Текст книги "Солги обо мне. Том второй (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 47 страниц)

Глава двадцать третья: Венера

Глава двадцать третья: Венера

Эта ночь какая-то особенно беспокойная.

В последние дни я и так беспокойно сплю, если можно назвать сном те несколько часов, которые я провожу где-то между реальностью и сном – и все равно, как последняя дура, продолжаю доставать телефон из-под подушки в надежде увидеть хотя бы одно сообщение от Макса.

Но сообщений нет.

И с каждым пройденным днем мне все больше кажется, что их больше никогда не будет.

Убеждаю себя не поддаваться панике и не придумывать то, чего нет. Снова и снова прокручиваю в голове наш с Меркурием последний разговор – он, как маленькой, очень медленно и с расстановкой рассказывал, почему не может выходить на связь, почему мне придется набраться терпения, верить ему и ждать. Тогда эти слова казались такими… медитативными, а теперь хочется цепляться за каждое слово, потому что в моей памяти они сохранились с каким-то не произнесенным подтекстом. Он не говорил точных дат – только примерно «дней десять» и «пара недель». Не говорил, что не будет рисковать, и что эта его поездка будет безопасной или хотя бы обыденной, как раньше.

А в эту ночь я просыпаюсь в полной темноте от ужасной боли в груди, как будто пока я спала, чья-то невидимая рука вырвала мне сердце. Несколько минут просто перевожу дыхание, прислушиваясь, бьется ли сердце. Оно на месте, хоть и летит галопом, и каждый удар отдается в виски, заставляя волосы на голове буквально становиться дыбом.

Когда глаза привыкают к темноте, я замечаю длинную тень на фоне окна.

Квартира высоко, почти на самых верхних этажах многоэтажки, так что здесь никогда не бывает теней с улицы. Максимум, что я видела – птиц, которые иногда залетают на обратную сторону подоконника и заглядывают в окна любопытными черными глазами. Но сейчас это действительно тень – длинная, отдаленно напоминающая человеческую.

Я украдкой щипаю себя за чувствительную кожу на тыльной стороне ладони, чтобы убедиться, что не сплю. Боль дает знать, что сейчас я уже точно не сплю, хотя в голове до сих пор клубятся остатки болезненных снов. Я даже не очень хорошо помню, что именно мне снится, хотя какие-то обрывки странных путешествий ко мне иногда все-таки приходят.

Кто это?!

Подтягиваю одеяло до самого носа – и в полной темноте слышу неприятный частый клацающий звук. Как будто кто-то очень сильно и усердно размешивает сахар в чашке.

И только через секунду понимаю, что это стучат мои собственные зубы.

Олег?! Тень у окна очень длинная, высокая, и мое воспаленное от страха воображение уже дорисовывает ей знакомые очертания – светлые волосы, хищные голубые глаза, тяжелый подбородок. И даже звериный оскал на губах.

Он как будто смотрит прямо на меня, и чем больше я пытаюсь заслониться от него руками – тем быстрее он приближается. Уже так близко, что плечи покрываются изморозью в тех местах, где отчетливо слышу его дыхание.

«Я пришел за тобой, девочка…»

– Убирайся! – У меня, как у загнанной в угол крысы, внезапно просыпается тяга к жизни и, в отчаянной попытке спастись и выжить, изо всех сил швыряю подушкой куда-то перед собой. – Тебя здесь нет! Ты больше никогда…!

Собственный голос перебивает длинная трель телефона.

И я вскидываюсь в постели, только сейчас понимая, что все это время… спала.

Но звук входящего звонка абсолютно реален.

Осматриваюсь, мутным сонным взглядом натыкаюсь на островок света под соседней подушкой. На экране – абсолютно незнакомый номер со странным кодом. Явно что-то очень сильно «заморское».

Это Меркурий!

Я до боли стискиваю пальцы вокруг телефона и прикладываю его к уху, прислушиваясь к шуму в динамике – глухому и трескучему, как будто на заднем фоне заводят очень упрямый мопед.

– Максим?! – Мой голос сначала тонет в пустоте, а потом выныривает оттуда, искаженным и электронный. – Меркурий?

– Вы – Венера? – отзывается с той стороны абсолютно незнакомый мне голос. Я даже не сразу понимаю, что он говорит на английском, но с каким-то странным акцентом, в котором как будто не хватает половины гласных и согласных. – Это вы Венера?

В груди все сжимается.

Жжет.

И боль, которую я чувствовала во сне, внезапно становится реальной. Только еще сильнее, потому что от нее сбивается дыхание и кажется, что ребра вот-вот «захлопнутся» внутрь, как упрямая ракушка.

– Вы меня слышите?! – нервно кричит «та сторона». Мужчина или женщина – я уже ничего не соображаю.

– Да, – говорю сначала шепотом, а потом, кое-как собравшись с силами, уже громче: – Да, я вас слышу.

– Ваш номер был в списке важных контактов, – продолжает «голос». Он говорит больше, но из всего потока исковерканных произношением слов понимаю только это. – Он мертв. Хозяин телефона мертв.

Я сильно-сильно жмурюсь.

Нужно снова уснуть.

– Скажите, что вы поняли.

– Поняла что? – спрашиваю машинально, практически убедив себя в том, что это просто еще один сон во сне. В детстве мне такое часто снилось, хотя и было про единорогов и разных фантастических зверей.

Сейчас я просто закрою глаза, усну, а когда проснусь – пойму, что все это был просто один бесконечный кошмар.

Нужно начать пить снотворные. Какими-то большими дозами, чтобы много и долго спать и не видеть никаких снов. Странно, что эта мысль раньше не пришла мне в голову.

– Он погиб, вы слышите?! – настойчиво требует «голос». – Ответьте!

– Я вам не верю. – Из моего рта вырывается смешной булькающий звук. – Это какая-то ошибка.

В жизни вообще миллионы ошибок, и они случаются каждый день. Я вот, например, никогда в жизни не прощу себе, что так сильно ошиблась в тот вечер на пляже, когда Меркурий прислал мне сообщение, а я даже не ответила на него и просто удалила. Тогда казалось очень важным сохранить за собой «полный игнор и гробовое молчание». Тогда казалось, что я все делаю правильно, выбирая стабильность вместо нервотрепки.

– Он мертв, – недовольно настаивает «та сторона» в динамике моего телефона. – От тела почти ничего не осталось, будет кремация. Вам нужно выходить на посольство. Все.

И гудки.

Я продолжаю их слушать.

Вот сейчас, прямо сейчас, из гудков вынырнет его родной любимый голос и скажет, что все это просто такая дурацкая шутка и попросит открыть дверь.

Именно сейчас.

Ну, может через пару секунд.

Через минуту.

Гудки стихают, но я все-равно упрямо слушаю тишину.

Отвожу телефон от уха только спустя какое-то время. Кажется, очень долгое.

Захожу в историю вызовов.

Набираю тот самый странный номер.

Электронный автоответчик говорит, что я собираюсь звонить заграницу, долго и скрупулезно перечисляет условия тарификации за минуту разговора и только потом соединяет. Но там – тишина. И все тот же электронный голос подчеркнуто вежливо сообщает, что у абонента отключен телефон или он вне зоны действия сети, но, когда снова будет на связи – обязательно получит сообщение, что я пыталась ему дозвониться.

Чушь какая-то.

Это же просто смешно.

Мой Меркурий не мог погибнуть. Он большой и сильный, и крепкий.

Он обещал, что вернется. Говорил, что все будет хорошо.

Я снова и снова, как заводная игрушка, набираю тот странный номер, почти наизусть выучиваю слова автоответчика, но от этого ничего не меняется – для меня там лишь удушливая тишина.

И молчание, об которое, сколько ни бейся – можно изломать все кости.

– Ты так шутишь, я знаю, – говорю сама себе и, когда кубарем падаю с кровати, чтобы броситься в коридор, замечаю очень тупую улыбку у себя на лице. Трогаю ее кончиками пальцев, но губы словно задеревенели. – Ты просто так глупо шутишь, и когда я тебя увижу – даже не надейся на пощаду.

Спотыкаюсь, иду, а иногда ползу на корточках до двери.

Боль в коленях вспыхивает с новой силой, даже сильнее, чем в те дни, когда я приходила в себя после наркоза и не чувствовала ног, но почему-то чувствовала каждое наполненное агонией нервное окончание.

Но это все такая ерунда по сравнению с тем, что я сделаю с Максом, когда увижу его на пороге с виноватым лицом. Мол, прости, Планетка, я просто дурак, не хотел так тебя пугать.

В коридоре пусто.

Ну конечно, ждет, что я открою дверь. Проверяет.

Обеими руками хватаюсь за маленькие перилла на стене, подтягиваю свое ужасно немощное тело и становлюсь на ноги. Падаю. Сжимаю зубы и пробую снова. На этот раз успеваю схватиться за дверную ручку, надавить на нее до самого конца. Проворачиваю до щелчка внутреннюю защелку – и меня буквально выплевывает наружу на холодную, яркую от света площадку.

Там никого.

Я скребу ногтями по гранитным плитам пола, пытаясь опереться на руки, но ничего не получается. Чем больше усилий прилагаю – тем сильнее сопротивляется все тело.

Его нет.

Моего Меркурия нет.

Ни в коридоре, ни на площадке.

Он зачем-то играет в прятки и продолжает делать вид, что тот звонок был настоящим.

– Пожалуйста, хватит, – бормочу себе под нос, хотя едва ли произношу хоть один внятный звук в этом шепоте. – Я не буду ругаться и кричать, обещаю. Просто выйди и скажи, что пошутил.

Тихо.

Мертвецки тихо.

Я помню эту тишину. Когда умерла бабушка – и мама забрала нас всех в деревню, чтобы организовать похороны, была такая же тишина. Бабушка лежала на своем любимом диване в маленькой комнатушке, а ее любимый старый плешивый кот лежал рядом, иногда поглядывая на меня в перерывах между вылизыванием хвоста.

– Пожалуйста, Максим… – Я снова крепко жмурюсь. – Ты не можешь быть таким жестоким. Ты же мой… самый… лучший в мире мужчина.

Шелест поехавшей вниз кабинки лифта разбавляет ужасную тишину, которая уже начала просачиваться в меня сквозь кожу. Снова и снова пытаюсь сесть, но каждый раз просто падаю плашмя. Больно ударяюсь зубами. Слизываю соленый вкус крови с десен.

Лифт останавливается на моем этаже.

Поднимаю голову и начинаю выть как сумасшедшая, потому что слышу шаги и вижу замаячившие впереди носки дорогих туфель.

Блестящих так, что в глянцевой поверхности у моего отражения вид Банши из кельтских легенд – такая же бледная, с провалами на месте глаз и всклокоченными волосами.

И этот запах…

Роскоши, богатства и снобизма. У него всегда разный запах, но он всегда только об одном.

– Девочка-девочка, ну посмотри в кого ты превратилась, глупышка…

Я, к счастью, наконец падаю в темноту.

Может быть, наконец, улетаю на небеса.

Было бы хорошо.

Глава двадцать четвертая: Венера

Глава двадцать четвертая: Венера

Я снова открываю глаза. Я дома, в своей комнате. И даже ничего не изменилось. Справа – та же тумба, на которой до сих пор лежит оставленная Меркурием книга про штурм космодесантниками живой и очень агрессивной планеты. Я даже виду край бумажной закладки в форме заячьей головы, которую сама вырезала для него из картонной упаковки из-под макарон. Заметила, что он каждый раз осматривается в поисках, чем бы заложить страницу, и решила сделать хоть какой-то маленький сюрприз.

Кажется, ему понравилось, потому что позже на заячьей рожице появились кое-как нарисованные карандашами сумасшедшие косые глаза и рот с кривыми зубами.

Я пытаюсь дотянуться до нее рукой, но сил во мне не осталось совсем, поэтому, когда тяну ее за край торца, книга с грохотом падает с тумбы прямо на пол – и этот звук действует на мои нервы как выстрел на стаю мирно спящих птиц.

Боль снова растекается по внутренностям. Частыми периодическими волнами то ледяного огня, то сковывающего холода. В легких как будто закись азота, от которой невозможно дышать, потому что она без остатка заполнила каждую крохотную часть меня, и воздух, попадая в мой рот, приходится выплевывать, как что-то несъедобные и ядовитое.

Плачу я или нет?

Я не знаю, потому чувствую себя утопленницей в собственном горе.

Его нет.

Моего Меркурия…

Хаотично вращаю глазами, пытаясь ухватиться хоть за какой-то островок стабильности, но он везде. В шкафу напротив, с красивыми зеркальными створками-капе, весят его вещи – я точно знаю, в каком порядке и даже как они пахнут. Пару раз надевала ту его теплую толстовку со страшным красным черепом и красовалась перед ним в таком виде, а Макс смеялся, что теперь не сможет это носить, потому что его любимая вещь превратилась в самое милое на свете женское платье. Слева – полка с книгами. Они вообще по всему дому, и я помню, как мы планировали когда-нибудь жить в доме с огромной библиотекой, которая будет переходить по наследству от наших детей – к их внукам. Сейчас на этой полке пусто, только на маленьком подносе стоит парочка поплывших свечей. У одной из них приятный аромат пряного дерева и морской соли. Так пахнет наша первая ночь…

В зеркальном отражении – его лицо.

На пороге в полуоткрытой двери – его фигура в полоборота, в одних спортивных штанах, низко сидящих на бедрах. Я даже слышу его подтрунивающий голос: «Эй, малышка, хватит пялиться на мою задницу с таким видом, вроде я – сладкая конфетка, а ты – тестостероновый извращенец!»

И смех, который я отчаянно пытаюсь сохранить в своих ушах.

Но все равно теряю.

Взгляд натыкается на окно. Оно закрыто и плотно занавешено тяжелыми шторами, но оттуда в тонкие просветы все-равно просачивается яркий утренний свет. Даже странно, потому что до этого погода была самая ужасная – пасмурная и серая.

Окно.

А за ним – воздух. Много-много чистого морозного воздуха и еще… свобода.

Я сползаю с кровати. Колени болят, но эта боль просто смехотворная в сравнении с другими чувствами. Это просто какой-то маленький фрагмент меня самой привычный, повседневный. Напоминание о том, что когда-то у меня была нормальная жизнь, мечты, планы, желания, но тех времен больше никогда не будет.

И мужчины, которого я люблю больше жизни – тоже.

Больше не будет совсем ничего, только пустота, которую не выплакать и не выкричать.

И с которой я не согласна мириться.

Нужно просто… послать все это к черту и признать, наконец, что эта жизнь была не для нас. Может быть, как любить говорить Ольча, мы встретимся в следующей? Может быть, где-то там, в существующей прямо сейчас параллельной реальности мой любимый Меркурий уже ждет меня?

До окна приходится ползти. Наверное, со стороны я напоминаю муху с оторванными крыльями, потому что то и дело заваливаюсь то на один, то на другой бок, падаю и, опираясь на беспомощные руки, снова кое-как продолжаю ползти.

По пути подбираю упавшую книгу, раскрывшуюся как раз на заложенной «зайцем» странице. Она большая – целый омнибус, три тома в одном, коллекционное издание в красивой лакированной обложке с золотым и серебряным тиснением на роботизированных скафандрах. Может быть, в другой реальности, мы будем одними из них?

Я улыбаюсь, воображая, как однажды нам приснится один на двоих сон, в котором мы будем двумя несчастными влюбленными, которые по глупости наворотили столько ошибок, что судьба решила не давать им счастья быть вместе. Проснемся в обнимку в какой-нибудь космической камере и будем долго смеяться над тем, какую чушь иногда выдает наше продвинутое подсознание.

А потом плачу, потому что знаю – ничего этого не будет.

Даже моя сумасшедшая фантазия и розовое воображение не сможет «выдумать» нам другой мир и другую жизнь.

Есть только эта – ужасная, несправедливая, насквозь пропитанная отчаянием и болью.

А я – слишком слабая и слишком не могу без него.

Больше – нет.

Подтягиваюсь на руках, вкладываю все силы в один единственный рывок, чтобы затащить свое тщедушное изуродованное тело на подоконник. Он широкий и удобный, можно разместиться почти комфортно. Только в этот раз я заползаю сюда не для того, чтобы любоваться видом на море и строить геометрические фигуры между хаотично снующими чайками.

Провернуть ручку получается только с третьей попытки, но, когда нараспашку открываю окно, морозный воздух хлещет меня по лицу маленькими дробинками ледяной круты.

Зима пришла внезапно в декабре.

И именно сегодня она чистая, хрустальная, буквально звенящая на все голоса. Один из которых настойчиво шепчет, что бояться больше не нужно. Что там, впереди, свобода и покой. И что если я сделаю шаг вперед, глядя вверх, на бирюзовое небо, то крохотная часть моей души станет чайкой. По крайней мере, тогда я буду летать.

Мне не страшно.

Мне не хочется писать слезливые прощальные записки.

Мне не хочется тратить эти мгновения на вещи, которые будут максимально пусты и бессмысленны.

Распрямляюсь, неожиданно чувствуя силу там, где ее не было еще минуту назад. Стою ровно и крепко прижимаю книгу к груди сразу двумя руками. Как будто тело берегло этот резерв именно для такого момента, чтобы я хотя бы что-то сделала правильно и до конца.

– Ну и далеко ты собралась? – слышу сзади знакомый голос, и… просто цепенею.

Превращаюсь в осколок льда, нанизанный на стальной стержень чужой сумасшедшей воли.

Олег.

Откуда он здесь, господи?!

Сознание сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее отматывает назад последние часы. И только когда я спотыкаюсь о носки начищенных туфлей, вдруг вспоминаю, ЧТО было до того, как я снова оказалась в постели.

Пока мое тело стынет с повернутой в его сторону головой, Юпитер проходит по комнате, разглядывая все с подчеркнутой брезгливостью. Потом даже руки прячет в карманы брюк, как будто не хочет запачкаться. Обводит взглядом всю комнату, замирает на кровати – и я замечаю, как нервно дергается уголок его рта.

Как он попал в квартиру?

Кажется, когда я вышла, дверь осталась открытой настежь.

Я пытаюсь совершить последнюю отчаянную попытку шагнуть вперед, но не способна даже на это. Мое тело полностью задеревенело. Оно больше мне не принадлежит.

Ненавижу себя за эту слабость, но абсолютно ничего не могу сделать.

Книга с грохотом вываливается из моих рук.

Олег, как потревоженный, но сытый зверь, медленно поворачивается на звук. С интересом ее разглядывает, приближается и носком туфли цепляет обложку, чтобы развернуть книгу где-то посредине. Прижимает непослушные страницы и как будто даже вчитывается в их содержимое.

Он только делает вид, что ему нет до меня дела, но на самом деле – я это знаю, я это чувствую буквально кишками – следит за каждым моим движением. И даже если бы мне вдруг хватило сил совершить задуманное – Олег успеет раньше.

Он пришел за мной не для того, чтобы снова потерять.

Такие как он готовы расстаться со своими игрушками только когда сами полностью к ним остынут. Только вряд ли после этого от жертвы останется что-то целое, кроме серой потрепанной оболочки.

– Я, конечно, знал, что ты редкостная эгоистка, Ника, – говорит он, и со стороны это выглядит так, будто его слова предназначаются книге, а не стоящей на подоконнике мне. – Но чтобы до такой степени? Тебе совсем не жаль бедного больного ребенка? Не жаль, что твои капризы будут стоить ему жизни? Кстати, он уже тоже одной ногой в могиле.

Я сглатываю – единственное более-менее подконтрольное мне движение, на которое способна моя парализованная мышечная система. Странно, ведь я даже его не боюсь. Это просто… отголоски памяти тела? Остатки реакций тех дней, когда я узнала, с каким монстром связала свою жизнь и не понимала, что делать дальше.

– Кстати, – Олег все-таки изображает царский жест и смотрит на меня с полным снисхождением, хоть и делает это снизу вверх. Уверена, если бы я стояла ниже, одного этого взгляда было бы достаточно, чтобы вколотить меня в пол по самые плечи. – Ты выглядишь ужасно, девочка. Твой любовник вообще о тебе не заботится?

Он прищелкивает языком и резко, так, что я оказываюсь абсолютно не готова к этому, хватает меня за руку, чтобы сдернуть на пол, словно надоевшую плюшевую игрушку.

Я падаю с глухим ударом.

И снова почти ничего не чувствую, потому что даже на полу продолжаю лежать в той же неестественной позе замороженной рыбы. Только судорожно скребу ногтями пол, наивно веря, что где-то здесь вдруг окажется волшебный люк в другой мир.

Олег кружит рядом словно коршун. Я вижу начищенные до тошнотворного блеска носки его туфлей и вспоминаю, что у него всегда была какая-то маниакальная тяга именно к чистоте. Поэтому он никогда не доверял мне гладить и стирать его одежду, хотя я, помня мамины наставления, первое время пыталась изображать заботливую жену. А потом Олег как-то просто отобрал у меня рубашку, которую я прилежно потащила в стирку, и в свойственной ему дотошной манере объяснил, что я не прачка и, если кто-то узнает, что он заставляет свою жену стирать – его поднимут на смех. Для этого у него была собственная «девочка» в химчистке, которая лично занималась всей нашей стиркой, делала все в самые короткие сроки и перезванивала, как только все было готово. Тогда мне казалось это еще одной частью его «заботы», но почему-то только сейчас я понимаю, что на самом деле Олег просто не хотел носить недостаточно вылизанную и выглаженную мной одежду.

Я больше не пытаюсь встать и даже не срываю ногти в тщетных попытках выцарапать фантастический портал на свободу. Просто лежу и жду, когда муж пресытится собственным театральным представлением и перейдет к той части разговора, которая включает в себя прямое физическое воздействие.

Может быть, на этот раз Олег сделает что-то не так и придушит меня с концами?

Почему я не сделала тот единственный шаг на минуту раньше?

Покружив рядом еще пару минут, он останавливается, наклоняется и берет меня на руки. Я вяло изображаю попытки вырваться – все равно это невозможно, он больше и сильнее, а я после падения не чувствую и не могу контролировать большую часть своего тела. Руки плетьми болтаются в воздухе, пока Олег несет меня в коридор.

– Девочка, ты совсем себя довела, – прищелкивает языком он и, если бы я не знала его достаточно хорошо, то обязательно бы клюнула на эту доброту и заботу.

Какой-то крохотной глупой частичке меня даже сейчас хочется верить, что в нем проснулась человечность – и он просто отвезет меня в больницу, а потом, наконец, навсегда исчезнет из моей жизни. Но это было бы слишком даже для розовых романтических историй, а наша с ним «сказка» больше похожа на сценарий к «Пиле».

Хотя, какое это имеет значение?

Моя жизнь больше не имеет смысла, она выдохнула и погасла, хотя над фитилем еще дрожит жалкая ниточка дыма.

– Тебя нужно показать врачу, девочка, это совсем никуда не годится, – продолжает хлопотать Олег.

– Я тебя… – еле ворочаю языком, – … ненавижу.

Может, если разозлить его слишком сильно, он не сдержится и все-таки свернет мне шею? Никакой исход собственной агонии уже не кажется ни пугающим, ни болезненным. Даже если Олег окончательно свихнется и просто размозжит мне голову чем-то тяжелым – какая разница? Я просто хочу, чтобы все это поскорее закончилось.

В голове почему-то начинает вертеться строчка из песни.

«Может быть… в следующей жизни… когда я стану кошкой…»

– Ты никогда не умела выражать свои чувства правильно, Ника. – Голос Олег наполнен снисходительностью чуть больше, чем полностью. – Всегда так категорична и прямолинейна. Ты знаешь, что в наше время прямолинейность не в моде?

«Просто сделай это», – обращаюсь к нему мысленно.

Но он выносит меня за порог, пинком захлопывая дверь.

Вздрагиваю от слишком резкого звука и вдруг понимаю, что как бы дальше ни сложилась моя жизнь, продлится она еще тридцать минут или только секунду – я больше не вернусь в эту квартиру.

Единственное место, где я была счастлива по-настоящему первый раз в жизни.