Текст книги "Чингисхан. История завоевателя Мира"

Автор книги: Ата-Мелик Джувейни

Завоеватель мира Чингисхан разослал во все края указ, сообщающий о том, что его долг – освободить эти земли от врагов, и потребовал, чтобы его сопровождали эмиры, представляющие всех его сыновей и родственников, так же как и он направлял своих эмиров и свои отряды в другие армии. В месяц... он исполнил свое намерение и поспешил навстречу Судьбе, которую не обмануть никакой хитростью, или Смерти, которую не отвратить никаким оружием.

Прежде всего, приблизившись к городу Сугнак[267]267
  SQNAQ. Развалины Сугнака, или Сыгнака, известные как Сунак-курган, находятся в шести или семи милях к северу от почтовой станции Тумен-Арык в Казахстане. См. Бартольд, Туркестан, 179.


[Закрыть], расположенному по обе стороны реки неподалеку от Дженда, он отправил вперед Хасан-хаджи[268]268
  Бартольд уже высказал предположение (ук. соч., 414), что Хасан-хаджи, вероятно, не кто иной, как Асан, торговец-магометанин, которого монголы встретили у Балчжуны (Тайная история, § 182).


[Закрыть] как своего посланника. Этот Хасан-хаджи, будучи купцом, давно состоял на службе у Завоевывающего Мир Императора и был принят в число его приближенных. Передав послание, он, на правах знакомого и родича жителей города, должен был дать им совет покориться, чтобы сохранить в неприкосновенности свою жизнь и свое имущество. Вступив в город, он зачитал указ, но не успел он произнести слова вразумления, как головорезы, мерзавцы и негодяи (sharīrān va aubāsh va runūd), собравшиеся со всего города, подняли шум и с криками «Аллах акбар!» предали его смерти; выдавая свой поступок за священную войну и желая получить большое вознаграждение за убийство этого мусульманина; в то время как в действительности этим нападением они показали свою слабость, и это насилие стало причиной смерти всех. «Когда приходит назначенное время, верблюд склоняется над ямой с водой».

Когда Улуш-иди получил это известие, он повернул свои знамена против Сугнака и, воспламененный огнем гнева, бился без отдыха от рассвета до заката. Семь дней сражались они под его началом и взяли город штурмом, закрыв двери прощения и милосердия, и, мстя за жизнь одного-единственного человека, вычеркнули из книги жизни почти всех его жителей.

Управление этим местом было поручено сыну убитого Хасан-хаджи, с тем чтобы он мог собрать вместе уцелевших, которые все еще прятались по углам; и, выступив оттуда, монголы захватили Озкенд[269]269
  См. прим. 154 к [VIII]. Точное месторасположение Озкенда неизвестно: возможно, он находился в горах Каратау. См. Бартольд, ук. соч., 179.


[Закрыть] и Барджлык-Кент, где не было всеобщего избиения, /68/ так как население не оказало большого сопротивления. Затем они двинулись на Ашнас[270]270
  AŠNAS. Развалины Ашнаса, известные как Асанас, находятся на левом берегу Сырдарьи, в 17 милях (27 км) от береговой линии и в 20 (32 км) – от почтовой станции Бер-Казан. См. Бартольд, ук. соч., 170, прим. 4.


[Закрыть], гарнизон которого, состоявший по большей части из отъявленных мерзавцев и негодяев (runūd va aubāsh), сражался очень храбро, так что большая его часть погибла мучительной смертью.

Когда известие об этом достигло Дженда, Кутлук-хан, главнокомандующий, с большой армией, выделенной султаном для защиты этого края, согласно поговорке «тот, кто унес свою голову, уже богат», поднялся, как подобает мужу[271]271
  Это выражение использовано иронически.


[Закрыть], и, показав свою спину и обратив лицо к дороге, ночью переправился через реку и через пустыню направился в сторону Хорезма. Когда монголы узнали о его уходе и об оставлении Дженда его войсками, они направили Чин-Тимура[272]272
  JNTMWR. Это тюркское имя, означающее «настоящее железо» – от chïn – «настоящий» и temür – «железо». Ср. с именем Эдгу-Темур – «доброе железо», а также с составными именами, содержащими элемент bolad — «сталь»: Кул-Болат («славная сталь») и Менгу-Болад («вечная сталь»). В одном месте Рашид ад-Дин утверждает (Хетагуров, 141), что тот принадлежал к племени онгутов; в другом (Blochet, 37) – воспроизводит слова Джувейни о том, что он был каракитаем. Бартольд (ук. соч., 415, прим. 1) считает, что он, возможно, обучался у каракитаев или был каракитаем, живущим среди онгутов. Его дальнейшую историю см. ниже.


[Закрыть] с посольством к жителям города. Тот произнес слова примирения, но предостерег их от проявления враждебности. Так как в Дженде не было единого вождя или правителя, каждый человек высказывал то, что ему казалось разумным и правильным.. Простолюдины учинили беспорядки и хотели заставить Чин-Тимура, подобно Хасану[273]273
  Т. е. одновременно подобно Хасану-хаджи и Хасану, сыну Али, который был отравлен одной из своих жен.


[Закрыть], испить горькую чашу. Чин-Тимур, разгадав их намерения, словами, исполненными проницательности, находчивости, доброты и умиротворения, охладил их пыл, напомнив о том, что случилось в Сугнаке, и о судьбе тех, кто убил Хасан-хаджи; и он заключил с ними договор, пообещав, что не позволит неприятельской армии вторгнуться в Дженд. Жители были довольны советом и договором и не причинили ему никакого вреда. Возвратившись к Улуш-иди, он рассказал о том, что ему пришлось испытать, о покушении на его жизнь и о том, как он избежал смерти с помощью лести и кротких речей, а также описал слабость и бессилие этих людей и их несогласие в словах и чувствах. По этой причине, несмотря на то что монгольская армия намеревалась /69/ отдохнуть в Каракуме[274]274
  В тексте приводится форма QRAQRWM, т. е. Каракорум, но в части II, 101 (стр. 260), где он называется «местом обитания канглы», М. К. использует форму QRAQM и идентифицирует его как пустыню Каракум, расположенную к северо-востоку от Аральского моря (не путать с другим Каракумом, расположенным между Хивой и Мервом).


[Закрыть] и не собиралась нападать на Дженд, они повернули своих лошадей в ту сторону и стали готовиться к захвату города. Четвертого дня месяца сафара 616 года [21 апреля 1219 года] они остановились перед Джендом, и солдаты начали засыпать рвы и устанавливать на этом месте стенобитные орудия, катапульты и штурмовые лестницы. Обитатели города не делали никаких приготовлений к бою, они лишь заперли городские ворота и уселись на городской стене, как зрители на празднике. А так как большая часть жителей никогда не принимала участия в военных действиях, то они дивились занятиям монголов и говорили: «Разве возможно взобраться на крепостные стены?» Однако когда мосты были построены и монголы приставили лестницы к стенам крепости, они тоже принуждены были действовать и начали стрелять из катапульты; но тяжелый камень, падая на землю, вдребезги разбил железное кольцо, с помощью которого ее приводили в действие[275]275
  Ср. с аналогичным эпизодом, произошедшим во время осады Мехико в 1521 г. Солдат, принимавший участие в итальянских войнах, подрядился построить «род катапульты, машины для стрельбы камнями огромного размера, по разрушительной силе равной целой артиллерийской батарее... Наконец работа была закончена, и осажденные, с молчаливым страхом следившие с соседних azoteas за созданием таинственного механизма, который должен был превратить в руины то, что осталось от их столицы, теперь с ужасом ожидали результатов. Машина была приведена в действие, и кусок камня с огромной силой выстрелил из катапульты. Но вместо того чтобы лететь в сторону домов ацтеков, он взмыл вверх под углом в 90 градусов и, упав с высоты, на которую поднялся, разнес несчастную машину на куски!» (Prescott, History of the Conquest of Mexico, Book VI, ch. vii).


[Закрыть]. Монголы тут же взобрались на стены со всех сторон и открыли городские ворота. Ни с одной стороны не был убит ни один человек. Монголы затем вывели жителей из города, и так как они избежали битвы, то они возложили на их головы руку милосердия и сохранили им жизнь; однако небольшое число тех, кто был дерзок с Чин-Тимуром, было предано смерти. В течение девяти дней и ночей жителей держали на равнине, пока они грабили город. Затем они назначили Али-ходжу править и управлять городом и доверили благополучие этого края его попечению. Этот Али-ходжа был уроженцем Кыздувана[276]276
  QŽDWAN, а не QRDWAN, как в тексте. Современный Гиждуван в Узбекистане.


[Закрыть], что близ Бухары, и поступил на службу к монголам задолго до того, как они обрели могущество. Он прочно утвердился в этой должности и стал пользоваться большим уважением; и он занимал этот пост до тех пор, пока из Дворца Судьбы не был получен Указ Смерти о его отставке.

К городу Кенту[277]277
  Т. е. Янги-Кент (так же как и в соответствующем отрывке у Рашид ад-Дина, Смирнова, 200), в переводе с тюркского «новый город»; Йанкинт (Iankint) у Карпини. Его развалины, известные также как Джанкент, лежат «к югу от Сырдарьи, примерно в трех милях от бывшей хивинской крепости Джан-Кола, в 15 милях (24 км) от Казалинска» (Бартольд, ук. соч. 415-416).


[Закрыть] направился военачальник с одним туменом войска. Он захватил город /70/ и оставил там шихне.

А что до Улуш-иди, то он отправился в Каракум.

Отряду туркменских кочевников[278]278
  Туркмены (на персидском языке Turkmān, на турецком Türkmen) ранее назывались огузами. Сельджуки и позднее османы также относились к этой группе тюркской языковой семьи. Этот этноним, согласно Дэни (Deny), означает что-то вроде «Turk pur sang». См. Minorsky, Ḥudūd, 311.


[Закрыть] численностью около десяти человек во главе с Тайнал-нойоном[279]279
  TAYNAL. Этот Тайнал-нойон, вероятно, то же самое, что Тенал-нуин (T’enal Nuin) у Григора (303). См. Cleaves, The Mongolian Names and Terms, 430. Тем не менее это имя, вероятно, можно прочитать и как BAYNAL и идентифицировать его с Беналом (Benal), который сопровождал Чормагуна (Chormaghun) в Албанию и Грузию (Grigor, 296). См. Cleaves, op. cit., 415-416.


[Закрыть] было приказано двигаться к Хорезму. Через несколько дней пути их несчастливая звезда стала вынуждать и подстрекать их убить монгола, которого Тайнал поставил над ними вместо себя, и поднять мятеж. Тайнал, двигавшийся впереди, вернулся, чтобы погасить пламя беспорядков и подстрекательств, и убил большую их часть, хотя некоторые чудом уцелели, и вместе с другой армией достиг Мерва и Амуйи[280]280
  Амуя, больше известный как Амул (не путать с Амулом в Мазендеране), располагался на левом берегу реки Окс, примерно в 120 милях (192 км) к северо-востоку от Мерва. См. le Strange, Lands of the Eastern Caliphate, 403-404. Это современный Чарджоу в Туркменистане.


[Закрыть], где их число сильно увеличилось, о чем мы расскажем особо, если будет угодно Всевышнему.

Алак-нойон, Согету и Тахай[282]282
  Все три генерала упомянуты в списке командующих тысячами в § 202 Сокровенного сказания. Алак (ALAQ) был братом Наяа из племени баарин (о нем см. прим. 195 к [XII], а также Хетагуров, 187). Сюйкету (SKTW), Сюйкету-черби Сокровенного сказания (о написании см. Pelliot-Hambis, Campagnes, 256), принадлежал к племени хонхотан (Qongqutan, Тайная история, § 120). Согласно Рашид ад-Дину (Хетагуров, 168), он был братом шамана Кокчу, или Теб-Тенгри (см. стр. 28). Однако это не соответствует Сокровенному сказанию (процит. место), где говорится, что Сюйкету связал свою судьбу с судьбой Чингисхана наутро после разрыва последнего с Джамухой, хотя Мунлик (Mönglik), отец Теб-Тенгри, пришел со своими семью сыновьями заявить о верности Чингисхану несколько позже, когда между двумя соперниками возникла настоящая вражда (§ 130). Что же касается Тахая (TQAY), то он, как и Сюйкету, присоединился к Чингйсхану сразу же после разрыва с Джамухой (§ 120); он принадлежал к племени сульдус. О написании его имени см. Pelliot, op. cit., 255.


[Закрыть] с пятитысячной армией были направлены к Фанакату. Правителем этих мест был Илетгу-мелик[283]283
  AYLTKW.


[Закрыть]. Заранее подготовившись, он с армией тюрков из племени канклы[284]284
  Тюрки-канглы (Cangitae у Карпини и Cangle у Рубрука) были близкими родственниками кипчаков, или куманов.


[Закрыть] три дня вел ожесточенную битву, и монголы не добились ни малейших успехов, пока на четвертый день,

 
Когда солнце набросило свой аркан на горные вершины, а судьба поднялась в небесную высь,
 

их противники не запросили пощады и не вышли сдаваться. Солдаты были отделены от жителей города (arbāb); после чего первые были истреблены все до одного, кто мечом, а кто градом стрел, в то время как последние были поделены на сотни и десятки. Мастера и ремесленники и те, кто смотрел за охотничьими собаками и ловчими птицами (aṣḥāb-i-javāriḥ), /71/ были приставлены к [соответствующей работе]; а молодежь из числа оставшихся принудили вступить в невольничье войско (ḥasbar).

После этого монголы пошли на Ходжент. Когда они появились у города, его жители укрылись в крепости и нашли там защиту от бедствий, посланных Судьбой. Командовал той крепостью Тимур-мелик, о котором можно сказать, что если бы Рустам[285]285
  Главный герой Шахнаме, известный английскому читателю по «Сухрабу и Рустаму» Мэтью Арнольда (Matthew Arnold, Sohrab and Rustam).


[Закрыть] жил в его время, то годился бы разве что ему в конюхи. Посередине реки, там, где поток разделяется на два рукава, он возвел высокое укрепление и вошел в него с тысячей бойцов – прославленных воинов. Прибыв туда, монголы увидели, что это место невозможно было захватить сразу, так как до него не долетали ни стрелы, ни камни. Поэтому они погнали туда невольничье войско (ḥasbar), составленное из юношей из Ходжента, а также доставили подкрепление из Отрара, Бухары, Самарканда и других городов и селений, так что в том месте было собрано пятьдесят тысяч пленных и двадцать тысяч монголов. Все они были поделены на десятки и сотни. Над каждыми десятью десятками таджиков был поставлен монгольский офицер: они на себе должны были носить камни на расстояние трех фарсахов, а верховые монголы сбрасывали эти камни в реку. Тогда Тимур-мелик приказал построить двенадцать крытых баркасов, влажный войлок покрытия смазать глиной, смешанной с уксусом, и оставить в нем отверстия, [из которых можно было бы стрелять]. Каждый день на рассвете он направлял шесть таких баркасов во все стороны, и они ввязывались в бой, оставаясь неуязвимыми для стрел. А что до огня, сырой нефти и камней, которые бросали в воду монголы, то ему удавалось от них уворачиваться; а ночью он предпринимал внезапные вылазки, чтобы застать их врасплох. Они пытались прекратить эти набеги, но безуспешно, хоть использовали и стрелы, и баллисты. Когда положение стало отчаянным и пришло время покрыть себя либо славой, либо позором, когда лепешка солнечного диска стала пищей во чреве земли, а мир своей темнотой напоминал жалкую лачугу, он погрузил свои припасы и снаряжение на семьдесят лодок, которые приготовил ко дню бегства, а сам с группой своих людей взошел на баркас, и они, держа над головой факелы, пронеслись по воде, подобно молнии, так что можно было сказать /72/:

 
Вспышка молнии погрузилась во тьму, задернув полог ночи, вспышка, подобная взмаху сверкающего меча.
 

Армия двинулась вдоль берега, и где бы они ни появлялись в силе, он направлялся туда на своем баркасе и отражал их нападение, осыпая их стрелами, которые, подобно Року, били прямо в цель. И так он гнал лодки, пока не дошел до Фанаката. Здесь монголы протянули цепь поперек реки, чтобы лодки не могли пройти. Он разорвал ее одним ударом и поплыл дальше, и полчища нападали на него с обоих берегов до тех пор, пока он не приплыл в тот край, где находились Дженд и Барджлык. Когда весть о нем достигла Улуш-иди, он разместил войска в Дженде на обоих берегах реки, построил понтонный мост и держал баллисты наготове. Тимур-мелик получил известия о поджидавшем его войске и, подплыв к Барджлык-Кенту, свернул в пустыню, оставив воду, и помчался на быстрых конях подобно огню. Монгольская армия преследовала его по пятам; а он, услав обоз вперед, останавливался и вступал в бой, рубя мечом, как подобает мужчине. А когда обоз отходил на некоторое расстояние, он отправлялся следом за ним. Так сражался он несколько дней, и большая часть его людей были убиты или ранены; и монголы, чьи силы с каждым днем все увеличивались, отбили у него обоз. Он остался с горсткой соратников и все еще сопротивлялся, хоть и безуспешно. Когда те немногие, что оставались с ним, были убиты, и у него не осталось оружия, если не считать трех стрел, одна из которых была сломана и не имела наконечника, за ним погнались трое монголов. Выстрелив стрелой без наконечника, он попал одному из монголов в глаз, после чего сказал: «У меня осталось две стрелы. Мне жалко использовать их, так как их хватит лишь на вас двоих. В ваших интересах уйти и тем сохранить свою жизнь». Согласившись, монголы удалились. И он достиг Хорезма и опять стал готовиться к бою. С небольшим отрядом он направился в город Кент, убил монгольского шихне и отступил. Когда /73/ стало неразумным оставаться в Хорезме, он отправился вслед за султаном, с которым соединился на дороге, ведущей в Шахристан. И некоторое время, пока султан переходил из одного места в другое, он показывал свою доблесть; но потом удалился в Сирию в одежде и обличье суфия.

Через несколько лет, когда эти беды стихли и раны, нанесенные Временем, затянулись, любовь к родному дому и родной стране вынудила его вернуться, а может статься, он был направлен туда велением неба. Прибыв в Фергану, он несколько лет прожил в городе Ош[286]286
  AWŠ, а не ARS, как в тексте. Ош, расположенный в верхнем течении Сырдарьи, теперь находится на территории Советской Республики Киргизия.


[Закрыть], в местах, куда приходили паломники; и, зная о теперешнем состоянии дел, постоянно посещал Ходжент. Там он встретился со своим сыном, которому Двором Бату были подарены (soyurghamishī) все владения и все имущество его отца. Тимур подошел к нему и сказал: «Если бы ты увидел своего родного отца, узнал бы ты его?» Сын ответил: «Я был грудным младенцем, когда меня разлучили с ним. Я не узнал бы его. Но здесь есть раб, который его узнает». И он послал за рабом, который, увидев знаки на теле Тимура, подтвердил, что это действительно был он. Его история стала известна за пределами государства, и некоторые другие люди, которым он отдал на хранение свои сокровища, отказывались признать его и отрицали, что это был он. Поэтому он решил отправиться к Каану и искать его снисхождения и милости. По дороге он встретился с Кадаканом[287]287
  QDQAN. Согласно Рашид ад-Дину (Blochet, 13), который, как и Юань-ши (см. Hambis, Le chapitre CVII, 71), называет его Qadan, он был шестым сыном Угэдэя, воспитанным в орде его дяди Чагатая.


[Закрыть], который приказал надеть на него оковы; и так как многое уже было сказано промеж них, Кадакан расспросил его о том, как он сражался с монгольской армией.

 
Море и горы видели, как я расправился со знаменитыми героями туранского войска.
Звезды тому свидетели: благодаря моей отваге весь мир находится у моих ног[288]288
  Shahnama ed. Vullers, 488, 11. 502-503. См. также Introduction, pp. xxix и xxxii.


[Закрыть].
 

Монгол, которого он поразил сломанной стрелой, теперь узнал его; и когда Кадакан стал расспрашивать его с пристрастием, он, отвечая, пренебрег выражениями почтения, необходимыми в беседе с августейшей особой. В гневе Кадакан выпустил стрелу, которая стала ответом на все стрелы, выпущенные им раньше. /74/

 
Он забился в агонии, и испустил тяжкий вздох, и перестал помышлять о добре и зле[289]289
  Ibid, 503, 1155. (В переводе В. Державина эти строки звучат так «И, тяжко тот вздохнув, перевернулся, от зла и от добра он отвернулся». – Пер.)


[Закрыть].
 

Удар оказался смертельным, и он покинул это преходящий бренный мир и поселился в Обители Вечности, и выбрался из пустыни:

 
Нет спасенья от смерти и нет от нее избавленья.
О мир, как чудно круг ты совершаешь, ломаешь то, а это исправляешь[290]290
  Ibid, 489,1. 924.


[Закрыть].
 

Трансоксания включает в себя множество стран, земель, краев и селений, но ее сердце и ее цвет – Бухара и Самарканд. В Муджам аль-Булдан[291]291
  Работа знаменитого арабского географа Якута, современника Джувейни.


[Закрыть] со ссылкой на авторитет Хузайфы ибн аль-Ямана из Мерва утверждается, что Апостол Господа (да явит ему Всевышний свою милость и дарует мир!) сказал: «И будет завоеван город в Хорасане за рекой, имя которой Окс; а имя того города Бухара. Он заключает в себе благодать Божью и окружен Его ангелами; тем людям помогает Небо; и тот, кто проведет ночь на постели в нем, станет как те, кто обнажает свой меч на пути Господа. А за ним лежит город, называемый Самарканд, где находится фонтан райских фонтанов, и могила могил пророков, и сад райских садов; его мертвые в Судный День будут призваны вместе с мучениками. А дальше за тем городом лежит святая земля, которая называется Катаван[292]292
  Намек на сокрушительно поражение, нанесенное султану Санджару Сульджуку каракитаями в 1141 г. в Катаванской степи восточнее Самарканда. См. Бартольд, Туркестан, 326. Именно известие об этой победе над мусульманами породило в Европе легенду о Престере Джоне.


[Закрыть], откуда будут посланы семьдесят тысяч мучеников, каждый из которых будет ходатайствовать за семьдесят своих родственников, близких и дальних». Мы расскажем о судьбе этих двух городов; а что до подлинности этого предания, то она подтверждается тем, что все в мире относительно и что «одно зло больше, чем другое»; или, как было сказано:

 
Что б ни случилось, рабу [Божьему] не пристало быть неблагодарным, ибо много зла хуже, чем [одно] зло.
 

И Чингисхан лично явился в эти страны. Волны несчастий вздымались от татарского войска, но не успокоил он еще свое сердце местью и не заставил течь реки крови, /75/ как было начертано пером Рока на свитке Судьбы. Когда же он взял Бухару и Самарканд, он удовлетворился однократной резней и грабежом и не дошел до крайностей массового избиения. А что до соседних земель, которые подчинялись этим городам или граничили с ними, то, поскольку они по большей части заявили о своем повиновении, рука уничтожения не коснулась их в полной мере. И вслед за тем монголы усмирили уцелевших и приступили к восстановительным работам, так что в настоящее время, т.е. в 658 (1259-1260) году процветание и богатство этих земель в некоторых случаях достигло своего начального уровня, а в других близко подошло к нему. По-другому обстоит дело в Хорасане и Ираке, в странах, подверженных постоянной малярии и лихорадке: каждый город и каждое селение там по многу раз бывали разграблены и истреблены и долгие годы страдали от беспорядков, поэтому, даже если и будет у них потомство и прибавление, все равно до самого Второго Пришествия не достигнет их число и десятой доли того, что было прежде. Подтверждение их истории записано в руинах и грудах мусора, вопиющих о том, что начертала Судьба на стенах дворцов.

Согласно всеобщим ожиданиям, бразды правления теми странами были вложены в умелые руки великого министра Ялавачи и его почтительного сына – эмира Масуд-бека[293]293
  Позже Угэдэй назначил Махмуда Ялавачи правителем китаев, т. е. Северного Китая, а его сына Масуда – правителем Уйгурии, Хотана, Кашгара и Трансоксании. См. Rashid ad-Din ed. Blochet, 82-86 (М. К.). Бартольд (op. cit., 396, прим. 3) высказывает предположение о том, что Махмуд Ялавачи – это Махмуд-хорезмиец, который, согласно Насави, был одним из тех, кто возглавил посольство Чингисхана к султану Мухаммеду. В Сокровенном сказании (§ 262) Махмуд Ялавачи и его сын также называются хорезмийцами (Qurumshi).


[Закрыть]. Своими непогрешимыми суждениями они восстановили то, что было в них разрушено, а тем, кто выказывал неудовольствие, в лицо сказали такие слова: «Аптекарь не в состоянии исправить то, что разрушило время»; и Яловачи отменил обязательную службу (mu’an) в рекрутских войсках (ḥasbar) и черик (cherig)[294]294
  Тюрко-монгольское слова cherig – «солдат», «армия» (образует второй элемент слова «янычары» – «новая армия») – употребляется Джувейни для обозначения нерегулярных войск, сотрудничающих с монголами.


[Закрыть], а также уменьшил тяжесть и чрезмерность специальных налогов (ʽavārizāt). И правдивость этого утверждения записана в свежести и процветании (сверкающем Востоке их справедливости и милосердия), которые ясно начертаны на страницах истории тех стран и отчетливо видны в делах их жителей.

В восточных землях есть купол ислама, и он в тех местах то же самое, что у нас Город Мира[295]295
  Т. е. Багдад.


[Закрыть]. Он озарен ярким светом собравшихся в нем врачевателей и законоведов, окрестности же его украшены редчайшими образцами мудрости. /76/ С древнейших времен собирались здесь величайшие ученые всех вероисповеданий. А название Бухара происходит от бухар, что на магианском языке означает «центр учености». В языке идолопоклонников – уйгуров и китаев есть очень похожее слово, которым они называют места, где поклоняются своим богам, то есть свои языческие храмы, – бухар[296]296
  Т. е. буддийский vihāra, или монастырь.


[Закрыть]. А во времена основания город назывался Бумиджкатх[297]297
  Древнее согдийское название Bumich-Kath, буквально означающее «город страны», т. е. «столица». См. Marquart, Webrot und Brang, l62n.


[Закрыть].

Чингисхан, собрав и снарядив свое войско, прибыл в страны султана; и, разослав во все стороны своих сыновей и нойонов с крупными отрядами, сам вначале отправился в Бухару, сопровождаемый лишь одним из своих детей – Толи и огромным войском бесстрашных тюрков, не различающих чистое и нечистое и выпивающих чашу войны, как крепкий бульон, для кого удар саблей как кубок вина.

Он направился по дороге, ведущей на Зарнук[298]298
  Зарнук «упоминается в описании последнего похода Тимура в Утрар (Отрар) из Самарканда через Джиланутское ущелье как последний остановочный пункт перед выходом на берег Сырдарьи» (Бартольд, Туркестан, 407). Он также упоминается (в написании Zurnukh) в качестве следующего после Отрара места остановки царя Малой Армении на его обратном пути от двора Мункэ (Kirakos, 215).


[Закрыть], и утром, когда повелитель планет поднял свое знамя над восточным горизонтом, внезапно появился у города. Когда его жители, не знавшие о коварных замыслах Провидения, увидели, что город окружен полчищами всадников, а от пыли, поднятой конницей, стало темно, как ночью, их охватили страх и паника, и ужас воцарился повсюду. Они укрылись в крепости и заперли ворота, думая: «Наверное, это лишь один отряд огромного войска и одна волна бушующего моря». Они решили защищаться и достойно встретить это испытание, но высшей милостью им было велено воздержаться от того и не оказывать сопротивления. В это время Император мира по своему обыкновению направил к ним с посольством Данишманд-хаджиба с известием о прибытии его войска и советом не вставать на пути у огромной лавины. Некоторые из горожан, о которых можно сказать, что «овладел ими сатана»[299]299
  Коран, LVIII, 20.


[Закрыть], хотели нанести ему вред и причинить зло, и тогда он воскликнул: «Я тот-то и тот-то, мусульманин и сын мусульманина. Ища Божьей милости, явился я к вам с посольством по строгому приказу Чингисхана, чтобы не дать вам попасть в водоворот разрушений и захлебнуться в крови. /77/ Сам Чингисхан пришел сюда со многими тысячами воинов. Сражение достигло этих мест. Если вы посмеете оказать какое-либо сопротивление, через час вашу цитадель сравняют с землей, а равнина превратится в море крови. Но если вы внемлете совету и увещеванию ухом мудрости и благоразумия и подчинитесь ему и будете исполнять его приказания, ваша жизнь и ваше имущество будут в полной безопасности». Когда горожане, знатные и простолюдины, выслушали его слова, которые были отмечены печатью истины, они решили последовать его совету, зная наверняка, что невозможно остановить поток, встав у него на пути, и ослабить содрогание гор и земли, упершись в них ногами. И потому они нашли разумным выбрать мир и предпочли последовать совету.

Но из соображений безопасности и из предосторожности они заключили с ним соглашение, что если после того, как люди выйдут к хану и подчинятся ему, пострадает хоть один из них, то он ответит за это своей головой. И люди успокоились и отвлеклись от греховных мыслей и устремились к благим помыслам. Богатейшие горожане Зарнука направили к хану послов с дарами. Когда они пришли туда, где остановилась конница Императора, он спросил об их начальниках и знати и разгневался на них за то, что они остались в городе. Он послал к ним гонца и велел им явиться к нему. Из-за великого страха перед Императором все члены у этих людей задрожали, подобно тому, как содрогаются все части горы во время землетрясения. Они тотчас же направились к нему; и когда они прибыли, он принял их с милостью и снисхождением и сохранил им жизнь, так что они еще больше упокоились. А затем был отдан приказ, чтобы все жители Зурнака, кто бы они ни были, – и те, кто носит кулах и тюрбан, и те, кто покрывает голову платком или чадрой, – вышли из города на равнину. Крепость сравняли с землей; людей сосчитали по головам, отобрали из них юношей и молодых мужчин для нападения на Бухару, остальных же отпустили по домам. Это место назвали Кутлукбалык[300]300
  Т. е. «Счастливый город».


[Закрыть]. Проводник из туркмен, живших в тех местах, /78/ прекрасно знавший все дороги и тропы, повел их путем, который редко использовали; и с тех пор он стал называться Ханской дорогой. (В 649/1251-1252 году, направляясь ко двору Менгу-каана вместе с эмиром Аргуном, мы ехали той же дорогой.)

Таир-бахадур[301]301
  Дайр в Сокровенном сказании (§ 202) и у Рашид ад-Дина. Согласно последнему (Хетагуров, 169, Смирнова, 275), он принадлежал к племени хонхотан.


[Закрыть] выступил прежде главных сил. Когда он со своими людьми подошел к городу Нур[302]302
  В настоящее время Нурата в Узбекистане.


[Закрыть], им на пути встретились сады. Ночью они срубили деревья и наделали из них лестниц. Затем, держа лестницы перед лошадьми, они стали двигаться очень медленно, и дозорный на городской стене принял их за торговый караван, и они продолжали двигаться таким образом, пока не подошли к городским воротам Нура; тогда день для этих людей померк, и глаза их застлал туман.

А вот рассказ о Зарке из Ямамы[303]303
  Т. е. о Синеглазой женщине Ямамы. См. Nicholson, A Literary History of the Arabs, 25.


[Закрыть]. Она построила высокий замок, и у нее было такое острое зрение, что, когда враг собирался напасть на нее, она могла увидеть его войско на расстоянии нескольких перегонов и подготовиться, чтобы дать ему отпор и прогнать его. И потому планы ее врагов всегда расстраивались, и не было такой уловки, которую бы они ни испробовали. [В конце концов, один из них] приказал срубить деревья вместе с ветвями, и каждый всадник должен был держать перед собой дерево. После этого Зарка воскликнула: «Я вижу нечто удивительное: как будто лес движется нам навстречу». Ее люди сказали: «Наверное, острота твоего зрения притупилась, иначе как бы могли деревья двигаться?» Они не стали смотреть и не позаботились о мерах предосторожности; и на третий день их враги подошли к городу и захватили его, а Зарку взяли в плен и убили.

Говоря коротко, жители Нура закрыли ворота; и Таир послал гонца, чтобы известить о прибытии Завоевывающего Мир Императора и вынудить их сдаться и прекратить сопротивление. Чувства горожан были противоречивы, ибо они не верили, что Завоевывающий Мир Император Чингисхан явился лично; с другой стороны, они испытывали страх перед султаном. Поэтому они не знали, на что решиться, и одни из них были за то, чтобы сдаться и подчиниться, а другие предлагали защищаться или боялись [предпринять что-либо]. В конце концов, после долгих переговоров было решено, что жители Нура соберут продовольствие и отправят его Властелину Века с посланником и таким образом известят о своей покорности и о том, что ищут его покровительства как его послушные рабы. /79/ Таир-бахадур выразил свое согласие и удовольствовался малым. Он затем отправился своим путем, а жители Нура снарядили посланника, как было обещано. После того как Император удостоил посланников [sic] высокой чести, приняв их дары, он приказал им сдать город Субутаю[304]304
  SBTAY. Великий монгольский генерал, который вместе с Джэбэ (Джеме) промчался по Северной Персии в погоне за султаном Мухаммедом, пересек Кавказ и, разбив русских при Калке, вернулся к Чингисхану через Кипчакскую степь. См. ниже, главу XXV, а также Grousset, L’Empire Mongol, 257-261 и 515-521, Le Conquérant du Monde, 340-346. В Сокровенном сказании дается следующая форма написания его имени: Sübe’etei; он принадлежал к племени урянхай (там же, § 120, Хетагуров, 159).


[Закрыть], который подходил к Нуру со своим передовым отрядом. Когда Субутай прибыл, они починились этому приказу и сдали город. После этого было заключено соглашение о том, что жители Нура удовлетворятся тем, что будут избавлены от опасности, и оставят себе лишь самое необходимое для жизни и обработки земли, то есть коров и овец; и что они выйдут из города на равнину, оставив войску в своих домах все, что там было. Они выполнили этот приказ, и войско вошло в город и унесло оттуда все, что смогло найти. Монголы выполнили условия соглашения и никому не причинили вреда. Жители Нура затем отобрали 60 человек и отправили их вместе с Иль-ходжой, сыном эмира Нура, в Дабус[305]305
  Город Дабус, или Дабусия, располагался на проезжей дороге между Бухарой и Самаркандом. Этот топоним сохранился в названии развалин Кала-и-Дабус, которые находятся к востоку от Зиаддина. См. Бартольд, op. cit., 97.


[Закрыть] на подмогу монголам. Когда туда прибыл Чингисхан, они вышли встретить его и вынесли ему достойные [дары] в качестве тузгу[306]306
  TZΓW, а не TRΓW, как в тексте. Тюркское слово tuzghu, как и его арабский эквивалент nuzl, переводится как «пища, предлагаемая проезжающим путешественникам». Это слово встречается у Григора (300) в форме tzghu. См. также Cleaves, The Mongolian Names, 442.


[Закрыть] и угощения (nuzl). Чингисхан принял их по-царски и спросил, какой налог (māl-i-qarārī) взимал с Нура султан. Они ответили, что 1500 динаров; и он приказал им выплатить его деньгами и обещал не причинять им больше никаких неудобств. Половину этой суммы набрали из принесенных женщинами серег, на другую половину предоставили обеспечение и [в конце концов] выплатили ее монголам. И так жители Нура были избавлены от унижений татарской неволи и рабства, и Нур вернул себе блеск[307]307
  Буквально «свет» (nūr). Каламбур, в котором обыгрывается название города.


[Закрыть] и процветание.

И оттуда Чингисхан направился в Бухару, и в начале месяца мухаррама 617 года [март 1220][308]308
  В феврале, согласно Ибн-аль-Атхиру и Джузджайни. См. Бартольд, op. cit., 409.


[Закрыть] он разбил лагерь перед воротами крепости.

 
И тогда они установили царский шатер на равнине перед крепостью[309]309
  Shahnama ed. Vullers, 474, I. 651.


[Закрыть].
 

/80/ И его воины были многочисленнее, чем муравьи или саранча, и их число нельзя было сосчитать и измерить. Прибывали полки за полками, подобные бушующему морю, и вставали лагерем вокруг города. На рассвете двадцать тысяч воинов иностранного (bīrūnī) наемного войска султана вышли из крепости вместе с большинством жителей города; их возглавляли Кок-хан[310]310
  В списке С приводится форма KWR XAN, т. е. Гурхан, и Бартольд (Barthold, Histoire des Turcs) высказал предположение, что это не кто иной, как старый соперник Чингисхана Джамуха, который в качестве главы конфедерации, созданной для борьбы против своего бывшего друга, получил титул гурхана. См. Grousset, Le Conquérant du Monde, 132. С другой стороны, согласно местным источникам, он был казнен Чингисханом за много лет до начала западной кампании. См. Grousset, op. cit., 206-210.


[Закрыть] и другие офицеры, такие как Хамид Бур[311]311
  XMYD BWR. Возможно, это Хамид-Пур (Ḥamīd-Pūr). Он был кара-китаем, братом Барак-Хаджиба (Baraq Hājib), первого из Кутлук-ханов Кермана. См. стр. 339.


[Закрыть], Севинч-хан[312]312
  SWNJ XAN.


[Закрыть] и Кешлы-хан[313]313
  KŠLY XAN. Его полное имя было Ikhtiyār-ad-Din Keshli или Küshlü, и он был главным конюшим (amīr-ākhūr) хорезмшаха. См. Nasawi tr. Houdas, 62 и 80, и Рашид ад-Дин (Смирнова, 191 и 205), а также Бартольд, Туркестан, 409.


[Закрыть]. Говорили, что Кок-хан был монголом, бежавшим от Чингисхана и присоединившимся к султану (правдивость этого утверждения предоставим доказать автору); поэтому его дела шли как нельзя лучше. Когда эти силы достигли берега реки Окс, дозорные и передовые отряды монголов напали на них и не оставили от них и следа.

 
Когда нельзя избежать гибели, лучшее, что можно сделать, – набраться терпения[314]314
  Из касыды Абу-Фараса аль-Хамдани (М. К.).


[Закрыть].
 

На следующий день, когда солнце осветило равнину, которая стала похожа на блюдо, наполненное кровью, жители Бухары отворили городские ворота и закрыли двери вражды и сражений. Имамы и вельможи отправились к Чингисхану, который прибыл в город, чтобы осмотреть его и крепость. Он въехал на коне в Пятничную мечеть и остановился перед максурой, а его сын Толи спешился и взошел на минбар. Чингисхан спросил присутствующих, не является ли это место дворцом султана; ему ответили, что это был дом Всевышнего. Тогда он тоже сошел с коня и, поднявшись на две-три ступеньки минбара, воскликнул: «В окрестностях города нет корма для скота; наполните брюхо нашим лошадям». После этого они открыли все амбары в городе и начали выносить оттуда зерно. И они принесли ящики, в которых хранились Кораны, во двор мечети, и выбросили из них священные книги, а ящики превратили в ясли для своих лошадей. После этого они раздали чаши с вином и послали за городскими певицами, чтобы те пели и танцевали перед ними; и монголы начали петь свои собственные песни. А в это время имамы, шейхи, сейиды, лекари и ученые под присмотром конюхов ухаживали за их лошадьми в конюшне и исполняли их приказы. Через один или два часа Чингисхан поднялся, чтобы возвращаться в свой лагерь, и когда вся собравшаяся там толпа уехала, на земле остались лежать листы из Корана, втоптанные в грязь их ногами и копытами их коней. В этот момент эмир имам Джелал ад-Дин Али ибн аль-Хусейн Заиди[315]315
  Такая форма приводится в списках C, D и E. В тексте – RNDY. Бартольд (op. cit., 410) использует форму ZNDY.


[Закрыть], бывший главой и вождем сейидов Трансоксании, известный своей праведностью и аскетизмом, обратившись к ученому имаму Рокн ад-Дину Имам-заде, одному из лучших ученых мира – да сделает Аллах приятным место отдыха для них обоих! – сказал: «Маулана, что же это такое?»

 
То, что я вижу, видится мне наяву или во сне, о Всевышний?[316]316
  Анвари. Также цитируется ниже, стр. 464.


[Закрыть]
 

Маулана Имам-заде ответил: «Тихо! Сие есть ветер Божьего гнева, и нам остается только молчать».

Покидая город, Чингисхан приехал на площадь, где проходила торжественная молитва мусалла, и взошел на помост; у собравшихся людей он спросил, кто из них были самыми богатыми. Ему указали на двести восемьдесят человек (сто девяносто из них были жителями города, а остальные чужеземцами – торговцами, прибывшими из разных мест), которых вывели вперед. Тогда он начал речь, в которой описал неповиновение и вероломство султана (о котором уже было сказано более чем достаточно), и обратился к ним с такими словами: «О люди, знайте, что вами совершены тяжкие грехи, и эти грехи совершены вашими вождями. Если спросите меня, какие доказательства этих слов у меня есть, я скажу, что я – наказание Божье. Если бы вы не совершили тяжких грехов, Бог не обрушил бы меня на ваши головы». Сказав это, он продолжил свою речь предостережением: «Нет нужды говорить мне об имуществе, которое находится на поверхности земли; /82/ сообщите мне о том, что спрятано в ее чреве». Затем он спросил, кто из них были высшими чиновниками; и каждый человек указал на свое начальство. К каждому из них он приставил по баскаку[317]317
  Тюркский эквивалент арабо-персидского термина shaḥna (см. прим. 78 к [V]) и монгольского darugha или darughachi(n). О соответствии значений тюркских и монгольских терминов см. Pelliot, Horde d’Or, 72-73, n. 1. Оба образованы от корней (тюркский корень bas- – и монгольский daru-), означающих «давить», но не в смысле человека, который «давит», т. е. «угнетает» народ, а в значении «тот, который прикладывает печать». Тюркский термин использовался российскими историками (см. Вернадский, Монголы и Русь, 220), а также Карпини: «Bastacos [*bascacos] sive prefectos suos ponunt in terra illorum quos redire permittunt, quibus oportet ut ad nutum tam duces quam alii debeant obedire. Et si homines alicuius civitatis vel terre non faciunt quod volunt isti bastaki [*bascaki] opponunt eis quod sint Tartaris infideles...» (Wyngaert, 86).


[Закрыть] – монголу или тюрку[318]318
  В списках C и E приводится форма TRKY, в тексте – YZKY (т. е. yazako – дозор).


[Закрыть], – чтобы солдаты им не досаждали, и, не подвергая, впрочем, их позору и унижению, они забирали деньги у этих людей; и если те отдавали их, то их не мучили чрезмерно и не требовали от них того, чего они не могли заплатить. И каждый день с восходом великого светила гвардейцы приводили в зал аудиенций Императора Мира новых вельмож.

Чингисхан приказал вывести войска султана из города и из крепости. А так как этот приказ было невозможно исполнить силами горожан и так как эти войска, опасаясь за свою жизнь, продолжали сражаться, и вели бои, и предпринимали ночные вылазки, когда это было возможно, он приказал поджечь все городские кварталы; а так как дома были построены из дерева, через несколько дней большая часть города была поглощена огнем, за исключением Пятничной мечети и некоторых других зданий, построенных из обожженного кирпича. После этого жителей Бухары погнали на штурм крепости. И с обеих сторон пылало горнило войны. Снаружи сооружались камнеметные машины, натягивалась тетива луков, сыпался град стрел и камней; внутри пошли в ход баллисты и горшки с горящей нефтью. Это было похоже на раскаленную докрасна печь, в топку которой подбрасывали твердые поленья и изнутри которой к небу летели искры. Так они сражались много дней, и гарнизон крепости устраивал вылазки против осаждавшего их неприятеля, в которых особенно отличался Кок-хан, который по храбрости был бы первым среди львов, участвовавших во многих сражениях: при каждом нападении он сбрасывал с крепостной стены по несколько человек и один отражал натиск целой армии. Но, в конце концов, они были доведены до крайности; и у них не осталось сил сопротивляться; и они положились на волю Бога и человека. Ров заполнился живыми и мертвыми телами, сверху лежали тела пленников и жителей Бухары, внешние укрепления (faṣīl) были захвачены, /83/ огонь рвался в крепость; а их ханы, вожди и вельможи, которые были величайшими людьми того времени и любимцами султана, и слава которых была так велика, что их ноги могли ступать по голове Неба, стали пленниками унижения и утонули в море небытия.