Я могу сделать тебе кофе, – пытаюсь – хоть это и очень наивно – увести разговор в сторону. – Как ты любишь, двойной эспрессо.
– Лучше сделай мне минет.
Он низко смеется и бросает на пол горящий окурок. Тянется к пряжке, расстегивает и медленно вытаскивает ремень из шлеек.
Значит, будет бить. Этот звук мне знаком до зубного скрежета. И даже то, что Олег откладывает ремень в сторону, ничего не значит. Только то, что он будет раззадоривать себя еще сильнее, чтобы когда начнется порка, она вызывала у него почти оргазмические приступы.
– Что, не хочешь? – Он подается вперед, снова глотает пойло и, наконец, включает стоящий рядом с креслом торшер.
По задумке дизайнера в нем стоит лампа холодного света. Видимо, чтобы окончательно сделать это место похожим на склеп жадного фараона. Когда серебристо-голубое сияние падает на лицо Олега, я невольно отшатываюсь, потому что на мгновение его кожа как будто просвечивается, и вместо нее виден лишь зловещий, увитый синими артериями и капиллярами череп.
– А раньше отсасывала с удовольствием. – Он прищелкивает языком и тянется за следующей сигаретой. – Когда я покупал тебе дорогие шмотки, дорогие побрякушки, делал тебе ебейшую красивую жизнь – и делала все, что я захочу.
–Раньше – это до того, как насиловал или после того, как приучил не сопротивляться, чтобы насиловать меня было приятнее?
Внутренний голос вопит, что из двух возможных путей развития этого разговора, я свернула на тот, где меня ждет либо могила, либо реанимация. Но… В зеркале за спиной Олега на меня смотри собственное отражение – бледное и тонкое, со следами грима на впалых щеках и темными кругами под глазами. Кровоподтек на скуле в таком освещении еще больше похож на трупное пятно. Может, потому что я уже давно умерла внутри, и все это время просто медленно разлагалась, пока, наконец, мое гниение не начало проступать наружу?
Разве смерть – это страшно, когда альтернатива – вот такая жизнь?
Моя миссия по уничтожению Минотавра и его лабиринта – так ли важна, чтобы продолжать красть кислород, которого и так не хватает на всех?
– Давай, – Олег охотно салютует мне, предлагая продолжить. Еще бы – такой подарок, я сейчас такого наговорю, что его ремню точно не придется лежать без дела. – Делись болью, родная. Выскажи, что накипело.
И мой пыл как-то сразу пропадает. Потому что ничего из того, что я скажу, ни на секунду не причинит ему боль. Ни на крохотное мгновение не заставит задуматься. Он заранее, еще при рождении, выдал себе индульгенцию делать что угодно и никогда не мучиться угрызениями совести.
– Или после члена Сабурова мой уже недостаточно хорошо пахнет? Так ты скажи, родная, я организую.
Ни минуту мне кажется, что он достаточно пьян, чтобы спустить штаны, но, слава богу, этого не происходит.
– Кстати, я ведь совсем забыл тебе сказать…
Олег останавливается посередине фразы, когда понимает, что бутылка опустела и медленно идет к бару, чтобы взять оттуда графин и пару стаканов. Наполняет оба и один протягивает мне. А когда я выразительно сую руки в ладони брюк, ухмыляется и резко выплескивает содержимое мне в лицо. Прежде чем успеваю хоть что-то сделать, хватает за волосы и подносит к носу горящую зажигалку. Вонь бензина выедает глаза. Он просто водит ее туда-сюда, не предлагая никаких вариантов к спасению. Наслаждается тем, что каждый раз, когда длинное пламя на фитиле приближается слишком близко, я инстинктивно жмурюсь и безрезультатно пытаясь отодвинуть голову хотя бы на сантиметр.
– Уже не такая смелая, да? Вы все, суки, понимаете только язык силы. Вас нужно пиздить, чтобы зубы не могли собрать – только тогда вы не прыгаете по чужим койкам и начинаете ценить то, что я делаю.
Мне хочется сказать, что эту очень удобную и оправдывающую его зверства правду жизни он придумал сам, но рот как будто заклинило. Интересно, когда люди горят заживо – они действительно еще долго не могут умереть и корчатся от боли, пока пламя медленно сжирает с костей их кожу и мясо?
Вдоволь наигравшись, Олег брезгливо отшвыривает назад мою голову и я поскорее пячусь к стене. Побродив немного по комнате, он вдруг резко разворачивается на пятках, вспоминая, что собирался огорошить меня какими-то новостями.
– Сабуров уже сказал тебе страаааашную… – Олег зловеще выпучивает глаза и корчит пальцы, словно страшила из детского мультика, – правду? Про вашего с ним выблядка?
Я закрываю глаза, мобилизирую остатки всех внутренних резервов, но даже этого недостаточно, чтобы сдержать стон. Каждый раз, когда его поганый рот пачкает память о моем малыше, я жалею только об одном – что не обладаю суперспособностью убивать только мыслью Согласилась бы обменять хотя бы разовую возможность на всю свою никчемную жизнь.
– Или… погоди… – Он прищуривается, как будто пытается прочесть что-то по моему лицу. – Не сказал?
– Олег, ты обещал мне не касаться этой темы никогда. – Раз он все время на пустом месте напоминает мне все мои грехи, то почему это не могу делать я? – Мы заключили договор.
– Да идты ты на хуй со своими договорами, – он откровенно смеется мне в лицо. – Выш выблядок не сдох, девочка. Я просто отдал его законному отцу.
Ощущение приближающегося сердечного приступа настолько реальное, что я корчусь от боли за ребрами и медленно сползаю по стенке на пол, не в силах взять себя в руки.
Нет. Это не может быть правдой, потому что Олег никогда не говорит правду. Везде, где можно соврать – он соврет. Придумает самую изощренную, самую немыслимую ложь, в которую поверят все вокруг.
Он просто хочет меня помучить.
Минотавр решил переделать лабиринт, когда понял, что его пленница выучила каждый угол и даже научилась расставлять ловушки. Ему мало причинять мне физические страдания, потому что я больше недостаточно отзывчива к боли, поэтому пришел черед садистских моральных издевательств.
– Я тебе не верю! – Кричу и закрываю уши руками.
Я не позволю ему отравить меня сомнением.
Он ведь только этого и ждет, ради этого плетет свои мерзки паутины лжи – чтобы мы с Меркурием запутались в них и снова потеряли друг друга.
Мой сын мертв.
Я видела его маленькое синюшное тело на резиновой перчатке противного голубого цвета. Он ни разу не открыл глаза, не издал ни единого звука, даже когда я, балансируя на грани сознания и беспамятства, умоляла его не уходить. Мой малыш был таким слабым…
– Да ладно, – Олег присаживается передо мной на корточки и щелкает пальцами, как перед глухой собакой, пытаясь привлечь ее внимание. – Ты правда не догадывалась? Даже не думала обо всех этих… странных совпадениях?
– Ты чудовище, – отгораживаюсь от него руками, но он все равно слишком близко, и его разрушительная энергия, от которой я все эти годы успешно защищалась, находит брешь в моей броне. Я чувствую, как внутри все наполняется тошнотворной гнилостной тьмой и от подкатывающей к горлу тошноты сбивается дыхание. – Ты просто монстр. Я тебя ненавижу. Я тебя презираю, Олег.
Даже его имя жалит язык. С куда большим удовольствием я обозвала бы его всеми доступными ругательствами, перечисляла одно за другим до тех пор, пока не задеревенел бы язык, и даже после этого продолжала.
– Тебя правда никогда не интересовало, откуда у твоего ёбаря появился ребенок? – Олег точно не собирается закрывать тему. Будет давить до тех пор, пока я не начну умолять прекратить. – И то, что его выблядок родился примерно тогда же, когда и твой? Или как ты думала? Что он параллельно с тобой трахал какую-то другую тёлку? Знаешь, он раньше так и делала – утром с одной, вечером – с другой. В этом мы с ним вообще ни хрена не отличаемся, только уровень моих сосок всегда был выше и лучше, а он таскался с разными разъёбаными шмарами. Но… нет, девочка, не в этот раз.
Я снова пытаюсь отодвинуться, но стена противно упирается в позвоночник.
А Олег приближается все ближе, снова хватает меня за волосы и задирает мое лицо к своему, видимо, чтобы наслаждаться моим страданием со всех сторон и в макро-фокусе.
– Ты лжешь. – Мотаю головой, чтобы вырваться, но только слышу, как трещат волосы, которые так и остаются в его сжатом кулаке. – Ты мерзкая тварь. Самая мерзкая тварь на свете.
– Нет, девочка, я говорю правду. Клянусь. – Он даже крестится, но делает это с такой похабной рожей, что я искренне не понимаю, почему Господь прямо в эту же секунду не покарает его небесным огнем за богохульство. – А вот Сабуров тебе пиздит. Вы же виделись, да? А, ладно, заткнись, все равно будешь врать как всегда. Ты не способна быть честной, ты вся соткана из фальши, как красивое кольцо с огромным сверкающим камнем, который на поверку отказывается просто хорошо охраненным куском бутылочного стекла.
Я пытаюсь отогнать от себя предательские мысли о том, что у Макса действительно маленький сын. Я не помню его возраст, но по фото он как раз похож на двухлетнего. И если это так, то тогда его мать должна была забеременеть уже после того, как мы с Меркурием решили быть вместе. Почему я раньше об этом не думала? Сработала самозащита? Моему подсознанию так хотелось верить, что хотя бы один мужчина в моей жизни любил меня целиком и всем сердцем, что я просто запретила себе видеть очевидные нестыковки, которые превращали мою красивую сказку в обычное скучное кино.
– Или ты правда думала, что сможешь нагулять ребенка, принести его и… что?
Олег ослабляет хватку, но только для того, чтобы сжать пальцы еще сильнее, когда я, почувствовав глоток свободы, попытаюсь вырваться. Треск рвущихся с корнем волос заставляет крепко сжать зубы, но слезы все равно наворачиваются на глаза.
– То есть по твоей убогой блядской логике, я должен был взять твое наёбыша, помыть его, отчистить, дать ему свою фамилию и воспитывать как своего? Ника, ты реально тупая охуевшая пизда, если так думала, хотя все это время я считал тебя просто хитрой и расчетливой тварью.
Он резко таранит стену моим затылком и на несколько долгих минут я теряю слух и зрение. А когда понемногу «выплываю» в реальность, Олег смотрит на меня красными от бешенства глазами. Таким мерзким я его никогда не видела. Жаль, что нет сил даже для плевка ему в лицо.
Он бьет меня по щекам, чтобы привести в чувство, а чтобы голове беспомощно не упала на грудь, продолжает удерживать ее за волосы, словно боксерскую грушу.
– Я забрал мелкого выродка и отдал его папаше. – Олег скалится, как безумная псина. – Вернул сраный подарочек, о котором не просил. Это стоило мне кучи бабла, но, поверь, смотреть как он корчился от боли, когда я сказал, что его выродок свел тебя в могилу, было гораздо более дорогим удовольствием. Примерно таким же, как смотреть сейчас на тебя, когда с твоих заблеваных розовой ватой глаз, девочка, начинают спадать шоры и в твоей голове впервые за долгое время зреет стоящий вопрос: а почему же он ни хуя мне не сказал?!
Мне абсолютно нечего ему ответить, даже если бы у меня вдруг возникло глубокое желание устроить с этим монстром в словесную перепалку. Ему не нужны ответы, ему не нужен диалог – только смотреть, как я буду мучиться. Вот его наркотик. Поэтому он так боится меня потерять – где еще он так быстро найдет замену?
– Ты все врешь, подонок.
Странно, но именно сейчас, когда его противная тьма проникла мне под кожу и заполнила вены, я чувствую себя абсолютно свободной от страха. И больше не думаю, прежде чем сказать, подбирая правильные слова, с аптекарской точностью отмеряя эмоции.
И Олег тоже это понимает, потому что, всматриваясь в мое лицо, перестает улыбаться.
– Перестань это делать, – шипит он, запрокидывая мою голову все больше и больше, словно собирается сломать шею. – Прекрати, Ника.
– Прекратить что? – Я триумфально, из последних сил, широко улыбаюсь. – Ненавидеть тебя? Презирать? Желать тебе смерти?
Он заносит руку и тыльной стороной ладони наотмашь хлещет меня по лицо. От силы ударов моя голова болтается в стороны, и я начинаю кашлять, потому что захлебываюсь кровью из разбитых десен. Но даже когда он заканчивает и я снова с трудом прихожу в себя, мне хватает безрассудства продолжать улыбаться. Только теперь к ответной злости на его лице добавляются нотки паники.
– Что? – Облизываю разбитые губы. – Ты расстроен и не знаешь, что делать с этой непослушной заводной игрушкой?
– Я прекрасно знаю, как заставить тебя слушаться.
– Ни черта ты не знаешь.
От удара кулаком меня швыряет на пол, прямо ничком, но я все равно скребу ногтями по дорогому серому граниту пола, пытаясь отползти. Но Олег хватает меня за руку и волочит до камина, швыряя перед ним, как трофейную шкуру. Психует и матерится, потому что долго не может развести огонь. А когда, наконец, пламя расползается по поленьям, сует внутрь кочергу.
– Задай себе вопрос, сука, почему Сабуров не сказал тебе про сына?
Он переворачивает ее, как вертел, и я начинаю догадываться, что именно он собирается сделать. Но даже перспектива получить новую порцию боли все равно уже абсолютно ничего во мне не трогает. Я вообще не уверена, что хоть что-то почувствую.
– Почему не прибежал с раскрытыми объятиями? Не поспешил устроить ваше маленькое семейное воссоединение?
– Меня от тебя тошнит, – стону я. – Ты просто жалок. Все эти годы, когда я ложилась с тобой в постель, я не чувствовала ничего, кроме отвращения. Каждый раз, когда ты притрагивался ко мне, я хотела срезать с себя кожу, чтобы больше никогда не чувствовать грязь, прилипшую с твоих пальцев. Каждый раз, когда мне приходилось дышать с тобой одним воздухом, я мечтала чтобы он превратился в яд и ты сдох, даже если бы сдохнуть рядом с тобой пришлось и мне тоже.
Я хочу чтобы он ударил меня еще раз, и посильнее.
Пусть сознание, наконец, оставит меня, пока его мерзкая правда окончательно меня не разрушила.
Меркурий ведь действительно ничего мне не сказал.
Он просто… промолчал.
– Ты не нужна ему, девочка. – Олег еще раз проворачивает кочергу, достает ее из огня и подносит раскаленный кончик к моему лицу. – И мне ты тоже уже надоела. Ты стала неприятно предсказуемой и…
– Олег Викторович, я не хотел их пропускать, но…
В нашу «милую семейную драму» вторгается охранник, за спиной которого появляются трое: седой мужчина и двое мордоворотов с двух сторон от него.
Немая сцена.
Минуту или даже больше все смотрят друг на друга, как будто меня вообще не существует. Лицо Олега сначала становится удивленно-раздраженным, а потом – он прищуривается, встает и отшвыривает кочергу с видом человека, который готов поклясться перед иконами, что понятия не имеет, как она вообще оказалась у него в руке.
Я все-таки выдыхаю, потому что мне нужна была хотя бы минутная передышка, чтобы вынырнуть из этого дерьма и вдохнуть. Я потихоньку отползаю в сторону, опираюсь на диван. Ноги меня больше совсем не держат, но никто из присутствующих даже не пытается помочь.
Я откуда-то знаю этого старика. Его лицо кажется мне смутно знакомым, но я точно уверена, что никогда раньше не сидела с ним за одним столом, как это часто бывает с партнерами Олега. Может быть, просто когда-то случайно сталкивались? Олегу многие пожимают руки, когда мы вместе где-то появляемся, и часто это превращается в бесконечный конвейер лиц.
– Не уверен, что приглашал тебя в гости, – сквозь зубы обращается к седому Олег.
– А я просто ехал мимо, – расслабленно отвечает тот и, наконец, опускает на меня взгляд.
Возможно, он уже в курсе того, как именно Олег любит проводить время «с семьей» или ему просто все равно, но в прозрачных серых глазах я не вижу ни намека на сострадание. Может, это его партнер по клубу садистов?
– Можешь ехать мимо дальше, – довольно нетипично для себя, раздраженно и резко, огрызается Олег.
Обычно он не позволяет себе такого с людьми, с которыми ведет дела. По крайней мере до тех пор, пока не выжмет из них все, что ему нужно, а потом просто выбрасывает, как пустой тетрапак от сока. Я много раз слышала его телефонные разговоры с такими «ненужными» – до того, как они еще приносили выгоду и после этого. Но этот мужчина определенно не из таких, иначе не рискнул бы вламываться к Олегу без приглашения. Да еще и на его личную территорию.
– На твоем месте, Олег, – мужчина тоже подкручивает резкость в голосе, – я бы не выёбывался, а провел меня в кабинет. Пока я еще готов разговаривать с тобой человеческим языком. Или предпочитаешь сначала маски-шоу на дом, а потом – разговор через адвокатов и тюремную решетку?
Это определенно что-то новое.
Я потихоньку опираюсь локтями на диван, медленно, не издавая ни звука, заползаю на него как улитка. Замечаю, что один человек на меня все-таки смотрит – мой водитель, Вадим. И вид у него такой, будто бедолагу сейчас стошнит.
– Ну так что, Олежек? – Старик достает телефон и лениво листает телефонную книгу. – Мне стоит позаботиться о том, чтобы приехали ребята с автоматами и дубинками, и привели твое тело в состояние мягкости и податливости, или сначала попробуем по-нормальному?
Олег нервно дергает уголком рта. Я почти уверена, что сейчас он в ответ начнет козырять своими связями, потому что терпеть не может угроз, но вместо этого он кивает на дверь в кабинет. Я прикрываю глаза, прислушиваюсь к ударам собственного сердца, чтобы убедиться, что не умерла и все это происходит в реальности. Впервые я вижу человека, который заставил этого монстра дергаться, и хоть все это максимально не похоже на реальность – именно это и происходит.
– Помоги ей, баран! – орет на водителя Олег, прежде чем захлопнуть дверь в кабинет.
И только после этого Вадим бросается ко мне, но на полпути останавливается, оглядывается и несет из бара стакан воды. Я смотрю в сторону двери в кабинет и, хоть это невозможно, пытаюсь услышать, о чем они говорят. Олег выглядел раздраженным, но и как будто не на шутку обеспокоенным, и даже испуганным. Где я все-таки могла его видеть?
– Вы как, Вероника Александровна? – осторожно спрашивает водитель, и дает мне стакан на максимально вытянутой руке, как будто боится, что если подойдет слишком близко – мои синяки переползут на него.
Я с трудом делаю первый глоток, морщась от боли. Горло сдавливает, как будто я пытаюсь пропихнуть в себя раскаленную кислоту. Но все равно пью, чтобы хоть немного прийти в чувство.
– Принесешь мне зеркало? – прошу его, стараясь не поднимать голову, чтобы не пугать Вадима еще больше.
Он убегает всего на несколько секунд, а потом возвращается с маленьким ручным зеркалом из ванной. Я морально готовлюсь, что увижу в отражении совершенно ужасную версию себя, но почему-то, когда оцениваю свое распухшее, покрытое царапинами лицо, думаю, что оно почти не изменилось в сравнении с тем, что было сегодня утром. Может, потому что и сегодня утром я выглядела максимально ужасно?
– Кто это? – киваю на дверь, из-за которой раздается разговор на повышенных тонах. Странно, потому что всегда орет только Олег, а все остальные униженно терпят и боятся открыть рот. Но я абсолютно уверена, что в кабинете сейчас орут двое.
– Не знаю, – дергает плечами Вадим. Он тоже слышит перепалку и, наверное, не может понять, что делать ему.
С одной стороны – он мой водитель, и не нанимался в охрану к Олегу. С другой стороны, мой муж – его наниматель, и если его жизни угрожает опасность, логично было бы вмешаться или хотя бы преложить свою помощь.
Может, если не дать Вадиму вмешаться, кто-то достаточно смелый, наконец, проломит Олегу голову.
– На твоем месте, я бы этого не делала, – останавливаю Вадима, когда он делает шаг в сторону двери.
Он растерянно смотрит на меня и снова трусливо отводит взгляд. Никому не нравится смотреть на избитую женщину и знать, что все это время был рядом и ничего не сделал чтобы ей помочь.
– Мой муж очень не любит, когда к нему лезут с непрошеной помощью, – озвучиваю чистую правду, даже если раньше в нашей жизни не было ситуаций, когда ему действительно была бы нужна помощь или защита.
Но я точно уверена, что раньше уже видела этого седого.
– Вероника Александровна, может вас … в больницу? – Вадим сглатывает и трясущейся рукой забирает мой пустой стакан.
– Только если хочешь завтра стать таким же красавчиком, – не могу удержаться от сарказма, и Вадим нервно сглатывает. – Ты можешь сделать мне кофе?
– Кофе?
– Да, Вадим, американо без сахара.
Я просто хочу, чтобы он ушел и сразу после этого наклоняю голову к двери, радуясь тому, что звон в моих ушах потихоньку сошел на нет и я даже могу разобрать отдельные слова. Они говорят о деньгах, которые украл Олег.
Украл? Олег кого-то ограбил?
