Текст книги "Чингисхан. История завоевателя Мира"
Автор книги: Ата-Мелик Джувейни
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 48 страниц)
[xvii] Некие люди из Индии принесли ему несколько слоновьих бивней. Он спросил, сколько они за них хотят, и они ответили: «Пятьсот балышей». Без малейшего колебания он приказал заплатить им эти деньги. Его чиновники подняли громкий крик, спрашивая, как он мог заплатить такую сумму за столь ничтожную вещь. «Тем более, – сказали они, – что эти люди пришли из враждебной нам страны». «Никто, – ответил он, – не является моим врагом».
Он прилагал столько усилий к тому, чтобы быть щедрым,
что заставлял врагов принимать дары из своих рук
[xviii] Однажды, когда мозг его был разгорячен выпитым вином, во время пира, когда он был весел, один человек принес ему шляпу, которая была похожа на те шляпы, что носили в Хорасане. Он приказал своим чиновникам написать этому человеку расписку на получение двухсот балышей. Они не торопились прикладывать к ней алую тамгу, думая, что он указал такую сумму под действием вина. На следующий день в то же время этот человек опять явился в орду. Каана увидел его, и когда перед ним положили расписку, он велел своим секретарям исправить указанную в ней сумму на триста балышей. На этом дело остановилось; и каждый день он добавлял по сто балышей, пока итог не составил шестьсот балышей. Тогда, вызвав своих эмиров и писцов, он спросил, есть ли в этом мире роста и упадка что-либо, сохраняющееся навсегда. Они в один голос ответили, что нет. Тогда, обращаясь к министру Ялавачи, он сказал: «Неправильно. Добрая слава и доброе мнение навечно сохраняются в этом мире». Затем, повернувшись к писцам, он продолжил: «Вы мои подлинные враги, ибо это вы хотите, чтобы не осталось в память обо мне прекрасных памятников – рассказов о моих добрых делах. Может быть, вы думаете, /172/ что если я дарю кому-нибудь подарок в то время, когда пью вино, так это оттого, что я пьян? И потому вы тянете с оплатой и задерживаете то, что следует выплатить? Пока один или двое из вас не будут наказаны за свои поступки как предостережение их товарищам, не выйдет из вас толка».
Другие, но не я, повинуются тем, кто любит осуждать,
другие, ноне я, прислушиваются к тем, кто привык укорять.
Я восстаю против тех, кто корит меня за мою любовь к ней, нет, я иду еще дальше[620]620
Второй из этих двух бейтов приписывается в Думиат аль-Каср Абу-Бакру Али аль-Кухистани (М. К.).
[Закрыть].
[xix] В то время, когда Шираз еще не был покорен, из тех мест пришел человек и, преклонив колени, сказал следующее: «Я пришел из Шираза по причине славы о щедрости и доброте Императора; поскольку я семейный человек и у меня много долгов и мало имущества; и моя просьба – дать мне пятьсот балышей, что равно величине моего долга». Каан приказал своим чиновникам дать ему то, что он просил, и добавить еще столько же. Он заколебались, говоря: «Дать сверх того, что он просил, – это расточительство, если не разорение».
Он ответил: «Ради нашей славы этот несчастный преодолел множество гор и равнин и терпел жару и стужу; и то, о чем он просит, не покроет его расходов на путешествие сюда и дорогу домой, и этого не хватит, чтобы заплатить его долг. Если ему не дать еще денег, получится так, что он вернется, не достигнув своей цели. Неужели это справедливо, что бедный человек, пройдя такой путь, вернется разочарованными к своей семье и детям? Дайте ему все, что я сказал, не откладывая и не медля». Бедный человек вернулся домой богатым и веселым, а у Императора осталась добрая слава, распространившаяся о нем в мире.
[xx] К его Двору пришел один бедный человек с десятью плетьми, привязанными к палке. Он открыл рот, произнося молитву [во славу Каана], и встал поодаль. Монарший взгляд упал на него, и когда чиновники спросили его о его деле, он сказал следующее: «У меня в хозяйстве был козленок. Я сделал его мясо пищей для моей семьи, а из его шкуры наделал плетей для воинов, которые я принес с собой». Каан взял плети /173/ и сказал: «Этот бедняга принес нам то, что лучше козлов». И он приказал дать ему сто балышей и тысячу голов овец. И он прибавил, чтобы, когда все это будет израсходовано, он опять приходил к нему и он даст ему еще.
Утрам его щедрость была предвестницей утренних ливней и обещала обилие пищи и продовольствия.
[xxi] Один человек принес ему сотню костяных наконечников для стрел. Он дал ему такое же число балышей.
[xxii] У него было обыкновение проводить три зимних месяца, развлекаясь охотой, а в течение остальных девяти месяцев он после завтрака садился на трон за пределами своего Двора, там, где сваленные в кучи соответственно своем виду, лежали всевозможные товары, какие только можно найти на земле; и он раздавал их мусульманам и монголам и бросал их к ногам охотников за богатством и просителей. И часто бывало так, что он приказывал людям высокого роста и внушительного сложения взять себе столько понравившихся им товаров, сколько они смогут унести. Как-то раз он велел сделать это одному такому человеку, и тот взял столько дорогой одежды, сколько могли удержать в руках несколько [обычных] людей. Когда он уходил, одно из платьев упало на землю; и когда он унес остальное домой, то вернулся, чтобы подобрать то, что уронил. «Как может человек, – сказал Каан, – утруждать себя дорогой ради одного-единственного платья?» И он велел ему опять взять столько, сколько он мог унести.
Будь жив Хатым, он бы сам познал твоей руки щедрость;
и нет сомнений в том, что твоею рукой он был бы обращен.
[xxiii] Один человек принес ему двести кнутовищ, сделанных из древесины красной ивы (ṭabarkhūn), которую они в тех краях жгут как дрова. Он дал ему по балышу за каждое кнутовище.
/174/ [xxiv] Один человек принес ему три тех самых кнутовища, и он дал ему половину тех денег, то есть сто балышей.
[xxv] Когда Каракорум еще только строился, ему случилось проезжать по рынку мимо лавки, в которой продавались китайские финики. Он пожелал отведать этих фруктов, и когда он вернулся к себе во дворец, он велел Данишманду Хаджибу взять из казны балыш и купить их. Данишманд отправился к торговцу, взял блюдо фиников и заплатил четверть балыша, что было в два раза больше, чем они стоили. Когда блюдо поставили перед Кааном, он заметил: «Балыш – это очень мало за такое множество фиников». Данишманд достал из рукава то, что осталось от балыша, и сказал: «Они стоят совсем немного». Он строго его отчитал и сказал: «Когда у этого человека были такие покупатели, как мы? Увеличь цену до десяти балышей и отдай ему все».
[xxvi] Он отправился на охоту, и дом министра Ялавачи оказался у него на пути. Когда вынесли тузгу, Ялавачи рассказал ему историю о Соломоне, муравье и лапке саранчи[624]624
Муравей принес Соломону лапку саранчи, как самое лучшее, что у него было. Этот рассказ приводится Сади в его Гулистане. См. Arberyy, Kings and Beggars, 91, 110.
[Закрыть]. Это было прекрасной место, Каан развеселился от вина; и Мугэ-хатун, которую он любил более других своих жен, была рядом с ним. Он решил сделать здесь остановку, и перед своей палаткой от расстелил ковры из насидж[625]625
nasīj, в тюркском языке nasich, у Рубрука nasic, у Марко Поло – nasich, «un tissu fait de soie et d’or». Cm. Pelliot, Une mile musulmane dans la Chine du Nord sous les Mongols, 269, n. 1.
[Закрыть] и парчи (zarbaft), а внутри рассыпал бусины жемчужных ожерелий. И когда они уселись на свои троны, он осыпал их головы множеством царских жемчужин.
И в тот день он увидел множество представлений и дал каждому из своих слуг по лошади и по платью. А на следующий день он велел одарить министра Ялавачи всевозможными ценными подарками, /175/ к чему прибавил еще четыреста балышей.
Его щедрость простиралась на стадо и на пастухов.
[xxvii] Он приказал выдать бедному человеку сотню балышей. Министры Двора сказали один другому: «Знает ли он, как много дирхамов в таком множестве балышей?» Они взяли сотню балышей и рассыпали их там, где он должен был пройти. И когда он прошел, он спросил: «Что это такое?» Они ответили, что это была сотня балышей, приготовленная для бедного человека. «Это ничтожное количество», – сказал он. И тогда они удвоили их число и все отдали бедному человеку.
[xxviii] Один человек заключил сделку с его эмирами и казначеями. Он приказал заплатить этому человеку наличными. В один из дней у ворот Карши[628]628
garshi в переводе с монгольского означает «дворец». Вероятно, имеется в виду Карши-Сури. См. стр. 163.
[Закрыть] остановился бедный человек Когда Император мира вышел на улицу, его взгляд упал на бедняка и он подумал: «Может, это тот самый человек, которому нужно заплатить сто балышей?» И он призвал к ответу своих чиновников, сказав: «Много дней прошло с тех пор, как мы велели, чтобы деньги тому человеку были выплачены наличными немедленно и без проволочек». Он ждал, стоя на месте, и корчи[629]629
qorchi буквально означает «колчаноносец». О введении этого института и функциях корчи см. Сокровенное сказание, §§ 124, 225 и 229.
[Закрыть] пошел в сокровищницу за балышами. Насыпав сотню балышей в полы своего платья, они принесли их бедному человеку. «Что это за балыши?» – спросил он, и они ответили: «Это балыши, которые должны быть уплачены за твои товары». Когда они поняли, что он был не тот, за кого его приняли, они принесли балыши назад и доложили Императору. «Это его удача, – сказал тот. – Как можно вернуть то, что было взято из казны?» И так они отдали бедняку все эти деньги.
[xxix] Мимо ворот Карши проходила индианка с двумя детьми на спине. Каан, который только что вернулся во дворец, заметил ее и приказал казначею дать ей пять балышей. /176/ Он тут же принес их ей, но положил один в карман своего платья, а ей отдал только четыре. Женщина заметила, что одного не хватало, и стала умолять его отдать ей балыш. Каан спросил его, что говорила женщина, и тот ответил, что она имеет семью и молилась. Тогда Каан спросил: «Какая семья у нее?» «Две малолетние сироты», – ответил казначей. Когда Каан переступил порог Карши, он пошел в сокровищницу и приказал позвать ту женщину. После этого он велел ей взять от каждого вида платья, которое ей понравилось, столько расшитой одежды, сколько носят богатые и знатные люди.
[xxx] Пришел к нему один сокольничий с соколом, сидящим у него на руке. «Что это за сокол?» – спросил Каан. «Это больной сокол, – сказал человек, – и лекарством ему служит мясо домашней птицы». Каан приказал своему казначею дать тому человеку балыш. Казначей взял того человека с собой, дал балыш ростовщику и на полученные деньги купил домашнюю птицу. Когда Каан вновь увидел казначея, он спросил у него, что случилось с соколом, и казначей похвастался ему своей деловитостью. Каан рассердился и сказал: «Я отдал в твои руки все богатства мира, которые невозможно сосчитать и измерить, и даже этого тебе недостаточно». Потом он продолжил: «Этому сокольничьему не нужна была птица, он лишь использовал ее как предлог, чтобы получить что-нибудь для себя. Каждый, кто приходит к нам, – те, что говорят: «Мы станем ортаками и возьмем у тебя балыш, чтобы заплатить тебе проценты», – и другие, которые приносят товары, а также все остальные, что приходят к нам, кто бы они ни были, – мы знаем, что все они говорят неправду, и это не скрыто от нас. Но мы хотим, чтобы все они нашли у нас утешение и доверие, и потому они получают долю от нашего богатства, и мы притворяемся, что не видим их положения». И он велел дать сокольничьему несколько балышей.
/177/ [xxxi] Один человек был лучником и делал плохие луки. Он был так известен в Каракоруме, что никто не заплатил бы за его товар и ячменного зерна; и он не знал никакого другого ремесла. Лучник обеднел, и его дела пришли в упадок; и он не мог придумать ничего другого, кроме как взять двадцать луков, привязать их к концу палки и встать у ворот орды. Когда Каан вышел, он послал узнать, кто этот человек «Я, – ответил тот, – человек, чьи луки никто не хочет покупать. Я не знаю никакого другого ремесла, и мои дела пришли в упадок Я принес двадцать луков, чтобы отдать их Каану». Каан приказал своим слугам забрать луки и дать тому человеку двадцать балышей.
[xxxii] Каану принесли дорогой пояс, украшенный драгоценными камнями. Он осмотрел его и опоясался им. На одном конце драгоценный камень выпал из оправы, и он отдал пояс своему придворному, чтобы вставить камень. Этот чиновник отдал пояс золотых дел мастеру, чье имя было Рашид Судагар. Золотых дел мастер взял пояс и продал его. И каждый день, когда приходили забрать его, он придумал разные отговорки. Когда эти проволочки вышли уже за все границы, Каан послал судью забрать у него пояс. Он был вынужден рассказать, как сбыл пояс, и из-за такой дерзости они связали его, привели к Каану и рассказали, что произошло. «Хотя его преступление велико, – сказал Каан, – однако то, что он прибег к таким мерам, свидетельствует о его немощи, слабости и бедности, поскольку если б его дела не были полностью расстроены, он никогда бы не отважился на такой поступок Освободите его и дайте ему сто пятьдесят балышей из казны, чтобы он мог привести в порядок свои дела и никогда не поступать так впредь».
[xxxiii] Один человек принес ему кубок из Алеппо[633]633
ḥalabī, «из Алеппо», возможно, означало металл, из которого был сделан кубок. На современном языке этот металл называется «жесть» (В. М.).
[Закрыть]. Те, кто был при Дворе, взяли его и показали Каану, но не привели того, кто его принес. «Тот, кто принес /178/ это, – сказал Каан, – испытал лишения, чтобы доставить нам такую ценную вещь из таких дальних мест. Пусть ему дадут двести балышей». Человек, принесший кубок, сидел у ворот орду, думая о том, передал ли кто-нибудь его слова августейшему уху Императора. Неожиданно из дворца вышли казначеи и сообщили ему радостную весть о выпавшей ему чести; и в тот же день они отдали ему двести балышей. В тот же день был разговор об абиссинских слугах, и Каан велел своим приближенным спросить, не может ли тот человек подыскать для него слуг. «Это как раз и есть то, чем я занимаюсь», – сказал тот человек, и Каан приказал дать ему еще двести большей на дорожные расходы, а также дал ему охранную грамоту. Этот человек больше не появлялся, и никто не знал, где его дом и откуда он родом.
Я раздаю свое богатство, а потом мечтаю о сестре для него, чтобы снова выпить вина и поддержать его еще одним глотком.
[xxxiv] Никто не слыхал, чтобы кто-то ушел от него разочарованным, кроме одного человека в Малине в Бахарзе[634]634
Район Бахарза лежал к югу от Джама, современного Турбат-и-Шейх-Джама. Малин – это, очевидно, современый Шахр-и-Нау.
[Закрыть], который повсюду рассказывал, что нашел сокровище, но никому скажет о его местонахождении, пока его глаза не возрадуются от созерцания красоты Каана. И он повторял эти слова каждому посыльному, следующему в том направлении. Когда они достигли высочайшего слуха Каана, он приказал дать ему верховую лошадь. Когда тот человек прибыл к нему и переступил порог орды, его спросили о его словах, и он сказал: «Я должен был найти способ узреть августейшее лицо Каана. Я ничего не знаю ни о каких сокровищах». Поскольку эти слова показались Каану дерзкими и каждый мог бы совершить такой же поступок, он рассердился, но не показал своего гнева. Однако он претворился, что ничего не понял, и сказал: «Ты увидел мое лицо[635]635
Ср. с Рашид ад-Дином в переводе Хетагурова (стр. 160): «У монголов есть такой обычай, что когда они увидят царя, они говорят: „Мы увидели золотой лик царя“». (В. М.).
[Закрыть] и теперь можешь возвращаться». И он приказал препоручить этого человека нарочным и доставить его домой в целости и сохранности.
/179/ [xxxv] В Каракоруме был человек, к которому нашли дорогу нищета и бессилие. Он сделал кубок из рога горного козла, уселся у проезжей дороги и стал ждать. Когда он увидел вдалеке свиту Каана, он поднялся на ноги и вытянул руку с кубком. Каан взял у него кубок и дал ему пятьдесят балышей. Один из писцов повторил число балышей, и Каан сказал: «Сколько мне просить тебя не ставить под сомнение мою щедрость и не жалеть для просителей моего имущества?» И назло несогласным он приказал удвоить сумму и этими балышами сделал того бедного человека богачом.
[xxxvi] Один мусульманин взял в долг у уйгурского эмира[638]638
У Рашид ад-Дина (Blochet, 75) amīrī, в тексте – umarā-yi.
[Закрыть] четыре балыша и не смог вернуть деньги. Тогда тот схватил его и стал его бранить, говоря, что он должен отречься от веры Мухаммеда (мир ему!) и стать идолопоклонником, иначе его выставят на позор в центре рыночной площади и дадут ему сто ударов палками. Мусульманин, напуганный их[639]639
Т. е. уйгуров.
[Закрыть] угрозами, попросил три дня отсрочки и отправился к залу для аудиенций Каана, где встал, подняв знак, прикрепленный к концу палки. Каан приказал подвести его поближе. Когда он узнал о положении этого бедняка, он велел послать за его заимодавцами, и они были наказаны за то, чего они требовали от мусульманина. А что до мусульманина, то ему дали жену-уйгурку и дом. И Каан приказал, чтобы тот уйгур получил сто палочных ударов в центре рыночной площади, а мусульманину чтобы дали сотню балышей.
Когда путники останавливаются на морском берегу,
выпив один глоток, они выпивают и второй.
[xxxvii] Жил в то время один сейид из Чарга, что неподалеку от Бухары, которого звали Алид из Чарга. Он получил от Каана несколько балышей для коммерческого предприятия. Когда пришло время делать платеж, он сказал, что уже уплатил проценты. Писец потребовал от него представить письменное заявление, расписку и свидетелей. Он сказал, что отдал деньги лично Каану. Они привели его в зал для аудиенций. «Когда это случилось, – спросил Каан, – и в чьем присутствии, ибо я не знаю тебя?» «Ты был один в тот день, и там не было никого, кроме меня». Каан поразмыслил немного и сказал: «Его дерзость очевидна, а его лживость и лицемерие несомненны; но если я призову его к ответу за эти слова, те, кто услышит это, скажут: „Император мира нарушил свое слово“. Отпустите его, но не покупайте у него ничего из того, что он привез продать казне». В тот день пришло несколько купцов. У каждого из них взяли товары, и Каан заплатил им за них больше их настоящей цены. Неожиданно он опять спросил о сейиде, спросив: «Где он?» Его привели, и Каан спросил: «Твое сердце опечалено тем, что мы приказали не брать у тебя товары?» Он сразу же начал плакать и причитать. Тогда Каан спросил: «Какова цена твоих товаров?» «Тридцать балышей, – ответил сейид, – этого мне будет довольно». Он дал ему сотню балышей.
[xxxviii] Однажды к нему пришла его родственница и стала рассматривать его жен, и наложниц, и жемчуга, и расшитые драгоценными камнями орнаменты. При этом присутствовал министр Ялавачи, и Каан приказал ему принести приготовленные жемчуга. Тогда принесли двенадцать подносов с жемчугом, который он купил восемьдесят тысяч динаров. Он велел насыпать его ей в рукава и подол юбки. И он сказал: «Теперь, когда ты насытилась жемчугом, захочешь ли ты смотреть на остальное?»
Сын Армака ступал по дорогам такой доброты, что если бы шел по ним Хатим, он бы сбился с пути.
И он был так величествен в своей решимости, что склонились голова Симака и рог луны, находящейся в двадцать четвертом доме[640]640
Из касыды Абу-Салиха ибн Ахмада из Нишапура в честь Абу-Сада ибн Армака (М. К.).
[Закрыть].
/181/ [xxxix] Один человек принес ему в подарок гранат. Он велел сосчитать все зернышки, и каждый присутствующий получил свою долю. А после этого он дал тому человеку по балышу за каждое зернышко.
[xl] Отступник, говорящий по-арабски, пришел к нему и сказал: «Сегодня ночью я видел во сне Чингисхана, и он сказал: „Вели моему сыну, чтобы он убил мусульман, ибо они есть зло“». Поразмыслив немного, Каан спросил его, говорил ли он с ним через переводчика или лично. «Своим собственным языком», – сказал тот человек «Знаешь ли ты монгольский или тюркский язык?» – спросил Каан. «Нет», – ответил человек «Также и я не сомневаюсь, – сказал Каан, – что Чингисхан не знал никаких языков, кроме монгольского. Поэтому совершенно ясно, что все, что ты говоришь, сплошная ложь». И он приказал предать этого человека смерти[642]642
По версии этой истории, изложенной Джузджайни (Raverty, 1110-1114), человек, обличавший мусульман, был тойином, или буддийским священником, который знал тюркский, но не знал монгольского языка.
[Закрыть].
[xli] Один мусульманин из тангутского края, из места под названием Кара-Таш[643]643
Хамдалла (Hamdallah tr. le Strange, 250) упоминает Ерикаю (Yarāqiyā, у Марок Поло – Egrigaia, т. е. Нинся в Кансу) и Кара-Таш как «самые известные» города в стране тангутов, оба они были «городами изрядного размера, с многочисленными постройками».
[Закрыть], привез ему целую телегу провизии в надежде, что ему будет позволено вернуться /182/ в его собственную страну. Каан дал ему телегу балышей и даровал ему свободу.
Вода в море – повествование о его душе; облака в месяц бахман – предание о его щедрости.
[xlii] Однажды пришел человек, ожидавший что здесь будет пир. Увидев, что стража пьяна, он вошел в спальный покой, украл кубок и ушел своей дорогой. На следующий день они стали искать кубок и не могли его нигде найти. Каан велел объявить, что тот, кто вернет кубок, кто бы он ни был, будет прощен, но и получит то, о чем он мечтал. На следующий день вор принес кубок. «Почему ты совершил этот поступок?» – спросил Каан. «Для того, чтобы это было предупреждением Императору мира не доверять своей страже (которую они называют тархак)[644]644
turqaq, дневная стража, в отличие от ночной стражи, называемой кебтеул (kebte’ül). См. Minorsky, A Civil and Military Review in Fārs in 881/1476, 163. Об их обязанностях см. Сокровенное сказание, § 229.
[Закрыть]. Иначе в казне было бы больше сокровищ чем сейчас, если бы я пошел туда с целью грабежа». Некоторые эмиры сказали, что его надо примерно наказать, чтобы никто не больше не посмел совершить такое. «Я простил его, – сказал Каан. – Как же я могу судить его дважды? Жаль убивать такого отважного человека, иначе я велел бы распороть ему грудь, чтобы посмотреть, что у него за сердце и что за печень, если они до сих пор не лопнули». И Каан дал ему пятьсот балышей, много лошадей и одежды, и сделал его военачальником над несколькими тысячами воинов, и послал его в земли китаев.
[xliii] Когда посевы стали давать всходы, выпало так много града, что все они были побиты. А во время этого несчастья в Каракоруме было так мало зерна, что за динар нельзя было купить и один маунд. Каан приказал глашатаям объявить, чтобы те, кто посеял зерно, не отчаивались, ибо с ним ничего не случилось. Если они еще раз польют свои поля и вспашут их, а урожая все же не будет, они получат полное возмещение из его казны и амбаров. И случилось так, что в тот год созрело так много зерна и был такой богатый урожай, какого не было с тех самых пор, как они стали возделывать землю.
/183/ [xliv] Доставили к нему трех человек за преступление, которое они совершили. Он приказал предать их смерти. Когда он вышел из зала аудиенций, то встретил женщину, рыдавшую и посыпавшую себя пылью. «Почему ты это делаешь?» – спросил он. «Из-за тех людей, – ответил она, – которых ты приказал предать смерти, так как один из них мой муж, другой – мой сын, а третий – мой брат». «Выбери из них кого-нибудь одного, и ради тебя его пощадят». «Я могу найти замену мужу, – ответил женщина, и детей я еще могу иметь; но брата мне никто не заменит». Он оставил в живых всех троих[645]645
Эта история, слово в слово, содержится в Марзубан-намэ Сад ад-Дина Варавини, написанной почти за 50 лет до Тарих-и-Джехан-гуша. Там действующим лицом выступает тиран Дахак. См. мое издание Marzuban-Nama, 16-17 (М. К.).
[Закрыть].
[xlv] Он любил смотреть на борьбу, и вначале у него на службе состояло несколько монголов, кифчаков и китаев. Когда был подчинен Хорасан, ему рассказали о борцах из Хорасана и Ирака, и он послал гонца в Чормагун и приказал ему прислать одного из тех борцов. В Хамадане жил человек по имени Пахлаван Фила, и прислали его. Когда он явился к Каану, тот остался весьма доволен его сложением и внешностью, крепостью его тела и гармонией его членов; и он велел ему бороться с некоторыми бывшими там другими борцами. Он победил их всех, и никто не мог уложить его на спину. Помимо других подарков Каан дал ему пятьсот балышей; а через некоторое время он пожаловал ему красивую, грациозную и сладкоголосую девицу. А так как в обычае у борцов было воздерживаться от половых сношений, чтобы сохранить силу, он не дотронулся до нее, а, напротив, избегал ее. Однажды девица пришла в орду, и Каан сказал ей: «Как тебе понравился этот таджик? Насладилась ли ты любовью сполна?» Ибо монголы постоянно шутят по поводу необычайной мужской силы таджиков. Как сказал поэт:
«Я не изведала ее, – сказала девушка, – и мы живем врозь». Каан послал за Филой и расспросил его об этих делах. «Я прославился на императорской службе, – сказал борец, – и никто не победил меня. Если мне нужно выходить на арену, моя сила не должна уменьшаться, а мое положение на императорской службе – ухудшаться». «Моим желанием было, – сказал Каан, – чтобы вы родили детей. С этого дня я освобождаю тебя от труда и соперничества борьбы».
У Филы был родственник по имени Мухаммед-шах. За ним был послан гонец, и ему было приказано привести с собой несколько человек, владеющих этим искусством. Когда они прибыли, Мухаммед-шах вышел на поле состязания с несколькими борцами и победил их всех. «Хочешь ли ты бороться с Филой?» – спросил Каан. Мухаммед-шах тут же преклонил колени и сказал: «Да». «Вы родственники, – сказал Каан, – вы связаны братскими узами. Не бейтесь друг с другом как враги». И когда прошло примерно пять дней, в течение которых Каан продолжал благосклонно наблюдать за ним, он дал ему несколько большей. В этот момент откуда-то привезли семьсот большей, и он отдал ему и их.
И то, что он пожаловал им в оплату в виде одежды, мехов и большей, было как текущая вода, которую ничто не может остановить. И часто случалось так, что он велел им обоим взять из одежды, которая была свалена кучей перед ордой, столько, сколько они могли унести.
/185/ [xlvi] Один из моих красноречивых друзей рассказал мне следующую историю:
Во время правления султана Ала ад-Дина Кай-Кубада[648]648
Сельджукский правитель Рума, или Малой Азии, Ала ад-Дина Кай-Кубад 1(1219-1236).
[Закрыть] я находился в Руме, и один из моих близких друзей находился в очень стесненных обстоятельствах и зарабатывал себе на жизнь шутовством. А в то время рассказы о щедрости Императора Мира и Хатима нашего века были у всех на устах, и говорили, что на Востоке был король монгольского племени, для которого золото было все равно что земля.
Из-за его высочайшего великодушия потеряли цену деньги семи планет.
И шут решил отправиться в ту землю, но у него не было ни лошади, ни дорожного снаряжения. Его друзья сложились и купили ему осла, на котором он и отправился в путь. Спустя три года я проходил по рыночной площади, когда увидел господина в сопровождении конной свиты, лошадей, мулов, верблюдов и китайских рабов по правую и левую сторону. Когда он увидел меня, он тут же соскочил с коня, радостно меня приветствовал и всячески показывал, как он счастлив меня видеть. Он настоял на том, чтобы отвести меня к себе домой, где, по обычаю любезных и учтивых людей, он оказывал мне всяческое внимание, ставя передо мной еду и питье и блюда из золота и серебра, а вокруг нас выстроились в ряд певицы, менестрели и виночерпии. И так он не отпускал меня весь тот день, а также второй и третий день; и я узнал его, только когда он сказал: «Я такой-то и такой-то, все имущество которого было один осел». Я спросил, что с ним произошло, сказав: «Я видел тебя глупцом, с каких же это пор ты стал мудрецом?» «Когда я покинул Рум, – сказал он, – я отправился, прося подаяния, на том самом осле к Императору Лица Земли. Я захватил с собой немного сушеных фруктов и уселся на вершине холма в том месте, где он должен был проезжать. Его благосклонные глаза заметили меня издалека, и он приказал расспросить о моем деле. Я описал мое жалкое положение, рассказав, что я прибыл из Рума, узнав об императорской доброте и щедрости, обратил свое лицо к дороге, на которой претерпел сотню тысяч лишений ради того, чтобы взгляд Императора, который был Повелителем Вселенной, упал на меня, несчастного, и, может быть, моя судьба бы изменилась и расположение звезд стало бы для меня благоприятным.
Мой отец – да наполнится его душа светом при мысли обо мне! – дал мне мудрый и превосходный совет:
Беги от несчастных подобно стреле и выбирай для жилища ту улицу, на которой живут счастливые.
Они подали ему поднос с фруктами и пересказали ему мои слова. Он взял два или три из них и опустил в сулук[649]649
suuq, тюркское слово, означающее «сосуд для воды».
[Закрыть]. Чувствуя, что его приближенные внутренне противятся его поступку, он обернулся к ним и сказал: «Этот человек пришел сюда из далекой страны. Он повстречал на своем пути множество святынь и прислуживал многим великим людям. Присутствие такого человека очень благоприятно и может принести счастье. Поэтому я и опустил фрукты в сулук, чтобы в любое время съесть их на десерт с моими детьми, а вы могли бы разделить остальное между собой». С этими словами он пришпорил свою лошадь и, достигнув орды, вынул фрукты из сулука, тщательно их пересчитал и, обратившись а Данишманду Хаджибу, спросил, где я остановился. Данишманд сказал, что он не знает, и Император строго его отчитал, сказав: «Какой же ты мусульманин? Бедный человек пришел к нам издалека, а тебе все равно, что он есть и пьет, где он спит и где просыпается. Иди тотчас лично, разыщи его и отведи ему почетное место в своем дворце. Разыщи его непременно». Я поселился недалеко от рыночной площади. Со всех сторон приходили люди и спрашивали обо мне, и наконец один из них нашел меня и отвел меня в дом Данишманда. На следующий день, когда Каан уселся на трон, он увидел телегу, груженную балышами, которые везли в казну из завоеванного города Манзы. Число балышей было семьсот. Каан сказал Данишманду Хаджибу: «Позови этого человека». Когда я пришел, он отдал их мне и пообещал дать еще. И так я получил все это, и из загона бедности ступил на широкую равнину богатства».
И когда пришел к нему просителем хозяин овец и верблюдов,
Ты увидел его в его дворе хозяином Хаварнака и Садира[650]650
Из касыды Абу-Бакра из Хорезма в честь Абу-Али ибн Симджура (М. К.). Хаварнак и Садир – названия двух дворцов, построенных, по слухам, арабским королем Хиры Нуманом ибн Мундхиром для правителя из династии Сасанидов Бахрам-Гура («Бахрама, этого великого охотника», упоминаемого Фицджеральдом).
[Закрыть].
[xlvii] У монгола по имени Минкули-бокэ[651]651
Читается MYNQWLY BWKA вместо SNQWLY BWKA текста. В соответствующем отрывке у Рашид ад-Дина (Blocher, 83) – MYNΓWLY BWKH. Первый элемент имени – Мункули, – вероятно, тюркского происхождения (Ming-Quli, от ming – «тысяча» и qul – «раб»). Монгольский элемент бока (Böke) является приложением и означает «борец». Ср. с именем младшего брата Мункэ-Ариг-бокэ, «борец Ариг»
[Закрыть] было стадо овец. Однажды ночью, когда дул холодный ветер, на стадо напал волк и задрал большую часть овец. На следующий день монгол пришел ко Двору и рассказал о стаде и волке, заявив, что лишился тысячи голов овец. Каан спросил, в какую сторону убежал волк Так случилось, что в то время борцы-мусульмане привели живого волка со связанными челюстями. «Я куплю у вас волка за тысячу балышей», – сказал Каан. А владельцу овец он сказал: «Убийство этого животного не принесет тебе никакой пользы». И он велел своим чиновникам дать тому человеку тысячу голов овец и сказал: «Мы отпустим этого волка, чтобы он мог рассказать своим товарищам о том, что случилось, и они бы ушли из этих мест».
Когда они отпустили волка, гончие псарей, подобные львам, бросились за волком и разорвали его в клочья. Каан разгневался и приказал предать собак смерти за убийство волка. Он вошел в орду грустный и задумчивый и, обратившись к своим министрам, сказал: «Я освободил этого волка, потому что чувствовал слабость в моих внутренних органах и подумал, что, если бы я спас от смерти живое существо, Всемогущий Господь также бы даровал мне спасение. Поскольку волк не спасся от собак, и я, вероятно, не избегу этой опасности». Через несколько дней он скончался.
