Текст книги "Чингисхан. История завоевателя Мира"
Автор книги: Ата-Мелик Джувейни
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 48 страниц)
Когда Император, бывший Хатимом в щедрости и Хосровом в добросердечии, умиротворенный победой над китаями, с триумфом направился в свою ставку, а царевичи и эмиры, которых он послал во все концы обитаемого мира, все достигли своих целей /155/ и вернулись, довольные успехом, его высочайшим пожеланием и решением было вновь созвать всех своих детей и родственников, чтобы, посовещавшись с ними, подтвердить старые и новые ясы и указы, и чтобы они вновь послали войска в те страны, куда сочтут нужным, и чтобы все царевичи и ратоводцы, все вельможи и люди низкого звания, получили свою часть его доброты и щедрости, которые были подобны весеннему дождю. А потому он послал гонцов, чтобы призвать их, и все они выступили из своих ставок и обратили свои лица ко Двору. В год...[587]587
В этом месте пропуск в списках A и B. На самом деле, как указывает М. К, это должен быть 632 (1234-1235) г., так как курилтай, согласно Рашид ад-Дину (Blochet, 40-41), был проведен в год Овцы, т. е. в 1235 г.
[Закрыть], когда мир был Садом Ирама[588]588
Мифический рай на земле, находившийся в пустынях южной Аравии, созданный джинном доя Шаддада, сына Ада.
[Закрыть], и цветы от обильных дождей были щедрыми и обильными, как милость монарха, и когда земля от непреходящей благосклонности небес нарядилась в многоцветные одежды, а стволы и ветви деревьев пили сок процветания и свежести —
Весна соткала для своего дворца парчовый наряд из цветов, настоянных на росе.
Небеса уронили на него сверкающий дождь своих слез, и он улыбался поутру вместо звезд небесных,
В зеленом платье с вышивкой, украшенной желтым алмазом —
принцы прибыли ко Двору, и собрание было еще более прекрасным и великолепным, как Плеяды, когда на них снисходит благословение полного месяца. Было так, словно
После долгой разлуки они вновь встретились на берегу Евфрата.
И луга их народа вновь стали плодородны, и в садах кокетства вновь зазеленела трава.
Туда прибыло также великое множество нойонов и эмиров, чиновников (arbāb-i-ashghāl) и местных правителей (aṣḥāb-i-aʽmāl).
Император Мира приветствовал тех из своих родственников, которые были его старшими братьями и дядьями, со всевозможными знаками уважения, и почтения, и преклонения, и почитания, /156/, а младших братьев и сыновей, которые все были как его дети, – нет, как частицы его сердца, – с величайшим снисхождением и бесконечной добротой. И целый месяц, не переставая, он в согласии с родственниками и поддерживаемый соплеменниками, не делая между ними различий, он соединял рассвет с сумерками и утро с вечером, постоянно прикладываясь к чашам и кубкам, передаваемым по кругу прекрасными виночерпиями. И они насытили свои сердца цветами и плодами неверной Судьбы, предаваясь всевозможным необузданным забавам. И все присутствующие на этом собрании и все жившие при Дворе несколько дней провели в сладостном и приятном довольстве в обители монаршей щедрости Каана, возвышенного вмешательством и властью Судьбы, в полном согласии с четверостишьем, которое я услышал в Каракоруме.
О ты, чья жизнь – лишь несколько дней,
Что есть целый мир, данный на несколько дней?
Наслаждайся отмеренной тебе мерой жизни,
Ибо несколько дней скоро пройдут.
И Каан по своему обыкновению и в согласии с обычаем открыл двери сокровищниц, которые ни один человек не видел закрытыми, и раздал всем присутствующим, соплеменникам и чужакам, все добро, собранное в разных странах за время, прошедшее с проведения первого курилтая, высыпав его на великих и малых, как весеннее облако проливает дождь на деревья и траву.
Во времена невзгод щедрость твоих рук не знала предела,
и сыны земли взывали о помощи, утопая в ней.
И со всех концов земли прибыли купцы, и перекупщики, и те, кто желал получить власть (aʽmāl) и должность, и все возвращались, достигнув своей цели и исполнив свои мечты и желания, и получали вдвое против того, на что рассчитывали. Сколько бедняков обрели богатство, сколько нищих стали состоятельными и процветающими! И всякий незаметный человек стал важной персоной.
Когда таким образом празднование подошло к концу, он вернулся к делам государства и управлению войсками. И поскольку было много мест во многих странах, где ветер недовольства не переставал возмущать разум людей, он поручил всем своим сыновьям и родственникам различные походы и вновь решил принять личное участие и отправился в путь. /157/ Но после того как он принял решение, Менгу-каан, хоть годами и находившийся еще в первой поре юности, но по разуму и достоинствам равный зрелым мужам и заслуженным ветеранам, заметил в отношении [решения] Каана принять [личное] участие следующее: «Все мы, братья и сыновья, стоим здесь, готовые повиноваться любому твоему приказу и обратившие зрение и слух к исполнению поручений и преодолению преград, чтобы приняться за все, что бы ни было велено, в то время как Каану подобает развлекаться представлениями и предаваться веселью, и наслаждаться всем, чего он ни пожелает, всем, что доставит ему удовольствие, и отдыхать от тягот путешествия и беречься от опасностей. Иначе для чего столько родственников и столько бесчисленных войск?
Не торопись, ибо зенит солнца не сдвинется с места».
Когда эти зрелые слова, изреченные устами того несравненного царевича, достигли слуха присутствующих, они взяли их себе за пример и образец, и каждый из них произнес речь, подобную этой, пока и сам Каан не стал убежден.
После того каждый принц и нойон был приставлен к особому войску, и они были направлены на восток и на запад, на юг и на север. И поскольку племена кифчаков и келеров[589]589
Т. е. венгров. Слово «келер» (KLAR), как и «Keler» в Сокровенном сказании (§§ 262 и 270), есть искаженное венгерское király — «король», т. е. наименование правителя в данном случае переносится на его народ. См. Pelliot, Horde d’Or, 115-132.
[Закрыть] не были еще окончательно уничтожены, главное внимание было направлено на завоевание и истребление этих народов. Из царевичей возглавлять этот поход были назначены Бату, Менгу-каан и Гуюк, и каждый из них отбыл в собственный лагерь с большим войском таджиков и тюрков, намереваясь отправиться в путь в начале будущей весны. Они приготовились к путешествию и выступили в назначенное время.
Что до Каана, то ему не было позволено утруждать свою особу. В покорившиеся земли были направлены доверенные лица и писцы. Обнаженные мечи были вложены в ножны; стопа угнетения и тирании закована в кандалы, а рука справедливости и неслыханной щедрости простерта; и указы и ясы были написаны для всех краев, в которых говорилось, что ни один человек не должен причинять зло другому, и сильный не должен притеснять слабого. Пыль смут и бедствий улеглась, и все сущее жило в мире. Северный ветер, как благоухающий зефир, разносил славу Каана по равнине мира, и рассказы о его справедливости и щедрости достигли всех горизонтов /158/ и взмыли вверх подобно Орлу.
И из-за распространявшихся о нем этих прекрасных рассказов люди во всех концах земли от чистого сердца стремились стать его подданными и считали за высшее счастье подчиняться ему и служить верой и правдой. Поэтому они отправили послов с дарами к его Двору, и из самых отдаленных стран, в сравнении с именем и славой которых рассказы о прежних королях кажутся всего лишь небылицами, люди разных рас спешили, опережая друг друга, выразить ему почтение.
И так он проводил время и наслаждался полной мерой, слушая пение и развлекаясь с певицами, и осушая кубки с рубиновым вином.
Что это за жизнь, когда невзгоды так долги?
Жизнь – это когда повсюду радость.
Дни, когда меня почитают и исполняют мои приказы, – вот что я называю жизнью.
И так он провел остаток своей жизни, до 5 джумада II 639 года [11 декабря 1241 года], когда Разрушитель Наслаждений внезапно выскочил из засады и неожиданно выпустил стрелу Гибели из руки Судьбы.
Источник Жизни был замутнен прахом Смерти.
[XXXII] О ДЕЛАХ И ПОСТУПКАХ КААНА
Если бы розы могли существовать без шипов, каждый миг в мире приносил бы наслажденье.
Этот древний дворец Жизни казался бы нам приятным, если бы Смерть не стояла у его ворот.
Когда рука творения надела перстень с печатью Империи на палец его судьбы, как уже было изложено, он послал армии во все края и все земли, и большинство стран было очищено от его врагов. Слава о его справедливости и милосердии стала как серьга в каждом ухе, а его благодеяния и добрые поступки – как браслеты на каждом запястье и предплечье. /159/ Его Двор стал приютом для всего мира, а его присутствие – убежищем и кровом для всей земли. Поскольку утренняя заря его справедливости не омрачалась прахом вечерней тьмы (shām), его империя простиралась от пределов Чина и Мачина до самых отдаленных краев Сирии (Shām). Его щедрость была равной для всего человечества и не заставляла себя ждать ни месяц, ни год[592]592
Т. е. он проявлял щедрость постоянно, а не только во время праздников или торжественных событий.
[Закрыть]. Его щедрость и его жизнь были двумя потоками, текущими по одному руслу, а его натура и постоянство – близнецами, сосущими одну грудь. О Хатым Тае позабыли при его жизни, и милосердие Ахнафа[593]593
Ахнаф – араб, живший в доисламские времена и прославившийся своим милосердием (ḥilm).
[Закрыть] меркло в сравнении с его милосердием. Во время его правления вращающийся мир пришел в спокойствие, и неумолимые небеса были усмирены. Во времена его ханства
Небо, этот быстроногий жеребец, которого никому не дано было укротить, легко гарцевал под седлом, повинуясь ему.
И при виде его сострадания и сочувствия надежда проснулась в каждом сердце. И те, кто избежал меча, остались в петле жизни и постели безопасности. Знамена веры Мухаммеда были развернуты в самых далеких землях неверных и самых дальних землях многобожцев, чьих ноздрей еще не достиг аромат ислама. И напротив храмов идолов были воздвигнуты святыни Милосердного Господа. От славы о его справедливости были посажены на цепь бездомные собаки, а рассказы о его щедрости стали причиной отлова диких животных. Из-за внушаемого им ужаса были подчинены непокорные, а по причине жестокости его кары укрощены высокомерные. Его ярлык имел силу меча, а страницы его писем лишали блеска сабли конницы.
Он обращал их в бегство, не начав преследования,
И совершал это посредством писем, а не конников.
Генералы его Двора и слуги его удачи вели армии на восток и на запад, в то время как Каан мог не участвовать в этом лично, и, как сказал поэт,
Этот мир создан частью для радости, а частью для славы.
Ослабляя чужие узы, ты и сам делаешься свободным, затянув же их, сам попадаешь в путы,
и наперекор словам советчиков и недовольных, отвергая такое их высказывание:
/160/ он всегда расстилал ковер веселья и следовал тропой излишеств в том, что касалось вина и общества красавиц, подобных пери лицом и формами.
В раздаче подарков он превзошел всех своих предшественников. Будучи по натуре чрезвычайно щедрым и радушным, он отдавал все, что поступало из далеких и близких уголков Империи, не требуя, чтобы это было внесено в опись счетоводом (mustaufī) или надсмотрщиком (mushrif). И он вычеркнул общую сумму рассказов о прежних королях, ибо она казалась хасв[595]595
Т. е. имела сомнительную ценность.
[Закрыть] в сравнении с ценой его собственных свершений, и пометил как оплаченные (tarqīn mī nibād) бариз[596]596
Т. е. записи о денежных поступлениях. О значении терминов хасв и бариз см. прим. 33 к [II] ч. 1.
[Закрыть] былых обычаев, что были неподобающими с начала и до конца. Ни один смертный не вернулся от него без своей доли и части, и ни один проситель не услышал из его уст слова «нет».
Все нуждающиеся, что пришли к нему со всех сторон, поспешили назад, так как их желания неожиданно исполнились, и искатели должностей, и просители тут же вернулись домой с тем, чего каждый из них желал.
Тех, кто пришел из дальних и непокорных (yaghi) земель, он одарил также, как тех, кто прибыл из близких и покоренных (il) стран. И никто ни ушел от него разочарованным или недовольным. Время от времени столпы Империи и Двора пеняли ему на его расточительность, говоря, что если нет у него способа удержаться от раздачи подарков, то ему надлежало раздать их своим слугам и подданным. Каан на это отвечал так «Несогласные лишены драгоценности разума и понимания, поэтому их слова пусты по двум причинам. Во-первых, потому что когда слухи о наших обычаях и привычках достигнут мятежников, их сердца неминуемо склонятся к нам, ибо «Человек есть раб доброты»; и по причине этого благодеяния армия и народ будут избавлены от необходимости биться и сражаться с ними и избегут многих тягот и невзгод. И во-вторых, еще более очевидно, – ибо мир, как мы знаем, никогда никому не был предан, но, напротив, в конце концов всегда поворачивался спиной жестокости, – что осторожный человек, наделенный светом разума, /161/ сохраняет свою жизнь, увековечивая свое доброе имя».
И когда бы короли древних времен ни упоминались в связи с их привычками и обычаями, и когда бы ни говорилось о том, как они копили и прятали золото и серебро, он говорил, что те, кто складывал драгоценности под землей, были лишены малейшей частицы разума и понимания, ибо не было никакой разницы между этими сокровищами и пылью, так как они не были ни средством предотвращения убытка, ни средством получения выгоды. Когда придет день гибели, какой прок им будет от сокровищ, которые они накопили, и какая польза?
А что до нас, то ради сохранения нашего доброго имени мы будет копить сокровище в уголках человеческих сердец, и ничего не будем откладывать на завтра.
Даже во сне султаны нашего века не увидят десятой части тех сокровищ, которые мы раздаем из того, что у нас есть под рукой.
Мы отдали людям серебро и золото всего мира ибо это добрые дела, свершенные нашей не ведающей опасности рукой».
Вышесказанное является лишь кратким рассказом о его деяниях. Быть может, те, кто услышит и прочитает эти строки, сочтут эти утверждения относящимися к разряду тех, о которых говорят: «Чем прекрасней стихи, тем больше в них лжи». Чтобы доказать их истинность, мы в краткой форме, свободной от случайных преуменьшений или преувеличений, изложим несколько случаев, которые полностью это подтвердят, хотя в действительности они лишь малая часть множества, как один из тысячи.
[i] В ясе записано, и есть у монголов обычай, что в весеннее и летнее время никто не может сидеть в воде днем, или мыть руки в ручье, или набирать воду в золотые и серебряные сосуды, или раскладывать на земле выстиранную одежду; поскольку они верят, что такие действия усиливают гром и молнию. Ибо в стране, где они живут, дожди идут по большей части с начала весны до конца лета, и раскаты грома таковы, /162/ что, когда он грохочет, «они кладывают свои пальцы в уши от ударов грома, боясь смерти»[601]601
Коран, II, 18.
[Закрыть], а молния вспыхивает так ярко, что «готова отнять их зрение»[602]602
Там же, 19.
[Закрыть]; и было замечено, что когда сверкает молния и грохочет гром, они становятся «немы, словно рыбы»[603]603
Ср. у Рубрука: «Они никогда не стирают одежду, ибо они говорят, что бог разгневается из-за этого, и будет гром, если они повесят ее сушить. Они даже могут побить тех, кого застанут за стиркой. Грома они боятся чрезвычайно; и когда гремит гром, они изгоняют из своих жилищ всех чужих, заворачиваются в черный войлок и так прячутся, пока он не пройдет» (Rockhill, 75-76).
[Закрыть]. Каждый год, когда в одного из них ударяет молния, они изгоняют его племя и его семью из числа других племен на трехлетний срок, в течение которого они не имеют права находиться в ордах царевичей. Точно так же, если поражается животное в их стадах и отарах, изгнание длиться несколько месяцев. И когда случается такое, они не едят никакой пищи до конца месяца, и, как происходит у них во время траура, устраивают праздник (süyürmishī) в конце месяца.
Однажды, когда Каан вместе с Чагатаем возвращался из своих охотничьих угодий, они днем увидели мусульманина, сидящего в ручье и моющегося. А Чагатай очень ревностно следил за соблюдением ясы и не щадил никого, кто хоть немного от нее отступал. Когда он увидел этого человека в воде, от огня охватившего его гнева он хотел предать землю его существования ветру уничтожения и отрезать источник его жизни. Но Каан сказал: «Сегодня уже поздно, и мы устали. Этот человек будет находиться в заключении до завтрашнего дня, когда мы сможем рассмотреть это дело и узнать причину нарушения им ясы». И он приказал Данишманду Хаджибу присмотреть за тем человеком до утра, когда будет установлена его вина или невиновность; он также тайно приказал Данишманду бросить в воду, в то место, где сидел человек, балыш серебра и научить его, когда его будут допрашивать, отвечать, что он бедный человек со множеством долгов и что этот балыш был для него целым состоянием и именно потому он поступил столь необдуманно. На следующий день виновный был допрошен в присутствии Каана. Каан сочувственно выслушал его оправдание, но из предосторожности кто-то сходил к тому месту, и балыш был вытащен из воды. Тогда Каан сказал: «Кому только могло прийти в голову подумать о том, чтобы нарушить нашу ясу и наши указы /163/ или хотя бы на волосок отклониться от них? Но, похоже, что это человек имеет малый достаток и скудное имущество, поэтому он пожертвовал собой из-за одного-единственного балыша». Он велел дать тому человеку десять балышей в придачу к тому одному; и с него было взято письменное обязательство впредь не совершать подобного поступка. И так он не только сохранил свою жизнь, но и приобрел имущество. И свободные люди стали рабами этого деяния, что было лучше, чем несметные сокровища.
[ii] Когда они только пришли к власти, они ввели ясу, что никто не может убивать животных, перерезая им горло, а только распарывая грудь, как принято у монголов.
Мусульманин купил на рынке овцу, принес ее домой, надежно запер ворота и зарезал животное, как принято у мусульман, [на дорожке] между двумя или тремя домами, не зная, что за ним наблюдал кифчак, который, дожидаясь этой возможности, шел за ним с самого рынка. Когда он полоснул ножом по горлу овцы, кифчак прыгнул с крыши, крепко его связал и отвел его ко Двору Императора Мира. Каан рассмотрел это дело и послал писцов провести расследование. Когда обстоятельства стали известны его ясному уму, он сказал следующее: «Этот бедный человек исполнил положение нашей ясы, а этот тюрк нарушил его». Мусульманину сохранили жизнь и отнеслись к нему с благосклонностью (soyurghamishī), в то время как кифчак был предан в руки палачей Судьбы.
Если один зефир твоей благосклонности пролетает по лесу, мускусная лань спасает свой пупок от клыков льва.
[iii] Труппа актеров пришла из земель китаев и играла чудные китайские пьесы, каких /164/ никто до этого не видел. Сюжет одной из этих пьес заключался в изображении всех народов, и среди них был старик с длинной белой бородой и в тюрбане, которого волочили лицом вниз привязанным к конскому хвосту. Каан спросил, кого изображал старик Ему ответили, что он представлял непокорного мусульманина, поскольку так их стаскивали с земли. Каан приказал остановить представление и велел своим слугам принести из казны всевозможные драгоценности из земель Хорасана и двух Ираков, такие как жемчуга, рубины, бирюза и другие, а также расшитые золотом ткани и одежды, и арабских скакунов, и оружие из Бухары и Тебриза; и точно так же то, что было вывезено из земель китаев, а именно одежды, уступающие предыдущим, маленьких лошадей и другие китайские товары; и все эти вещи он велел сложить рядом, так чтобы видно было, как велика разница. И он сказал: «Беднейший мусульманин имеет множество китайских рабов, в то время как у величайших эмиров китаев нет ни одного мусульманского пленника. И причиной этого может быть только доброта Творца, Которому ведомы положение и ранг любого народа; и это также соответствует древней ясе Чингисхана, согласно которой выкуп (вергельд) за мусульманина составляет пятьдесят балышей, а за Китая полагается осел. Ввиду таких доказательств и свидетельств как можете вы делать посмешище из народа ислама? Преступление, которое вы совершили, должно быть наказано, но я пощажу ваши жизни. Считайте это большой удачей; ступайте же прочь с глаз моих и никогда больше не показывайтесь в этой округе».
[iv] Один правитель из...[605]605
В списке D это звучит так: «Один человек, бывший сыном короля (pādshāh) Бадахшана отправил, к нему посыльного...». В соответствующем отрывке у Рашид ад-Дина (Blochet, 64) говорится следующее: «Один правитель (mulūk) Персии (Irān-zamīn) отправил посыльного...»
[Закрыть] направил к нему посла и пожелал выразить ему почтение и покорность, послав ему в числе прочих даров отшлифованный рубин, доставшийся ему в результате побед его предков. /165/ Сверху на камне было вырезано имя Пророка Господа Мухаммеда, а снизу по порядку перечислены имена его пращуров. Каан приказал ювелирам оставить имя Мухаммеда на счастье, но стереть имена султанов и поставить его собственное имя после имени пророка (мир и милость ему!) и Того, Кто послал его.
[v] Один бедный человек, который не мог заработать себе на жизнь и не выучил никакого ремесла, заострил куски железа, придав им форму шила, и разложил их на куске дерева. Затем он уселся в том месте, где должна была пройти свита Каана, и стал ждать. Каан заметил его издалека и послал к нему одного из своих слуг. Бедняк рассказал им о своем бедственном положении, о скудости своего имущества и величине своей семьи и отдал им шила. Но когда посыльный увидел его грубые шила, даже сотня которых едва ли стоила ячменного зерна, он подумал, что не стоит показывать их Каану, и [вернувшись] рассказал о том, что увидел. Каан приказал ему [вернуться и] принести все шила, которые были с собой у того человека. И, взяв их в руки, он сказал: «Даже такие пригодятся пастухам, чтобы чинить бурдюки для кумыса[606]606
qumïz, т. е. кислое кобылье молоко, называется cosmos у Рубрука, который подробно описывает процесс его приготовления. См. Rockhill, 66-67.
[Закрыть]». И за каждое шило он дал тому человеку балыш.
[vi] Один старый человек, чья сила ослабела в круговерти дней и ночей, пришел к Каану и попросил двести балышей золота, чтобы на эти деньги начать свое дело. Один из придворных сказал: «Солнце жизни этого человека достигло своего вечера, и у него нет ни детей, ни внуков, ни какого-то определенного жилища или дома, и никому не ведомо его положение». Каан ответил: «Он, должно быть, лелеял эту мечту в своем сердце всю свою долгую жизнь и все время искал такой возможности, а потому будет невеликодушным отправить его от нас разочарованным и обманутым, и это будет недостойно монаршьего звания, возложенного на нас Всевышним. Дайте ему то, о чем он просил, прежде чем он отправится навстречу своей судьбе.
Он не отдаст богу душу, пока не исполнит свое желание». Этот человек, не успев получить все свои балыши, умер. Этот рассказ привел к порогу Каана множество людей.
Его слава указала дорогу к его милосердию, как журчанье воды указывает путь к морю.
[vii] Один человек пришел к нему и попросил пятьсот балышей для какого-то дела. Он приказал удовлетворить его просьбу. Его придворные указали ему на то, что этот человек не имел никакого положения и что у него не было и гроша за душой, а его долги равнялись тому, что он просил. Каан велел им удвоить сумму, с тем чтобы половину ее он мог использовать как капитал, а оставшееся отдать кредиторам.
[viii] Был найден документ, в котором говорилось, что в таком-то и таком-то месте в его владениях было спрятано сокровище, зарытое Афрасиабом. И там было также написано, что все вьючные животные той области не смогут поднять это сокровище. Но Каан сказал: «Какая нужда нам от сокровища, спрятанного другим? Мы дарим его всем слугам Всемогущего Господа и нашим собственным подданным».
Его наибольшая забота не имеет предела,
а наименьшая его забота славой превосходит Судьбу.
[ix] И пришел к нему ортак[609]609
ortaq, в переводе с тюркского «партнер», – купец, вступающий в коммерческий союз с правителем или знатным человеком. См. Minovi and Minorsky, Naṣīr ad-Dīn Ṭūsī on Finance, 788, Hinz, Ein orientalisches Handelsunternehmen, 334.
[Закрыть] и получил капитал в пятьсот балышей. Он ушел и через некоторое время вернулся, сказав, что у него не осталось ни одного балыша, и придумав совершенно невероятное объяснение. Каан приказал опять выдать ему такую же сумму. Через год он вернулся еще более нищим, чем в первый раз, и придумал другое оправдание. Ему дали еще пятьсот балышей. Когда он вернулся в третий раз, бетикчи побоялись передавать его слова. Вместо этого они осуждали его расточительность и неумеренность, говоря: «Он растрачивает и пускает по ветру эти деньги в такой-то и такой-то стране». «Как, – спросил Каан, – можно пустить по ветру балыши?» Ему ответили, что он отдавал их недостойным людям и тратил их на еду и питье. «Поскольку балыши находятся там и поскольку люди, которые берут их у него, тоже наши подданные, деньги остаются у нас в руках, а не валяются под ногами. Дайте ему столько же, сколько дали в первый раз, но скажите, чтобы он больше не был таким расточительным и неумеренным».
[x] В стране китаев есть город *Таянфу[611]611
В тексте ṬAYM’W, которое я исправил на ṬAYNFW, т. е. Tayanfu. Ср. с Taianfu у Марко Поло, т. е. Tʽai-yuan fu, который в то время был столицей провинции Шаньси. См. Yule, The Book of Ser Marco Polo, II, 15, n. 2. См. также Blochet, 66-67, n. k.
[Закрыть], жители которого подали прошение, в котором говорилось: «Мы задолжали восемьсот балышей, что станет нашей погибелью, и наши кредиторы требуют из вернуть. Если будет приказано нашим кредиторам отсрочить выплату долга, мы потом сможем постепенно с ними расплатиться и не будем разорены и рассеяны». «Если мы прикажем этим кредиторам дать им отсрочку, они понесут большие убытки, а если мы оставим все как есть, люди будут разорены и станут бездомными».
Поэтому он издал указ, который был объявлен во всем государстве, чтобы всякий, кому они были должны, /168/ принес подтверждающий это документ или чтобы должник привел кредитора, и тогда он получит деньги из казны. И дверь казны, которая никогда не закрывалась, распахнулась еще шире, и люди приходили туда и получали балыши; и среди них были многие, кто не имел долгов, но они прикинулись должниками и кредиторами и тоже получили балыши; и так они получили сумму вдвое больше названной.
И когда заструилась его щедрость, дождь устыдился,
и Евфрат обмелел – и где Евфрат?
[xi] Когда он был на охоте, один человек принес ему два или три арбуза. Ни у кого из его слуг не было с собой ни балышей, ни лишней одежды, но у Могэ-хатун[612]612
MWKA Согласно Рашид ад-Дину (Хетагуров, 149-150), она была дочерью правителя Бекрина, который выдал ее замуж за Чингисхана. После его смерти она, согласно монгольским обычаям, стала женой его сына Угэдэя, который «любил ее больше других своих жен, так что они завидовали ей» (см. стр. 148, где утверждается, где он любил ее «больше своих прочих жен»). Очевидно, она была женщиной очень привлекательной наружности. Чагатай также был влюблен в нее и, слишком поздно попросив ее руки, отказался от предложения выбрать вместо нее любую из жен своего отца. Угэдэй не имел от нее детей, и, возможно, поэтому она не упоминается среди его жен и наложниц (Blochet, 3-4).
[Закрыть], которая присутствовала там, в ушах были две жемчужины, подобные двум ярким звездам в созвездии Малой медведицы, когда они сияют еще ярче в присутствии луны. Каан приказал отдать жемчужины тому человеку. Но так как они были очень дорогими, она сказала: «Этот человек не знает ни их стоимости, ни их ценности, – это все равно что кормить шафраном осла. Если велеть ему прийти завтра в орду, он получит там балыш и одежду». «Он бедный человек, – ответил Каан, – и не может ждать завтрашнего дня. А куда денутся эти жемчужины? Они тоже в конце концов вернутся к нам.
По приказу Каана она отдала жемчужины бедняку, и тот ушел обрадованный и продал их за небольшую цену, около двух тысяч динаров. Покупатель был очень доволен и подумал: «Я купил два прекрасных драгоценных камня, которые годятся в подарок Императору. Ему нечасто приносят подарки, подобные этому». Он тогда отнес жемчужины Императору, с которым в то время была Могэ-хатун. Каан взял жемчужины и сказал: «Не говорил ли я, что они к нам вернутся? Бедный человек не оставил нас разочарованными, но добился своей цели, да и жемчужины вернулись к нам». /169/ И он осыпал дарителя всевозможными милостями.
Тот, кто говорит, что дождь и море – две вещи, наиболее схожие между собой,
Называет этими именами тебя и тем льстит и дождю, и морю.
[xii] Незнакомец принес ему две стрелы и преклонил колени поодаль. Каан велел своим слугам выяснить положение этого человека и узнать, чего он хочет.
Человек сказал: «Я кузнец, делаю стрелы, и я задолжал семьдесят большей, и по этой причине мои дела пришли в упадок. Если велят выдать мне такое количество балышей, я каждый год буду поставлять десять тысяч стрел». И сказал Хатым своего века: «Если бы дела у этого бедняги не были так плохи и если бы он не находился в отчаянии, он никогда бы не принял столь ничтожное число балышей за такое множество стрел. Пусть дадут ему сто балышей чтобы он мог поправить свои дела». Когда принесли балыши, старый кузнец не смог их унести. Каан улыбнулся и велел доставить телегу, запряженную волом, и старик погрузил на нее балыши и пошел своим путем.
[xiii] В то время, когда он приказал строить Каракорум и монарший ум был занят этим прожектом, он однажды вошел в сокровищницу и увидел там один или два тумена балышей. «Какое утешение, – сказал он, – получаем мы от обладания всеми этими деньгами, которые надо неустанно охранять? Пусть глашатаи объявят, что всякий, кому нужно несколько балышей, может прийти и взять их». Все вышли из города и направили свои стопы к сокровищнице. Господин и раб, богатый и бедный, знатный и низкий, седобородый и младенец – все получили то, о чем просили, каждый получил щедрую долю и покинул его, говоря слова благодарности и вознося молитвы за его благополучие.
[xiv] По причине сильного холода в окрестностях Каракорума не велось сельское хозяйство, но в его правление начали возделывать землю. /170/ Один человек посадил редис, и ему удалось вырастить небольшой урожай, который он принес Каану. Каан велел сосчитать плоды и листья редиса. Число составило сто, и он дал тому человеку сто балышей.
[xv] На расстоянии двух парасангов к востоку от Каракорума в глухом месте на склоне горы был построен дворец, мимо которого он намеревался проезжать всякий раз, следуя в свою зимнюю ставку и обратно, так чтобы из города ему приносили угощение (которое они называют тузгу). И поэтому они назвали то место Тузгубалык[617]617
Это Tʽu-su-hu chʽêng («Город Туску»), который, согласно Юань-ши, был построен в десятый год правления Угэдэя, т. е. в 1238 г. См. Cleaves, The Mongolian Documents in the Musée de Téhéran, 90.
[Закрыть]. Один человек посадил у подножия горы несколько миндальных деревьев и ив. Никто до этого не видел в этих краях зеленых деревьев, но эти деревья покрылись свежей листвой. Хаан велел дать тому человеку балыш за каждое посаженное дерево.
[xvi] Когда он уселся на трон царства и слава о его доброте и щедрости разнеслась по всему миру, отовсюду к его Двору стали приходить купцы, и какие бы товары они ни приносили, хорошие или плохие, он повелевал платить за все сполна. И часто случалось так, что, даже не посмотрев на их товары и не спросив о цене, он отдавал им все, что у него было. Купцы тогда стали подсчитывать: «Это стоит столько, а это столько», – и вместо «один» они говорили «десять» и любую раковину выдавали за жемчужину. Когда купцы заметили это его обыкновение, они стали делать так развязывали свои тюки и уходили, и через два дня, хотя количество их товаров было как море Оман, от них не оставалось ни капли. Тогда купцы возвращались и называли цену своих товаров; и приказ Каана был таков, что какой бы ни была цена, его чиновники повышали ее на десять процентов (dah-yāzdah) и выплачивали деньги купцам. Как-то раз чиновники и министры его Двора стали ему говорить, что не было необходимости увеличивать на десять процентов цену товаров, поскольку она и так значительно превышала их настоящую стоимость. «Купцы ведут торговлю с нашей казной, – /171/ сказал Каан, – для того, чтобы иметь некоторую прибыль и получить некоторую выгоду от нашего покровительства. В действительности эти люди должны еще платить вашим битикчи, и я выплачиваю то, что они должны вам, чтобы они не ушли от нас, понеся убытки».
