Текст книги "Чингисхан. История завоевателя Мира"

Автор книги: Ата-Мелик Джувейни

Жанр:

Древневосточная литература

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 48 страниц)

Назад к карточке книги

II. ЕГО РАБОТА

«История Завоевателя Мира» была начата в Каракоруме в 1252 или 1253 г., и в 1260 г. Джувейни, незадолго до этого назначенный правителем Багдада, все еще продолжал работать над ней. В том же году или вскоре после этого он, должно быть, отказался от намерения продолжить свою историю, поскольку в ней нет никаких указаний на события, случившиеся после этой даты. Относительно условий, в которых Джувейни написал большую часть своей работы, у нас имеется его собственное свидетельство. Описывая завоевание монголами Хорасана, он говорит следующее:

И если бы нашелся тогда человек, свободный от забот, который мог бы посвятить всю свою жизнь исследованию и изучению, а все свое внимание – записи событий, то и он не смог бы уделить достаточно времени описанию одного-единственного края. Насколько же меньше возможностей у автора этих строк, который, несмотря на свою склонность к этому, не имеет ни одной свободной минуты для занятий, разве что в долгом путешествии улучит час-другой, когда караван остановится на привал, чтобы записать эти истории! (I, 118; I, 152).

Эти условия сказались на его труде. Даты порой пропущены или указаны неправильно, и автор время от времени противоречит самому себе. Такие ошибки вполне объяснимы в неотредактированной работе, тем более в работе, которая, судя по всему, не была закончена.

В одном из ранних списков (B) имеется пропуск, равный семи или восьми строкам печатного текста, в главе, – посвященной Аргуну (II, 262), и гораздо больший пропуск – более страницы – в конце главы, посвященной министрам Мункэ (III, 89). Эти пропуски, по предположению Казвини, возможно, были оставлены автором для дальнейших дополнений, которые так и не были сделаны. Автор, кроме того, ссылается на несуществующие главы: о взятии Герата (I, 118) в первом томе и по крайней мере на пять глав в третьем томе: о Чинкае, «протонотариусе» Карпини (III, 59), Эльчигитае, монгольском военачальнике, отправившем посольство к Луи IX (III, 62), и по одной главе о каждой миссии к Мункэ (III, 82)[6]6
В переводе три тома персидского текста называются частями, чтобы не путать их с двумя томами, на которые разделен сам перевод. Римские числительные, набранные строчными буквами i и ii, обозначают тома перевода.

[Закрыть]. Совершенно очевидно, что не окончен и сам третий том. В соответствии с первоначальной структурой работы третий том был вторым. Такое деление сохранилось по крайней мере в трех списках, основой одного из которых (E) стал список, сделанный при жизни автора. В пользу такого деления свидетельствует утверждение самого Джувейни во введении к третьему тому, где, говоря о содержании «предыдущего тома», он перечисляет события, описанные в первом и втором томах текста; эта же структура прослеживается как в большинстве списков, так и в печатном издании. При таком делении текста второй том оказался гораздо меньше первого. Однако они были бы равными по объему, если бы пять глав, о которых было сказано выше, были действительно написаны и если бы Джувейни, как логично было бы предположить, закончил свою работу описанием кульминации похода Хулагу на запад, которой стало взятие Багдада и уничтожение халифата Абиссидов – событие, которое сам Джувейни пережил примерно на двадцать семь лет. Вероятно, как предположил Казвини, «исполнение обязанностей правителя Багдада... не оставляло ему свободного времени для продолжения его великого исторического труда»[7]7
См. английское предисловие к первому тому текста Казвини (lxiii-lxiv).

[Закрыть].

Его работа, по словам Бартольда, «до сих пор не оценена по достоинству»[8]8
Barthold, Turkestan down to the Mongol Invasion, 40.

[Закрыть], и на Западе, по крайней мере, он остается в тени писавшего позднее Рашид ад-Дина, значительная часть работы которого – «обширной исторической энциклопедии, подобной которой в Средние века не было ни у одного народа ни в Азии, ни в Европе»[9]9
Ibidem, 46.

[Закрыть], – уже давно была доступна в переводах на европейские языки. Рашид ад-Дин мог пользоваться монгольскими источниками, недоступными Джувейни; его описание ранних лет жизни Чингисхана бесконечно полнее и подробнее, чем у историка, жившего несколько раньше. С другой стороны, Джувейни был ближе к описываемым им событиям, и многое в его рассказе о нашествии, скорее всего, – основывалось на сообщениях очевидцев. В описании истории Персии между вторжением и походом Хулагу он мог опираться на воспоминания как своего отца, так и на свои собственные; и, наконец, он и сам, как мы видели, стал участником описываемых им событий. Примечательно, что Рашид ад-Дин, рассматривая историю того периода, обычно ограничивается почти дословным пересказом того, что было написано его предшественником. У Джувейни было еще одно преимущество: он дважды посетил Восточную Азию. Большинство сведений о турках и монголах, вероятно, было собрано им при дворах монгольских принцев и во время его поездок туда; и в точности приведенной им информации можно убедиться, сравнив ее не только с сочинениями Рашид ад-Дина, но и с работами таких западных путешественников, как Карпини, Рубрук и Марко Поло, а также с китайскими и собственно монгольскими источниками.

«История Завоевателя Мира» сразу же стала авторитетным источником по истории монгольского вторжения и в этом качестве широко использовалась как современными автору, так и более поздними арабскими и персидскими историками. Благодаря переводу на латинский язык сочинений Баргебреуса, выполненному Пококом (Pococke, Oxford, 1663), некоторые части работы Джувейни, хотя и из вторых рук, стали доступны и западным ученым. Однако его работа была мало известна в Европе вплоть до XIX в., когда появилось сочинение д’Оссона «История монголов от Чингисхана до Тимур-бея, или Тамерлана» (d’Ohsson, Histoire des Mongols depuis Tchinguis-Khan jusqu’a Timour ou Tamerlan, 1st edition 1824, 2nd edition 1834-1835), до сих пор остающееся лучшим и наиболее интересным описанием всего монгольского периода. К несчастью, д’Оссон был вынужден работать с весьма посредственным списком, единственным, имевшимся тогда в Королевской библиотеке (Bibliotheque Royale, в настоящее время Bibliotheque Nationale). Впоследствии она приобрела превосходные манускрипты, которые легли в основу издания Казвини. Бартольд стал единственным историком после д’Оссона, использовавшим оригинальный текст Джувейни в своем «Туркестане», но поскольку его интересовали лишь события, кульминацией которых стало непосредственно вторжение, он не затрагивает историю империи при потомках Чингисхана. При подготовке английского издания своей работы он имел возможность использовать первые два тома монументального издания персидского текста, осуществленного – Казвини; но до появления третьего тома в 1937 г. полный текст работы Джувейни был недоступен даже ориенталистам. Сегодня, с появлением английского перевода, она представлена более широкой читательской аудитории.

При переводе многое неизбежно теряется. В отличие от работавшего позднее Рашид ад-Дина, чей язык в высшей степени прост и понятен, Джувейни был мастером традиционного для того времени стиля персидской прозы. Для этого стиля характерно применение множества риторических приемов. Игра слов используется повсюду, причем не только традиционная, но и так называемая визуальная, воспринимаемая зрительно, при этом два слова, одинаковые по написанию, могут иметь совершенно различные звучания.

Приводится множество цитат из произведений арабских и персидских поэтов, а также стихов, написанных самим автором, и отрывков из Корана; в начале, конце или середине глав повествование прерывается размышлениями о таких предметах, как тщетность человеческих желаний или неотвратимость судьбы. Однако Джувейни обладал хорошим вкусом, красноречие свое несколько сдерживал и там, где позволяли обстоятельства, мог вести свой рассказ в высшей степени простым и откровенным языком. Этим он отличался от своего почитателя и последователя Вассафа, стиль которого называли «настолько цветистым, что за деревьями нельзя было увидеть леса»[10]10
E. Denison Ross, The Persians, 128.

[Закрыть]. «Нам легче было бы простить это автору, – пишет в этой связи Е. Г. Брауни, – если бы его работа была менее ценна как оригинальный источник изучения того периода (1257-1328), который в ней рассматривается, но в действительности она настолько же важна, насколько и неудобочитаема»[11]11
A Literary History of Persia, III, 68.

[Закрыть]. У Джувейни же, напротив, смысл часто скрыт даже в том, что кажется простым украшательством. Цитируя, например, отрывки из «Шахнаме», или «Книги царей», национального эпоса, он получал возможность дать волю тем чувствам, которые невозможно было выразить открыто.

III. ЕГО ТОЧКА ЗРЕНИЯ

Ибн аль-Атхир в предисловии к своему описанию монгольского вторжения, современником которого он был, отмечает, что в течение многих лет он избегал упоминаний о тех событиях, поскольку они были слишком ужасны. Он отмечал, что это было величайшим несчастьем, выпавшим на долю человечества[12]12
Перевод всего этого отрывка см. в Browne, A Literary History of Persia, II, 427-428.

[Закрыть]. Вряд ли стоило ожидать от Джувейни, который – состоял на службе у монголов, чтобы он разделял эти чувства, и действительно, он говорит о своих хозяевах множество хвалебных слов и даже предпринимает попытку оправдать нашествие как исполнение высшей воли. С другой стороны, он был убежденным правоверным магометанином, и его подлинные чувства вряд ли могли существенно отличаться от чувств Ибн аль-Атхира. Более того, семья Джувейни была традиционно связана с домом хорезмшахов: его дед, как мы видели, сопровождал Мухаммеда в его бегстве из Балха в Нишапур и окончил свои дни на службе у его сына Джелал ад-Дина, – и вряд ли, оглядываясь назад, он не сожалел об угасании этой династии. В действительности Джувейни, даже не имея той свободы выразить свои чувства, которой пользовался Ибн аль-Атхир, мало заботился о том, чтобы скрыть свое предпочтение мусульманского прошлого монгольскому настоящему.

* * *

Без сомнения, он не мог выразить какого-либо мнения по поводу самого вторжения, но всеобщие избиения, которым подвергались жители стольких захваченных городов, правдиво описаны им наряду с другими сопутствующими им зверствами. Кроме того, именно Джувейни описывает посещение Чингисханом мечети в Бухаре (I, 80-1). О последствиях вторжения он порой рассказывает с величайшей откровенностью. Дважды он говорит о полном разорении, которому завоеватели подвергли его родной край, некогда цветущую область Хорасана (I, 75 и II, 269). Он описывает и разрушительные последствия гонений на ученость и подвергает резкой критике новое поколение чиновников, продукт сильнейшего социального потрясения (I, 4-5). Одному представителю этого класса он посвящает целую главу (II, 262-282), в которой рисует его портрет самыми черными красками и подвергает его самым грубым оскорблениям. Шараф ад-Дин, сын носильщика, сопровождал Чин-Темура из Хорезма в Хорасан в то время, когда «ни один уважаемый писец» не пожелал бы отправиться в такое путешествие, поскольку его целью было «разорение мусульманской страны». Своим возвышением он был обязан своему знанию турецкого языка (II, 268). Другой чиновник получил свою должность, потому что мог писать монгольские тексты уйгурским письмом, что, как саркастически добавляет Джувейни, «в наш век стало основой учености и всяческих умений» (II, 260). —

Сами монголы, если не считать одного или двух оскорбительных замечаний[13]13
«Татарские дьяволы» (II, 133) и «чуждые религии» (II, 275); «их [исмаилитов] Маулана... стал рабом ублюдков» (III, 141).

[Закрыть], не подвергаются открытым нападкам, но тем не менее чувствуется оттенок иронии, а следовательно и неодобрения, в многочисленных упоминаниях об их пристрастии к крепким напиткам. Угэдэю, например, приходится просить извинения за свою нетрезвость. Ее причина, говорит он, заключается в «охватившем его горе из-за невосполнимой утраты». Поэтому, чтобы утешиться, он предпочел напиться (III, 4). Упоминаемая им «невосполнимая утрата» – это потеря его брата Толуя, который, согласно Джувейни, умер от пьянства (III, 4).

Но наиболее откровенно подлинные чувства Джувейни проявляются в его описании побежденных хорезмшахов. Мухаммед часто подвергается критике. Его завоевания представлены как подготовившие почву для монгольского вторжения (I, 52), в особенности его походы против каракитаев, которые он предпринял, не обратив внимания на предупреждение, что этот народ представлял собой «великую стену» между мусульманами и опасным врагом, а поэтому его следовало оставить в покое (II, 79 и 89). Убрав с пути монгольского вторжения все преграды, он сделал это вторжение неотвратимым, приказав убить послов Чингисхана (I, 61). Когда буря в конце концов разразилась, он поддается панике и решает рассеять свои силы и искать спасения в бегстве; и его сын Джелал ад-Дин произносит речь, в которой отчаянно протестует против этой трусливой политики и вызывается сам повести войска против захватчика (II, 127). Словом, Мухаммед обвиняется в том, что без необходимости спровоцировал монгольское вторжение и самым постыдным образом не сумел отразить его. Таким образом, позиция Джувейни – это позиция разочарованного сторонника; и только сторонник мог написать, что сердце ислама было разбито и сами камни плакали кровавыми слезами из-за смерти Мухаммеда (II, 117).

К сыну Мухаммеда, Джелал ад-Дину, Джувейни относится с нескрываемым восхищением. Этот султан предстает перед нами как человек огромного мужества. В столкновении с Джучи, перед началом войны, он спасает своего отца, которому угрожал плен, и Джувейни открыто выражает свои чувства в подходящей к случаю цитате из «Шахнаме» (I, 51-52). Когда он бросается в Инд, совершив последнюю атаку на монголов, слова восхищения слетают с губ самого Чингисхана (I, 107). И вновь Джувейни приводит отрывок из «Шахнаме», сравнивая Джелал ад-Дина с Рустамом, мистическим героем иранцев. Такие – сравнения отнюдь не случайны: так Джувейни получает возможность отождествить хорезмшахов с Ираном, а монголов – с Тураном, его извечным врагом[14]14
Ср. с II, 136 и 139, где этот прием используется, чтобы сравнить Чингисхана с Афрасиабом, и I, 73, где цитата из «Шахнаме» используется в качестве иллюстрации к хвастовству Темур-Мелика о своих победах над «туранским войском».

[Закрыть].

* * *

Не всякое упоминание о монголах имеет неодобрительный оттенок. В некоторых местах Джувейни отзывается о них весьма почтительно; и как правило, нет причин сомневаться в его искренности. Например, совершенно очевидно, что он испытывает искреннее восхищение перед военным гением Чингисхана, у которого, как он пишет, мог бы поучиться сам Александр (I, 16-17). Он с энтузиазмом описывает эффективность монгольской армии, ее выносливость и превосходную дисциплину и сравнивает эти ее качества с качествами исламских войск, причем сравнение оказывается отнюдь не в пользу последних (I, 21-23). Он хвалит монгольских принцев за дух согласия, царящий между ними, и вновь противопоставляет их поведение поведению мусульман (I, 30-32 и III, 68; I, 41-43). Ему нравится их простота в общении и отсутствие церемоний (I, 19). Несмотря на свои магометанские убеждения, он с очевидным одобрением говорит об их терпимости в вопросах религии (I, 18-19). И, наконец, он многое может сказать об их помощи и покровительстве мусульманам.

Несколько случаев[15]15
См. I, 161, 163, 179 и т. д.

[Закрыть], приведенных в главе «О делах и поступках Каана», повествуют о доброте, проявленной жизнерадостным и добродушным Угэдэем к магометанам, попавшим в отчаянное положение. О племяннике Угэдэя Мункэ, в правление которого была написана «История Завоевателя Мира», говорится, что «из всех сект и общин он более всего почитал и уважал народ ислама, которому оказывал наибольшие милости и даровал величайшие привилегии» (III, 79). И Джувейни порой высказывается о нем в тоне, почти неотличимом от тона, которым он повествует о мусульманских правителях (I, 85, 195). Он даже наделяет его исключительно магометанским титулом гази, или «победителя неверных», упоминая об уничтожении им группы уйгурской знати, которая замышляла, помимо всего прочего, вырезать мусульманское население Бешбалыка (III, 61). Мать Мункэ, принцесса Соркоктани, также восхваляется не только за ее честность и управленческий талант, но и за покровительство исламу: будучи христианкой, она тем не менее оказывала помощь мусульманским духовным лицам и пожертвовала крупную сумму денег на строительство медресе, или богословской школы, в Бухаре (III, 8-9). —

* * *

Однако недостаточно было бы лишь перечислить положительные качества монгольских захватчиков; как чиновник, состоящий у них на службе, Джувейни должен был оправдать само вторжение. Он сделал это, представив монголов как орудие высшей воли.

Он сравнивает нашествие с наказаниями, ниспосланными более ранним народам за их неповиновение Господу, и в поддержку этой аналогии приводит хадис, или изречение Мухаммеда, о том, что гибель мусульман произойдет от меча. В другом хадисе упоминается о всадниках, которых Господь пошлет, чтобы осуществить возмездие нечестивцам, и нет ничего легче, чем отождествить этих всадников с монголами (I, 17). Для пущей убедительности сам Завоеватель в речи, обращенной к жителям Бухары, называет себя бичом Божьим (I, 81).

Эта высшая миссия монголов особенно ярко проявилась в уничтожении врагов ислама. Так, именно Бог направил их против Кучлука, найманского правителя, основавшего свое государство на развалинах государства каракитаев, распявшего мусульманского святого на двери его собственного медресе (I, 55; I, 73); а жители Кашгара, когда монголы изгнали их правителя и восстановили свободу вероисповедания, увидели, что «существование этого народа – одна из милостей Господа и одна из щедрот божественного милосердия» (I, 50). Божественное провидение было усмотрено и в захвате Хулагу исмаилитской цитадели – Аламута, который Джувейни сравнивает с завоеванием Хайбара, т.е. разгромом и истреблением Пророком его врагов – евреев в Хайбаре возле Медины (III, 138).

Их миссия не носила исключительно негативный характер: результатом их завоеваний в действительности стало расширение границ ислама. Перемещение ремесленников, избежавших благодаря своему искусству участи своих земляков, на новое местожительство в Восточную Азию и поток торговцев, хлынувший в новую столицу Каракорум, привели к тому, что мусульманское население проникло в те краях, которых Истинная Вера никогда еще не достигала (I, 9).

Даже избиения были Божьей милостью, ибо смерть, постигшая миллионы людей, дала им статус и привилегии мучеников за веру (I, 10). Но здесь, однако, мы можем усомниться в искренности Джувейни.

* * *

Как можно примирить эти кажущиеся очевидными противоречия: с одной стороны, бесстрастное перечисление – зверств, творимых монголами, жалобы по поводу упадка учености, едва завуалированное осуждение завоевателей и открытое восхищение их поверженными противниками, а с другой – восхваление монгольских общественных институтов, монгольских правителей и оправдание вторжения проявлением Божьей милости? Все эти противоречия лишь кажущиеся. В действительности симпатии Джувейни находились на стороне побежденной династии; он был воспитан на традициях персидско-арабской цивилизации, которую монголы почти полностью уничтожили; в таких обстоятельствах он едва ли мог быть искренним сторонником нового режима. Но старый порядок давно ушел в прошлое, и не было никакой надежды на его восстановление, а потому был необходим некий компромисс. Поэтому, не затушевывая темных сторон картины, Джувейни говорит о монголах то хорошее, что он может сказать искренне. Он восхваляет достоинства их военной и социальной структуры и справедливо приписывает поражение мусульман их пренебрежению этими факторами. Он высоко оценивает победу монголов над антиисламскими силами, в частности над исповедующими буддизм каракитаями и еретиками-исмаилитами. Он подчеркивает благосклонное отношение к магометанской религии некоторых монголов (однако необходимо заметить, что в этой связи им названы лишь отдельные личности). И, наконец, он пытается доказать, что монгольское нашествие было предсказано Мухаммедом и является следствием проявления высшей воли. Эти богословские аргументы не всегда кажутся убедительными, но их цель, несомненно, заключается в том, чтобы примирить автора и его читателей с неизбежным. Другими словами, Джувейни – это мусульманин, воспитанный в домонгольских традициях и пытающийся приспособиться к новым условиям, но, тем не менее, на каждом шагу выдающий предубеждения и пристрастия, заложенные его воспитанием.

ПОЯСНЕНИЯ К ТРАНСЛИТЕРАЦИИ И ДРУГИЕ ЗАМЕЧАНИЯ [16]16
Этот раздел сверен и исправлен по английскому оригиналу. – OCR

[Закрыть]

В этом переводе, рассчитанном на массового читателя, я постарался упростить написание некоторых восточных слов, опустив диакритические знаки, обычно используемые для того, чтобы передать точное написание персидских или арабских слов. По этой же причине я использовал некоторые англизированные формы, такие как vizir, cadi и emir вместо wazīr (vazīr), qāḍī (qāẓī) и amīr. Священная книга ислама названа Koran, а не Qur’ān, пророк же, которому она была открыта, – Muhammed, а не Muhammad, в то время как вторая форма использовалась для остальных лиц, носящих это имя.

С другой стороны, в интересах специалистов часто предпочтительнее указывать точное написание того или иного слова (и в особенности имени) в арабском языке. В случае персидских и арабских слов эта цель была достигнута тем, что в указателе их написание приводится в строгом соответствии с системой транслитерации, в целом совпадающей с той, что была одобрена Королевским азиатским обществом (Royal Asiatic Society). Та же система была использована и для слов, помещенных в круглые скобки в тексте перевода; ей же, хоть и в меньшей степени, я следовал в примечаниях. В самом же тексте перевода, как уже было сказано, диакритические знаки опущены. Кроме того, в нем использовано написание Khorazm, Khoja и Khaf вместо более правильного Khwārazm, Khwāja и Khwāf.

В некоторых случаях, например при рассмотрении неправильного написания некоторых слов в персидском оригинале, трудно обойтись без арабского алфавита. В качестве замены я использую прописные буквы, что отличается от системы транслитерации, которой я следую в остальных случаях, тем, что буква алиф всегда передается буквой A, уау – W, а йя – «Y»; Ā обозначает исключительно алиф мамдуда; J, Č, X, Ž, Š и Γ эквивалентны, соответственно, j, ch, kh, zh, sh и gh. Отсутствие диакритических знаков обозначается двумя способами. Если отсутствие точки или точек делает арабскую букву идентичной с другой буквой того же начертания, используется латинский эквивалент этой буквы. Так, QRDWAN обозначает искаженное QŽDWAN (Qizhduvān), поскольку отсутствие трех точек над за делают ее идентичной ра. – Если же в арабском алфавите не существует букв, аналогичных по начертанию буквам с точками, неправильное написание указано курсивным начертанием либо латинского эквивалента подразумеваемой буквы, либо любой другой буквы подходящей формы. Один-два примера – сделают понятным использование курсива. В форме SYALAN (вместо SYALAN, т.е. Siyālān) были опущены две точки под буквой йя, поэтому ее вполне можно было прочитать, как любую другую букву того же начертания. В KNḤK (вместо KNJK, т.е. Kenchek) потеряна точка над буквой нун, в результате чего возникло такое же разночтение. (Точка под буквой джим, в данном случае эквивалентной chīm, также была потеряна, но это продемонстрировано употреблением буквы Ḥ, т.е. соответствующей буквы без точки.) Более трудный пример – YYQAQ. В данном случае YY (или BB и т. д.) обозначают искаженное Š, вместо первого Q вполне можно было использовать F, второе Q обозначает искаженное N, а все слово – ŠQAN, т.е. Shuqān!

Это же система использована, чтобы показать арабское написание турецких и монгольских слов, которое дается в примечаниях при первом употреблении данного слова в тексте. С помощью персидско-арабского алфавита, конечно же, невозможно адекватно передать все турецкие и монгольские гласные звуки, однако при помощи твердых и мягких согласных, а также алифа, уау и йя в качестве матрес лекционис можно показать их приблизительное звучание. Руководствуясь этими принципами, я давал написание всех турецких и монгольских слов, встречавшихся в тексте, примечаниях и указателе, по возможности соблюдая фонетические правила двух языков. Никакого различия, однако, не сделано между турецкими звуками ä и e (é): оба обозначаются буквой e. Точно так же в тексте игнорируется различие между i и ī, хотя оно всегда передается в примечаниях и указателе, причем не только в турецких, но и в монгольских словах, если арабское написание указывает на сохранение старого произношения.

В цитатах из дальневосточных источников при написании монгольских слов я, за некоторым исключением, следовал системе покойного профессора Пеллио, написание китайских слов дано в соответствии с методом Уэйда-Джайлза.

Армянский алфавит транслитерировался следующим образом: