Текст книги "Чингисхан. История завоевателя Мира"
Автор книги: Ата-Мелик Джувейни
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 48 страниц)
Муджир аль-Мульк не видел другого выхода, кроме как сдаться и покориться. Поэтому утром, когда солнце убрало черную вуаль со своего подобного луне лика, он отправил Джамал ад-Дина, одного из главных имамов Мерва, в качестве своего посла и попросил пощады. Ободренный учтивыми словами и обещаниями, он собрал в подарок бывших в городе четвероногих – лошадей, верблюдов и мулов – и отправился к Толи [лично]. Толи расспросил его о городе и более подробно о богатых и знатных. Муджир аль-Мульк вручил ему список, в котором было двести человек, и Толи велел привести их к нему. О допросе этих людей можно сказать, что «земля сотряслась своим сотрясением»[490]490
Коран, XCIX, 1.
[Закрыть], а о выкапывании их зарытого имущества, денег и вещей, – что «земля извела свои ноши»[491]491
Там же, XCIX, 2.
[Закрыть].
После этого монголы вошли в город и выгнали всех его жителей, вельмож и простолюдинов, в поле. Люди выходили из города четыре дня и четыре ночи; монголы останавливали всех и отделяли мужчин от женщин. /127/ Увы! Скольких красавиц, подобных пери, оторвали они от груди их мужей! Сколько сестер разлучили с братьями! Сколько родителей потеряли рассудок при виде насилия, чинимого над их дочерьми-девственницами!
Монголы приказали убить всех горожан в том числе женщин и детей, за исключением четырех тысяч ремесленников, которых они выделили и отобрали среди других, и некоторых детей, мальчиков и девочек, которых они увели в плен, и не щадить никого, ни мужчин, ни женщин. Жители Мерва затем были разделены между солдатами и пленными воинами, и, если говорить коротко, каждому из них выпало убить три или четыре сотни людей. Жители (arbāb) Сарахса отомстили своему кади [с такой жестокостью], которой не знали ислам или религия и перешли все границы в унижении и поношении [других мусульман]. И так многие были убиты к наступлению ночи, и горы стали как кучки земли[492]492
Т. е. горы казались кучками земли по сравнению с окружавшими их грудами мертвых тел. Вместо kūbhā (горы) М. К использует вариант gauhā (рвы), но это исправление кажется излишним.
[Закрыть], и равнина пропиталась кровью могущественных.
Мы состарились на земле, на просторах которой всякий идущий ступает по щекам дев и грудям юношей.
Затем, по приказу Толи, укрепления были разрушены, цитадель сравняли с землей, а максура мечети, принадлежащей секте величайшего имама Абу-Ханифа[493]493
Абу-Ханифа ан-Нуман был основателем ханафитской секты, одной из четырех ортодоксальных суннитских сект.
[Закрыть] (да будет Всевышний к нему милосерден!), – сожжена. Можно было бы сказать, что это стало расплатой за то, что произошло во времена справедливого правления Шамс ад-Дина Масуда из Герата, визира государства султана Текиша[494]494
О султане Текише, отце хорезмшаха Мухаммеда см. стр. 200-219.
[Закрыть], благодаря которому была построена Пятничная мечеть для последователей имама Шафии[495]495
Мухаммед ибн Идрис аш-Шафии был основателем шафиитской секты в исламе суннитского толка.
[Закрыть], которую ночью подожгли фанатики.
Когда монголы закончили грабить, захватывать в плен и убивать, Зия ад-Дин Али, один из знатных людей Мерва, которого пощадили за то, что он отступил, получил приказ вступить в город и стать эмиром и правителем тех, кто вернулся в город, выйдя из углов и щелей. Монголы также оставили там Бармаса[496]496
Здесь BRMAS, в остальных случаях BARMAS: по всей видимости это имя означает «тот, который не уходит».
[Закрыть] в качестве шихне.
Когда войско ушло, те, кто прятался в норах и ямах, вернулись назад, и так набралось около пяти тысяч человек. После этого прибыла группа монголов, принадлежавшая к арьергарду, и они тоже хотели принять участие в убийствах. Поэтому они приказали, чтобы каждый принес в поле по подолу зерна для монголов; и так они сбросили в колодец смерти большую часть тех, кто уцелел перед этим. Затем они отправились по дороге на Нишапур и убивали всех, кого нашли, из числа тех, кто вернулся с равнины и бежал от монголов, пройдя навстречу им полпути. И так лишились жизни многие люди, и после того в Мере прибыл Тайши, который повернул от войска Джеме-нойона, и он также положил бальзам на их раны[497]497
Обратите внимание на иронию Джувейни.
[Закрыть], и всех, кого монголы нашли там, они освободили от уз жизни и заставили выпить напиток смерти.
Клянусь Господом, мы живем в жестокие времена: мы бы ужаснулись даже, если бы это привиделось нам во сне.
Положение людей так тяжело, что те, кто умерли, могут возрадоваться[498]498
Таалиби в Yatimat-ad-Dabr приписывает эти строки Абул-Хасану Мухаммеду ибн Мухаммеду, известному как Ибн-Данкак аль-Басри (М. К.).
[Закрыть].
А сейид Изз ад-Дин Нассаба был одним из великих сейидов и славился своим благочестием и добродетелью. И он вместе с несколькими другими людьми провел тринадцать дней и ночей, подсчитывая людей, убитых в городе. Считая только тех, которые были хорошо видны, и не учитывая убитых в ямах и норах, а также в деревнях и пустынных местах, они получили число более миллиона трехсот тысяч. Изз ад-Дин прочел четверостишие Омара Хайяма, которое как нельзя лучше подходило к этому случаю:
Эмир Зия ад-Дин и Бармас оставались оба в Мерве до тех пор, пока к ним не пришло известие о том, что Шамс ад-Дин, сын Пахлавана Абу-Бакр Дивана поднял восстание в Сарахсе. Эмир Зия ад-Дин выступил из города с несколькими людьми, чтобы подавить мятеж; а Бармас, выведя из города ремесленников и других, кто должен был проследовать в Бухару, /129/ разбил лагерь за пределами города. После этого несколько человек, мера чьей жизни была отмерена и от которых отвернулась удача, решили, что шихне получил известия о султане и приготовился к побегу. Они тотчас ударили в барабан и подняли мятеж в последний день месяца рамазана 618 года (7 ноября 1221 года). Бармас подошел к городу и послал несколько человек, чтобы они привели вельмож. Никто не явил ему своего лица и не оказал ему почестей; и в отместку за это он убил несколько людей, которых нашел у ворот города. После этого он удалился с теми, кто его сопровождал, среди которых был ходжа Мухаззиб ад-Дин Даштабади, который проследовал за ним до самой Бухары. В Бухаре шихне умер, и люди из Мерва остались там.
Возвратившись, Зия ад-Дин вошел в город под предлогом приготовлений к отъезду и раздал людям захваченную им добычу. Он также послал к ним сына Баха аль-Мулька в качестве заложника, сказав, что это был его собственный сын. Сам он не показал им своего лица, но поднял против них мятеж и восстановил городские стены и цитадель, и немало народа объединилось вокруг него. В этот момент прибыл монгольский отряд. Он счел благоразумным оказать им хороший прием и на некоторое время задержал их у себя.
Когда Куш-тегин Пахлаван прибыл из ставки султана с большим войском и приступил к осмотру города, некоторые простолюдины восстали и перешли на его сторону. Зия ад-Дин, поняв, что его дело не удастся при таком столкновении интересов, отправился в крепость Марга в сопровождении отряда монголов, находившегося в его распоряжении; и Куш-тегин вошел в город, где он начал вводить новые порядки, чинить укрепления, улучшать сельское хозяйство и восстанавливать дамбу. Некоторые жители города отправили Зия ад-Дину секретное послание, в котором призывали его вернуться в город. Когда он вернулся и встал у ворот /130/, один из его сторонников вошел в город и сообщил одному человеку о его прибытии. Новость тотчас достигла ушей Куш-тегина и врагов Зия ад-Дина. Куш-тегин отправил за ним отряд, и он был схвачен. Затем он потребовал у него деньги. Зия ад-Дин ответил, что отдал их проституткам. Куш-тегин спросил, что это были за проститутки. «Они, – сказал Зия ад-Дин, – почтенные мужи и люди, достойные доверия, которые служат сегодня тебе, как вчера служили мне; но когда пришло время сразиться, они оставили меня и поставили у себя на лбах клеймо предательства». Когда Куш-тегин понял, что у него нет денег и получить с него ничего не удастся, он решил, что смерть Зия ад-Дина станет залогом его собственной жизни, и рассудил, что его уничтожение будет условием долговечности государства.
После смерти Зия ад-Дина он со спокойным сердцем вернулся к своим строительным и сельскохозяйственным планам и работал над восстановлением речной дамбы, в то время как вода Рока снесла разрушила плотину его жизни и ввергла воды его существования[500]500
Более точно – «вода его жизни», āb-i-hayāt, т. е. «бессмертие». Смысл этого иносказания заключается в том, что Куш-тегина ожидали перемены в судьбе, а не в том, что близка была его смерть. В действительности он прожил достаточно долго, чтобы принять участие в битве при Исфахане. См. прим. 405 к [XXVII] ч. 1.
[Закрыть] в колодец погибели.
Пребывая в неведении [относительно происходящего], он получил сообщение о прибытии в Сарахс Карачи-нойона[501]501
Появление монголов, согласно Насави, было вызвано его походом в Бухару и убийством монгольского шихне. См. Nasawi tr. Houdas, 115, а также Бартольд, op. cit., 448 и прим 5.
[Закрыть]. Ночной порой он отступил в направлении Сангбаста[502]502
В тексте sang-pusht — «черепаха»! Сангбаст – селение, расположенное примерно в 20 милях (32 км) (к юго-востоку от Мешхеда. См. Бартольд, op. cit., стр. 448 и прим. 5.
[Закрыть] и тысячей отборных (mufrad) всадников. Карача отправился за ним в погоню и перехватил его у Сангбаста и перебил большую часть его войска, а его наместники остались управлять Мервом[503]503
Сам Куш-тегин, согласно Насави, бежал вначале в Сабзавар, а потом в Джурджан, где соединился с войсками Огуль-Хаджиба Инанч-хана. См. Nasawi tr. Houdas, 115, а также Бартольд, loc. cit.
[Закрыть].
Через три или четыре дня после этого в Мерв прибыло около двухсот всадников, намеревающихся соединиться с Кутуку-нойоном[504]504
Т. е. Шиги-Кутуку. См. стр. 92 и прим. 331 к [XXII] ч. 1.
[Закрыть]. Половина из них продолжила путь, чтобы исполнить полученные приказы, в то время как оставшиеся осадили город и спешно направили посыльных к генералам Торбею[505]505
TRBAY. В списке E – TWRTAY, т.е, очевидно, TWRBAY. Согласно предположению Бартольда (loc. cit., прим. 1), этот генерал, вероятно, не кто иной, как Торбей-Токшин, которому было велено переправиться через Инд и отправиться вдогонку за султаном Джелал ад-Дином.
[Закрыть] и Кабану[506]506
В списке E – QBAN, в тексте – QBAR. Ср. с Кабаном, который сопровождал эмира Аргуна в китайской кампании (стр. 362). Кабаном также звали правнука Чагатая, которого Марко Поло называл Ciban. См. Hambis, Le chapitre CVII, 92.
[Закрыть] в Нахшаб с донесением о собирающихся у Мерва людях, /131/ ибо в то время к городу, влекомые несметностью его богатств, со всех сторон прибывали иноземцы, вышедшие из своих убежищ и обратившие свои лица к Мерву; и горожане, из любви к своему городу, также бросались в тот зловонный колодец.
Не прошло и пяти дней, как Торбей прибыл к воротам с пятью тысячами человек и в сопровождении Хумаюна Сипахсалара, получившего титул Ак-Мелик. Они захватили город за один час и, связав его защитников друг с другом верблюжьими поводьями, выводили их по десять или двадцать человек и ввергали в кровавую пучину. И так они замучили сто тысяч человек; после чего они поделили между войсками кварталы и разрушили большую часть домов, дворцов, мечетей и святынь.
После этого генералы вернулись к выполнению своих обязанностей в монгольскую армию, оставив Ак-Мелика с небольшим отрядом, чтобы схватить тех людей, которые, благоразумно попрятавшись по углам, сумели избежать удара клюва ворона, зовущегося мечом[507]507
ghurāb-i-shamshīr. Игра слов, так как ghurāb по-арабски означает и «ворон», и «лезвие», т. е. режущее оружие.
[Закрыть]. Ак-Мелик прибегал к самым низким шпионским средствам, и когда было уже испробовано все, один человек из Нахшаба, бывший вместе с ними, притворился муэдзином и стал призывать к молитве; и всех, кто выбрался из своих укрытий, схватили и отвели в школу Шихаби, куда их набилось немало, а потом сбросили с крыши. И так погибло еще множество людей. И Ак-Мелик занимался этим сорок один день, а после этого вернулся туда, откуда пришел. И во всем городе не осталось в живых и четырех человек.
Когда армия покинула Мерв и его окрестностях, все те, кто оставался в деревнях или ушел в пустыню, вернулись в город. И сын эмира, человек по имени Арслан, вновь занял должность эмира Мерва, и простые люди (ʽavāmm) сплотились вокруг него.
Когда известие о том, что произошло в Мерве, достигло Нисы, один туркмен[508]508
Согласно Насави (tr. Houdas, 165), его звали Тадж ад-Дин Умар ибн Масуд, и он также стал правителем Хуркана и Абиварда.
[Закрыть] собрал там армию из своих соплеменников и пришел с ней к Мерву. Горожане перешли на его сторону, и так вокруг него собралось десять тысяч человек и он был эмиром на протяжении шести месяцев, в течение которых он постоянно посылал отряды в Марв-ар-Руд, Пандж-Дих[509]509
Марв-ар-Руд – современный Баламургаб в Афганистане. Пандж-Дих (Пандждех) расположен ниже по течению Мургаба, в Туркменистане.
[Закрыть] и Талакан, которые неожиданно нападали на монгольский обоз и уводили их скот и лошадей.
В то же самое время, этот туркмен, желая взять Нису[510]510
Игра слов, т.к. nisā’ по-арабски означает «женщины».
[Закрыть], отправился туда с большей частью своих сил /132/ и осадил город, правителем которого был Нусрат[511]511
Его полное имя – Нусрат ад-Дин Хамза ибн Мухаммед ибн Хамза ибн Умар ибн Хамза. См. Nasawi, tr. Houdas, loc. cit., а также 173-179.
[Закрыть]. Он продолжал осаду до тех пор, пока вдруг на них неожиданно не напал Пахлаван[512]512
Очевидно, это Шамс ад-Дин, сын пахлавана Абу-Бакр Дивана. См. стр. 105 и 109.
[Закрыть], пришедший со стороны Язира, и он обратился в бегство[513]513
В списке E пропуск после слова qal’a, означающего «цитадель», которую Бартольд считает цитаделью Нисы. Однако этот туркмен, скорее всего, во время нападения находился далеко от Нисы.
[Закрыть]. Когда он был на полпути назад (dar miyān-i-rāb), он подвергся нападению и был убит правителем замка.
Тем временем из Талакана, чтобы сразиться с туркменом, пришел Карача-нойон и неожиданно появился у Мерва. Он вновь насыпал соли на рану, убив всех, кого смог найти, и уничтожив их запасы зерна А вслед за ним прибыл Кутуку-нойон со ста тысячами людей и начал мучить и истязать жителей. И халаджи из Газни и афганцы, насильно согнанные в войско, своими руками творили такие зверства, которых еще не видели люди. Одних они сожгли на огне, остальных предали другим смертельным мукам, и не пощадили ни одно живое существо. Итак они провели сорок дней, а потом ушли; и в городе и деревнях не осталось и сотни живых душ, и пищи не хватало даже этим немногим. И в добавок ко всем этим несчастьям человек по имени Шах с небольшой шайкой негодяев обшарил все ямы и все потайные места, и где бы они ни находили жалкое изможденное существо, они убивали его. Нескольким таким несчастным удалось бежать, и они рассеялись по всей стране; и за исключением десятка или дюжины индусов, проживших в городе десять лет, там никого не осталось.
/ 133 / [XXVIII] О ТОМ, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С НИШАПУРОМ
О ночи величавого Мерва, когда веемы были едины! Да позволит Всевышний тебе напиться из облака весеннего дождя!
Мы уберегли тебя от превратностей и переменчивости Судьбы, когда глаза Намерения были закрыты повязкой сна.
Сегодня превратности Судьбы вновь пробудились и вспомнили о своем намерении, и рассеялись подобно дождю в каждой земле[514]514
Эти строки цитируются в Muʽjam-al-Budan в главе, посвященной Мерву. Вместо слова ṣayyarahum, использованного в тексте, там употребляется ṣayyaranā, т. е. «рассеял нас подобно дождю».
[Закрыть].
Если бы можно было сравнить землю с небесами, тогда страны были бы как звезды на нем, а Нишапур между этими звездами – подобен прекрасной Венере на небесах. А если сравнить ее с человеческим существом, то Нишапур благодаря своей избранности и превосходным качествам был бы зеницей ока.
И что делают люди в Багдаде и Куфе,
Видя, что Нишапур на земле как зеница ока у человека?[515]515
Дословно «человек в человеке», т. е. «человек ока», по-арабски insān-al-ʽain — «зеница ока». Это стихи Абуль-Хасана Мухаммеда ибн Иса ал-Хараджи, процитированные Таалиби в Tatimmat al-Yatima (М. К.). См. Eghbal’s ed., II, 68.
[Закрыть]
Благословен город Нишапур! Ибо если и есть рай на лице земном, то он здесь; а если это не рай, то рая нет вовсе.
Из Балха султан Мухаммед отправился в Нишапур, и ужас Последнего Дня был отчетливо написан на страницах его бытия, а страх и ужас отчетливо слышался в его речах. И хотя влияние неба на центр земли бывает таково, что если бы его картина на один миг предстала в воображении гор, их члены бы содрогнулись, и их суставы ослабели бы во всей вселенной, —
однако к этому добавились скрытые и воображаемые страхи из-за сбывающихся снов и исполняющихся предзнаменований, так что слабость и отчаяние овладели всем его существом, а его ум и фантазия не способны были что-либо придумать, изобрести и исполнить.
Однажды ночью во /134/ сне султану явились люди, излучающие сияние, с расцарапанными лицами, спутанными и растрепанными волосами, одетые в черное, словно траурное, платье, они рвали на себе волосы и причитали. Он спросил, кто они, и они ответили: «Мы – ислам». И подобные вещи постоянно открывались ему.
В то время, собираясь посетить Святыню Туса[517]517
Машхад-и-Тус, современный Мешхед.
[Закрыть], он увидел двух котов – одного белого, другого черного, – дерущихся на пороге. Он решил увидеть указание на свою собственную судьбу и судьбу своего врага в схватке этих двух котов. Он остановился, чтобы посмотреть, и когда кот его врага победил, а его собственный кот оказался побежденным, он подавил вздох и удалился.
Когда ночь раскинула свою палатку, не разбудил ли тебя ворон, каркающий на египетской раките?
Немудрено, что слезы, струящиеся из твоих глаз, не высыхают
Ибо в карканье ворона слышалась разлука, а в египетской раките крылась даль, которая не позволяет людям быть вместе[518]518
Вероятно, эти строки принадлежат Абуш-Шису аль-Хузаи. Первая строчка включена в одну из касыд Манучихри и приписывается этому поэту (М. К.)
[Закрыть].
И ввиду победы повелителей забот и печалей ночь его юности приблизилась к рассвету зрелых лет, и из галии[519]519
ghāliya, ароматическое вещество, состоящее из мускуса, амбры и т.д. и имеющее черный цвет.
[Закрыть] брызнул фонтан камфары[520]520
Т. е. его волосы поседели.
[Закрыть], а от жара во внутренностях и от возмущения желчи на его коже высыпали зудящие волдыри, как пузырьки в кипящей воде.
Мой отец рассказывал: «Во время своего бегства, направляясь в Балх, султан как-то остановился отдохнуть на вершине холма. Некоторое время он смотрел на свою бороду, дивясь превратностям судьбы. Потом, повернувшись к твоему деду, Шамс ад-Дину Сахиб ад-Дивану, он подавил вздох и сказал: «Если старость и вражда соединяются и наступают, а юность, богатство и здоровье разбегаются и исчезают, как исцелить эту боль, которая как осадок в чаше Судьбы? И кто развяжет узел, завязанный вращающимися небесами?»
Если быть кратким, то, прибыв таким образом к Нишапуру ночью 12 числа месяца сафара 617 года [18 апреля 1220 года], он вступил в город, где от избытка овладевшего им страха постоянно пугал жителей татарской армией и оплакивал крепость, построенную им в дни процветания, думая, что одна лишь кичливость поможет ему в смутное время. Он призывал людей рассеяться и уйти, говоря: «Поскольку многочисленность собравшихся не может остановить или отвратить продвижение монгольской армии; поскольку в действительности те люди, достигнув этого места, которое есть самое знаменитое из стран и обитель садров королевства, не пощадят ни одно живое существо, но придадут всех мечу истребления, а ваши жены и дети познают унижение плена; сражаться бессмысленно, в то время как если вы сейчас рассеетесь, большинство людей, по крайней мере, некоторые из вас, могут уцелеть».
Но поскольку для людей, любящих свою землю, покинуть свои дома равносильно отделению души от тела, и в Славном Коране изгнание сравнивается с жестоким наказанием в месте, где Тот, Кто есть самый правдивый из ораторов, говорит:«Если бы Аллах не предписал им выселения, то Он наказал бы их в ближайшем мире»[521]521
Коран, LIX, 3.
[Закрыть]; и поскольку Судьба ухватила их за полы и даже вытянула к ним шею, – «и он ближе к нам, чем яремная вена»[522]522
Ср. с Кораном (L, 15): «...и мы ближе к нему, чем яремная вена».
[Закрыть], – они не соглашались рассеяться. И когда султан понял и осознал, что его совет не нашел отклика в их сердцах, он, несмотря на то что сила оружия была бесполезна, как и крепость городских стен, приказал тем не менее, чтобы они непременно починили укрепления и отстроили стены. Люди согласно принялись за работу. И в продолжение этих нескольких дней сообщения о монголах прекратились, и султан подумал, что они не будут спешить переправляться через реку. Он успокоился и отправил Джелал ад-Дина в Балх; но когда последний проехал один перегон, пришли известия, что Джеме и Субутай перешли через реку и были уже близко. Джелал ад-Дин повернул назад, и султан, чтобы не пугать людей, вскочил на коня, притворившись, что едет на охоту, и обратил свое лица к дороге, оставив позади большую часть своей свиты.
Ушел князь Мухаммед, и изменила ей благословенная удача;
Ибо у Фортуны припасено множество превратностей, из-за которых дни над человечеством пролетают, как тени.
Заниматься делами Нишапура он оставил Фахр аль-Мулька Низам ад-Дина Абуль-Мали Хатыб Джами и Зия аль-Мульк Ариза Зузани вместе с Муджир аль-Мульком Кафи Умаром Рукхни.
Когда султан отбыл, из Хорезма выехал Шараф ад-Дин, эмир Собрания (amīr-i-majlis), который был придворным и доверенным министром султана, назначенным меликом Нишапура, чтобы поселиться в городе и принять бразды правления. /136/ Когда он находился в двух перегонах от Нишапура, он внезапно скончался. Его смерть держалась в тайне из страха, что его слуги разграбят казну и украдут его личное имущество. Муджир аль-Мульк выехал вперед, как бы приветствовать его, и доставил его слуг в город. Они не захотели остаться и отбыли вслед за султаном Мухаммедом.
На следующий день, который был 11 раби I 617 года [24 мая 1220 года], передовой отряд Джеме и Субутая под командованием Тайши подошел к городским воротам. Они отправили вперед четырнадцать всадников, которые угнали несколько стад верблюдов, а также узнали о свите Шараф ад-Дина. Несколько всадников бросились в погоню и настигли их в нескольких парасангах от города. Это был отряд, насчитывающий примерно тысячу всадников, – монголы убили всех до одного. Они расспрашивали о султане всякого, кто попадался им на пути, подвергая их пыткам и заставляя приносить клятву. После этого они призвали население города сдаться, и Муджир аль-Мульк ответил так «Я управляю этим городом от имени султана и я старый человек и священнослужитель. Вы преследуете султана; победите вы его, царство будет вашим, также и я стану вашим слугой». Они снабдили монголов продовольствием, и те удалились.
Каждый день прибывали новые отряды, получали продовольствие и продолжали свой путь. Наконец, в первый день раби II [6 июня] прибыл сам Джеме-нойон. Он призвал к себе шейх-уль-ислама, кади и везира; и они послали под своим именем трех человек из числа горожан среднего достатка, чтобы договориться о поставке пропитания (ʽulūfa) и оказании других небольших услуг. Джеме вручил им письмо, написанное по-уйгурски, и приказал им предоставлять продовольствие всякому, кто придет, и разрушить их стены. Затем он удалился; и везде, где люди не оказывали сопротивления, монголы оставляли на хранение свое имущество и ставили шихне.
Когда в течение какое-то времени монгольские войска появлялись все реже и с людских языков не сходили ложные рассказы о том, что султан одержал победу в Ираке, демон искушения отложил яйцо в человеческих головах.
Несколько раз шихне, которого монголы оставили в Тусе, отправлял послания в Шадиях[523]523
Шадиях был пригородом Нишапура.
[Закрыть], в которых призывал их смириться /137/ и не верить досужим словам. И получал из Нишапура непочтительные ответы.
Тем временем наемники из Туса, предводительствуемые своим вождем, неким Сирадж ад-Дином, человеком, от которого здравый смысл находился в тысяче парасангов, убили шихне и послали его голову в Нишапур, не сознавая, что одной этой головой они погубили головы великого множества и пробудили ото сна великое зло. Согласно поговорке «от зла собака скулит», сейид Абу-Тараб, который был поставлен над ремесленниками Туса, отправился в Устуву[524]524
Устува, античный Астаунун, был районом Кучана.
[Закрыть] без ведома горожан и (arbāb) и наемников (fattānān) Туса и рассказал Куш-Темуру (который был оставлен с тремя сотнями всадников присматривать за животными) об убийстве шихне и последовавших беспорядках. Куш-Темур отправил человека рассказать о случившемся нойонам и сам отправился из Устувы в Тус со своими тремястами конными воинами. Он застал Сирадж ад-Дина, который с тремя тысячами людей расположился во дворце в Тусе, врасплох, убил большую их часть и до прихода основного войска занимался тем, что разрушал крепость.
Когда Тогачар-куреген (который был зятем[525]525
Фактически слово küregen (KWRKAN) означает «зять». О различных формах этого слова см. Mostaert and Cleaves, Trois documents mongols des Archives secrutes vaticanes, 474. Этот же титул впоследствии носил Тамерлан (Тимур-гуракан), став мужем принцессы из рода Чингизидов. То, что Тогачар (TΓAJAR) был зятем Чингисхана, подтверждает Насави (tr. Houdas, 87). Хоудас называет его Tifdjar (в его тексте мы находим TFJAR вместо первоначального TQJAR (Токачар) или TΓJAR (Тогачар)). Джузджайни также сообщает о смерти зятя Чингисхана у Нишапура, хотя и не называет его имени. См. Raverty, 992. Бартольд (Туркестан, 423-424) идентифицирует его с Тохучаром Сокровенного сказания (§ 257) и Рашид ад-Дина (Смирнова, 220), который был отправлен вслед за Джэбэ и Субутаем преследовать султана Мухаммеда и который впоследствии, нарушив приказ не разорять земли Мелик-хана, был либо отстранен от командования войском (согласно первому источнику), либо погиб в стычке с горцами Гура (согласно второму). Ни в одном из этих источников, однако, не говорится, что он был зятем Чингисхана. Он принадлежал к племени конкиратов, а его имя было Далан-Туркакту (Хетагуров, 163) или Далан-Туркак (Смирнова, 163). Если он был Тохучаром, которому вместе с Арадженом (Арачаном) при Угэдэе было доверено управление ямами, или почтовыми станциями (Сокровенное сказание, § 280), он, без сомнения, не имеет никакого отношения к Тогачару, погибшему у Нишапура. Тогачар, по всей видимости, – не кто иной, как Куреген – Куреген, сын правителя конкиратов и муж четвертой дочери Чингисхана – Тумелун. См. Рашид ад-Дин в переводе Смирновой, стр. 70. Рашид ад-Дин, вероятно, был озадачен необычностью этого имени, поскольку говорит следующее: «Хотя куреген означает «зять», однако таково было его имя». Возможно ли, что в соответствии с монгольским обычаем имя Тогачара было запрещено упоминать после его смерти и потому его стали называть Куреген – «зять»? См. мою статью On the Titles Given in Juvaini to Certain Mongolian Princes, где я высказываю предположение, что Улуг-нойон (Толуй), Улуш-иди (Джочи) и Каан (Угэдэй) – примеры такой практики. Путаница, связанная с употреблением такого неопределенного титула, как Куреген, может стать объяснением того, почему у Рашид ад-Дина и в дальневосточных источниках отсутствует какое-либо упоминание о гибели Тогачара у Нишапура, да и о нем самом, что неудивительно, если он не имел никакого отношения к Тохучару. Это объясняет также, почему Рашид ад-Дин не был уверен в том, кто являлся мужем Тумелун. В одном месте (Березин, VII, 200-201) он утверждает, что Чингисхан выдал ее замуж за Шинггу-курегена (ŠNKKW), сына эмира-конкирата по имени Алчу (ALJW в двух списках и у Хетагурова, в тексте – ANJW) или Дарке-нойон (DARKH), и отправил их в страну туматов (к западу от оз. Байкал), где во времена Рашид ад-Дина еще жили их потомки; однако ниже (там же, 203) он добавляет, что мужем Тумелун был конкират по имени Даиркей-куреген (DAYRKAY), т. е., по всей видимости, отец Шинггу, Дарке. См. также Хетагуров, 162 и 164. Алчу или Даиркей, который вероятно соответствует Алчи-гургену Сокровенного сказания, § 202, был назначен Чингисханом командовать 3000 онгиратов.
[Закрыть] Чингисхана) прибыл с великими эмирами и десятью тысячами человек передового отряда Толи в середине месяца рамадана [ноября] и подъехал к воротам Нишапура, жители города вели себя с отчаянной храбростью, и так как их число было велико, а число монголов было меньшим, они предпринимали частые вылазки и вступали в бой. И, устав от жизни, они сражались со львами и, не опасаясь крокодилов, садились в лодки, для того лишь, чтобы быть разорванными на куски. До наступления третьего дня они отчаянно сражались в башне Кара-Куш /138/ и пускали стрелы из луков и самострелов со стен и земляных валов. Вследствие несчастного случая, которому было суждено стать погибелью для всех этих людей, одна из этих стрел насмерть сразила Тогачара, и жители города убили его, не зная, кто он такой. В течение дня монгольская армия отступила, и два сбежавших пленника пришли в город с известием о его смерти. И тогда люди подумали, что свершили великое дело, не ведая, что «узнает он весть о том после некоего времени»[526]526
Ср. с Кораном, XXXVIII, 88: «...и узнаете вы весть о нем после некоего времени».
[Закрыть].
Когда армия отступила, Борке-нойон[527]527
Читается BWRKAY, а не NWRKAY, как в тексте. Бартольд, op. cit., 424 и прим. 2, отождествляет его с Борке (BWRKH) из племени джалаиров, который, согласно Рашид ад-Дину, сопровождал Джэбэ и Субутая в их великом походе, но умер «на берегу реки», т. е., очевидно, к востоку от р. Окс (Березин, VII, 52). В другом месте (там же, 278) сообщается просто, что он умер «в пути». В переводе Хетагурова его имя в первом случае (97) – Бурке, во втором (194) – Нурке. Я использую написание Börke (i), но в действительности правильное произношение гласного звука в его имени не установлено: в дальневосточных источников оно не упоминается. См. Pelliot, Horde d’Or, 48, 1. Согласно Насави (tr. Houdas, 87-89), Борке (называемый Хоудасом Yerka: в его тексте вместо BRKA используется форма YRKA) был отправлен в Хорасан вместе с Тогачаром, и они совместно руководили операцией, в результате которой была захвачена Ниса.
[Закрыть], который был помощником Тогачара, разделил ее на две части. Сам он направился к Сабзавару, который он занял после трехдневного боя, приказав перебить всех жителей, так что те, кто зарывал трупы, насчитали их семьдесят тысяч. Вторая половина выступила к Тусу на помощь Куш-Темуру и захватила ту часть крепости, которую не могло взять войско Куш-Темура. И хотя население Нукана и Кара[528]528
Qār. Не установлен. Возможно, этот топоним следует читать *Fāz, *Fāzh или Bāzh – место рождения Фирдоуси (В. М.).
[Закрыть] отчаянно сопротивлялось и являло бесчисленные чудеса доблести, в конце концов, монголы взяли Кар и убили всех его жителей. А что до Нукана и Сабзавара, то они были захвачены 28 [месяца рамадана 26 ноября 1220 года], а жители их истреблены.
Тем временем жители Нишапура открыто взбунтовались, и когда бы ни подходили монгольские отряды, они высылали к ним храбрецов, чтобы захватить их.
Той зимой цены в Нишапуре были очень высоки, и жителям было запрещено покидать город, поэтому большинство их терпели великие лишения.
Когда насупила весна 618/1221-1222 года и Толи покончил с Мервом, он отправился в Нишапур, и никто не знал о его приближении. Он собрал и отправил туда такое огромное войско, что в районе Туса они захватили все селения одним ударом и отправили к их товарищам всех, кто избежал меча. Он также заблаговременно послал большую армию к Шадияху с камнеметными орудиями и [другим] вооружением /139/, и хотя Нишапур находится в каменистой местности, они нагрузили камней за несколько перегонов и везли их с собой. Они свалили их в кучи, как собранное зерно, и даже десятая их часть не была использована.
Жители Нишапура увидели, что дело нешуточно и что на этот раз пришли не те люди, каких они видели до этого; и хотя на городской стене у них было три тысячи исправных арбалетов, и установлено три сотни камнеметных машин и баллист, и запасено соответствующее количество снарядов и нефти, их колени задрожали, а сердце ушло в пятки. Они не видели иной возможности [спасения], кроме как послать к Толи главного кади Рукн ад-Дина Али ибн Ибрахим аль-Мугиши. Когда[529]529
В списке B – chūn. В тексте использована форма BDRNA, которая не имеет смысла. В списке C – bi-dar raft tā («он пошел к воротам, и тогда...»).
[Закрыть] он пришел к нему, он стал просить пощадить жителей Нишапура и согласился платить дань. Это не помогло, и ему самому не позволили вернуться.
На рассвете в среду двенадцатого числа месяца сафара [7 апреля 1221 года] они наполнили утреннюю чашу войны и яростно сражались до самой полуденной молитвы пятницы, и к тому времени ров заполнился в нескольких местах, а в стене появилась брешь. А так как наиболее ожесточенным бой был у ворот Погонщиков верблюдов и в башне Кара-Куш и там находилось больше воинов, то монголы установили свое знамя на стене Хусрау-Кушк и, поднимаясь наверх, они сражались с горожанами на крепостному валу; в то время как силы, находившиеся у ворот Погонщиков верблюдов также взбирались по укреплениям. И весь тот день до самого наступления ночи они продолжали лезть на стены и сбрасывать с них людей.
К ночи субботы все стены и укрепления были покрыты монголами; а сам Толи в тот день находился в трех парасангах от Чангарака[530]530
Читается ČNKRK вместо ḤNKRK текста. Местонахождение не установлено (В. М.).
[Закрыть]. Тем временем монголы слезли со стен и начали грабить и убивать; а горожане сопротивлялись, рассеявшись по домам и дворцам. Монголы искали Муджир аль-Мулька и вытащили его из подземного хода. Чтобы поскорее освободиться из петли жизни, он стал говорить им грубые слова; и они, наконец, предали его позорной смерти. /140/ После этого они выгнали всех оставшихся в живых, мужчин и женщин, из города на равнину; и чтобы отомстить за смерть Тогачара было приказано разрушить город до самого основания, чтобы это место можно было перепахать; и чтобы во исполнение мести в живых не осталось даже кошек и собак[531]531
Ср. у Насави (tr. Houdas, 92): «Sur l’orde des Tatars, des prisonniers en égalisèrent le sol avec des pelles; la surface en devint si lisse qu’on n’y trouvait plus ni une motte, ni une pierre en sorte que les cavaliers n’ayant pas à craindre d’y voir trébucher leurs montures y installèrent un jeu de mail. La plupart des habitants périrent sous terre, car ils s’étaient réfugiés dans des souterrains et sous des galeries creusées dans le sol, avec l’espoir d’échapper au danger».
[Закрыть].
После этого дочь[532]532
Вероятно, его четвертая дочь, Тумелун. См. прим. 459 к [XXVIII] ч. 1.
[Закрыть] Чингисхана, бывшая главной женой Тогачара, въехала в город со своей свитой, и они убили всех уцелевших за исключением четырехсот человек, которые были отобраны за их мастерство и увезены в Туркестан, где потомков некоторых из них можно встретить и по сей день.
Они отрубили головы убитых от их туловищ и сложили их в кучи, положив головы мужчин отдельно от голов женщин и детей. После чего Толи, собравшийся проследовать в Герат, оставил эмира с четырьмястами таджиков, чтобы они отправили вслед за мертвыми всех живых, которых найдут.
Мухи и волки пировали на груди садров; орлы на горных вершинах лакомились нежной женской плотью, грифы поедали шеи гурий.
Земля умерла, потеряв тех, кто ее покинул, словно они были ее душою.
Дома и жилища сравнялись с землей; дворцы, высотой соперничавшие с Сатурном, поруганные, были унижены и стали подобны земле; особняки навсегда покинули довольство и богатство; замки, когда-то надменным, пали к ногам убожества; розовые сады стали печной золой; многие земли стали «пустой долиной»[533]533
Коран, XX, 106.
[Закрыть].
Увы, несчастья овладели ею, и ее холмы превратились в низменности, привыкшие сгибать колени.
Клянусь, ее леса алоэ подобны сырому мандолу, а ее почва – как толченый мускус.
