Текст книги "Чингисхан. История завоевателя Мира"
Автор книги: Ата-Мелик Джувейни
сообщить о нарушении
Текущая страница: 37 (всего у книги 48 страниц)
Управление делами этого края к тому времени окончательно перешло в руки Чин-Темура, и возмутители спокойствия отметались, и смутьяны искоренялись. И тогда этот вышеупомянутый негодяй, который после жизни в бедности и нужде стал владельцем верблюдов и верблюдиц и разбогател через кровь сердец вдов и сирот (Всемогущий Господь сказал: «В огне геенны будет это разожжено и будут заклеймены этим их лбы»)[1494]1494
Коран, IX, 35.
[Закрыть], был в благодарность за его прошлую службу и из-за неимения достойных людей назначен улуг-битикчи; и глаза Учения и Величия роняли кровавые слезы, произнося такие слова:
/270/ Лик века перевернулся, и шея его ликом стала, о чудо!
Голова потеряла свой чин и, лишившись славы, в хвост превратилась.
И жалкий осел был оседлан седлом леопардов[1495]1495
Т. е. укрыт шкурой леопарда.
[Закрыть] [и] увенчан златою короной.
Сколько внебрачных детей, плодов незаконной любви, не требуют признать их родство с благороднейшими из мужей.
Вера направила их, и они, получив богатство, уважения требуют.
И в каждой земле, которую он облагал налогами или в которой собирал их, он делал записи на обрывках бумаги, которые попадались под руку, например на тех, что использовали торговцы зеленью, а затем передавал их чиновникам Хорасана, которые заносили эти сведения в свои отчеты и счетные книги. И так продолжалось, пока Чин-Темур не умер и его не сменил Нозал. И этот дурной человек отправился ко двору Вату и получил ярлык, утверждавший его в должности, на которую он был назначен. Когда к власти пришел Коргуз, он был назначен на ту же должность, и ему были поручены те же самые обязанности. А Коргуз был известен своей мудростью и опытом, и при нем Шараф ад-Дин не мог без его указаний не то что издавать приказы, а даже вздохнуть; он не мог никого притеснять и не мог выцосить несправедливые обвинения беззащитным. По этой причине он постоянно подговаривал Эдгу-Темура, сына Чин-Темура, добиваться должности своего отца, тайно посылая к нему одного гонца за другим с доносами на Коргуза и сея семена мятежа в его сердце, а на словах дыша воздухом согласия с Коргузом и разделяя его вражду к Эдгу-Темуру. «Женщине пристало быть женщиной, а мужчине – мужчиной». Его недобрые советы нашли отклик в сердце Эдгу-Темура, и он отправил гонца ко двору Каана с сообщением о делах Коргуза. И от двора Императора мира был послан эмир Аргун с несколькими нукерами разобраться в этом деле и собрать налоги. Когда они прибыли в Хорасан, Шараф ад-Дин не свернул с пути лицемерия и отправился с Коргузом ко двору под видом слуги. Когда они прибыли, он продолжал быть слугой у Коргуза и доносчиком у Эдгу-Темура. Когда Коргуз был осыпан милостями и подарками Каана, а его враги потерпели поражение, некоторые из сторонников Эдгу-Темура подверглись суровому наказанию и были подвергнуты битью палками, /271/ один из них передал Коргузу записи, которые тот двуличный негодяй сделал такими каракулями, так что они казались засиженными мухами. Тогда исчезли все сомнения в том, что большая часть тех опасений была вызвана этим проклятым, и докладами этого злодея, и словами этой гиены. Истинное положение дел было доведено до сведения Справедливого Царя и Мудрого Императора Каана, устами эмира Чинкая, и он сказал такие слова: «Сам его вид и сама его наружность говорят о злобе и лживости. Если он отправится сейчас с Коргузом, то свернет с пути истинного. Нужно послать его в другое место, чтобы в делах Хорасана не случилось беспорядка».
Когда Шараф ад-Дин узнал о том, что произошло, он испугался мести Коргуза и был рад остаться в орде. Однако некоторые люди старались переубедить Коргуза, приводя такие доводы: «Шараф ад-Дин, – говорили они, – враг слабый, и с таким врагом мудрые люди во все времена старались покончить до того, как они потеряют такую возможность и получат основания для сожалений; поскольку они считали, что небрежение в таких делах противно и чуждо истинной мудрости и дальновидности, и сознавали, что в этом мире рождения и смерти нельзя избежать испытаний и несчастий». И Коргуз отвечал: «Он лишь змея, выползшая из корзины змеелова. Любому, кто прикоснется к нему, следует сказать: «Оставь зло»». Однако эти люди, проявив благоразумие и предосторожность, упорствовали в своих словах, пока Коргуз также не увидел их правоту. И тогда он стал просить позволения на возвращение Шараф ад-Дина под тем предлогом, что счета Хорасана и Мазендерана еще не были приведены в порядок и было бы нежелательно, чтобы мутасаррифы и чиновники по сбору налогов, воспользовавшись его отсутствием, свалили [причины] недостачи на него, ведь это, как следствие, дурно скажется на доходах дивана. И тот угнетатель, не имеющий себе равных, по королевскому приказанию был отправлен назад без ярлыка. Коргуз никак не показал ему свой гнев и свое недовольство; но когда он переправился через Окс и эмиры, мелики и чиновники Хорасана и Ирана явились приветствовать /272/ его, никто не обратил внимания на Шараф ад-Дина, и он шел один, без сопровождения, как простолюдин.
Истинный везир – тот, кто остается везиром и в уединении.
Утратив власть над провинцией, он вновь обретает власть над своими добродетелями.
Когда они наконец пришли в Тус, он был схвачен и помещен в кангу, так как Коргуз еще в орде договорился со своими министрами, что [по их возвращении] Шараф ад-Дин будет помещен под стражу, а его преступления будут расследованы. Шараф ад-Дин признался во всем, и, чтобы сообщить об этом, ко двору был послан гонец. Не успел гонец преодолеть полпути, как случилась смерть Каана, и дороги были закрыты, а двери зла открыты. Он повернул назад и явился к Коргузу. Тем временем Шараф ад-Дин содержался в заключении, и его время от времени вверяли попечению очередного мелика. И когда он был помещен в темницу и закован в цепи несчастья и муки, подобно Абу Лахабу, женщина-носильщица дров[1496]1496
См. Коран, CXI, где утверждается, что дядя Мухаммеда, Абу Лахаб («отец пламени»), который, подстрекаемый своей женой, объявил ложью пророчества своего племянника, будет гореть «в огне с пламенем, и жена его, носильщица дров, тоже, на шее у нее – (только) веревка из пальмовых волокон».
[Закрыть], то есть его жена, послала гонцов ко дворам принцев с сообщением о постигшей его участи. Некоторые из них были задержаны по дороге и не смогли достичь места назначения, но одному из них удалось добраться до двора Улуг-Эф; и случилось так, что в то время были назначены эмиры, чтобы доставить Коргуза, теперь же им поручили еще и дело Шараф ад-Дина. Однако к тому времени, когда они прибыли в Тус, Шараф ад-Дина уже передали в руки Махмуд-шаха из Сабзавара для совершения казни. А Махмуд был известен слабостью своего ума, своим полным невежеством, своим неповиновением приказам и запретам Всевышнего и своим преступным поведением (ibāḥat), когда он захватывал добро и проливал кровь мусульман; и замысел был таков, что если бы какой враг выдвинул обвинение и против него, его тоже можно было бы привлечь к наказанию и таким способом одним выстрелом убить двух зайцев и одним разом избавиться от двух негодяев. Однако поток несчастий народа Хорасана еще не исчерпал себя, и на дне чаши еще оставался один глоток вина бедствия, и не успело это благое дело свершиться, как стало известно о прибытии посыльных. В качестве меры предосторожности Коргуз отправил в Сабзавар человека с указаниями приостановить исполнение приговора Шараф ад-Дина и ничего не делать в спешке, – но «несчастья случаются из-за промедления», и записано, что Али (мир ему!) сказал: «Я познал моего Бога, отказавшись от намерений и отменив решения». Махмуд-шах увидал, что нрав мира теперь находился в согласии с его собственными мыслями, что меч мятежа был вынут из ножен века, что спящая Вражда был разбужена, а младенцы Дни устали от послушания своей матери – Спокойствию. И потому он стал оказывать Шараф ад-Дину почет и уважение. Когда прибыли посыльные, они арестовали Коргуза и отправили гонца за Шараф ад-Дином. Гонец доставил его назад, и не успел он прибыть, как вновь простер руки угнетения и жестокости, подвергая гонениям вождей и плохо обращаясь с народом. «Горбатого могила исправит»[1497]1497
Таким представляется смысл искаженной арабской пословицы.
[Закрыть]. И он нарушил договоры и соглашения, которые заключил с Двором Могущества и Славы в дни уединения и ночи горя. И сказал Господь Всемогущий: «А кто нарушит, тот нарушает только против самого себя»[1498]1498
Коран, XLVIII, 10.
[Закрыть]. Он стал вымогать деньги у жителей и, собрав столько, сколько смог, вместе с посыльными отправился ко двору.
Придя в Улуг-Эф, он хотел, чтобы они с Кургузом оспаривали свое дело в яргу. Однако Коргуз так выбранил[1499]1499
Дословно «бросил свои кости» (kaʽbatain-i-ū-rā bāz mālīd). Это выражение означало «одержать верх над противником», но первоначально, возможно, имело значение «обыграть кого-нибудь в нарды», как видно из контекста.
[Закрыть] его, что его язык онемел[1500]1500
shish-dar.
[Закрыть], а его дух был заперт на засов[1501]1501
ḥijāb.
[Закрыть] смущения и позора. Тогда один из эмиров, обратившись к нему, сказал: «Это несчастье постигло Коргуза из-за того, что было доложено о какой-то его ошибке или случившейся у него недостаче. Не из-за твоего хитроумия попал он в эту беду. И лучше бы тебе /274/ просить прощения, а не затевать вражду, ибо если с него снимут это обвинение, ты не сможешь с ним тягаться».
Оттуда они отправились к Туракине-хатун, которая по причине старой обиды не пожелала позаботиться о Коргузе и разрушила его надежды, в то же время одаривая бесчисленными милостями эмира Аргуна и оказывала ему великое уважение. И благодаря эмиру Аргуну дела Шараф ад-Дина были приведены в порядок. Он получил мандат[1502]1502
misāl, вероятно, то же самое, что ярлык.
[Закрыть] и определил размер недоимок в Хорасане и Мазендеране в четыре тысячи золотых балышей, которые он подрядился собрать. И он вернулся назад в свите эмира Аргуна и, прибыв в Хорасан, стал управлять всеми финансами.
Эмир Аргун также передал в его руки все другие дела, но когда он прибыл в Дихистан, за ним послали от Бату. Благодаря заступничеству и влиянию эмира Аргуна, а также потому, что нужно было собрать недоимки, он вновь избежал падения в бездну, поскольку, хоть его и привлекали несколько раз к суду, но не было другой стороны, которая бы выдвинула против него обвинение. Когда он вернулся, эмир Аргун отбыл в Тебриз, и он не натягивал поводья, пока не прибыл туда и не соединился с ним. Пока Коргуз был жив, он не мог отважиться на большое дело, но когда он получил известие о его смерти, он взялся за то, чего требовали от него его глупое тщеславие, и нечистые помыслы, и то, что было дано ему от рождения и составляло часть его души, а именно раздул пламя деспотизма и замыслил измену.
Ведь из каждого сосуда вытекает то, что в нем содержится.
А что до налогов, которые он подрядился собрать, то ни в одной местности не оставалось ничего, с чего можно было бы законным образом (bi-vajh-i-muʽāmala) взять и сотую их часть, и он начал захватывать и отбирать имущество и назначил сборщиков налогов в каждую из земель каждой отдельной (musammā) /275/ провинции; и сутью написанных им указаний было, чтобы они никого не щадили и никому не делали поблажек, но требовали денег у богачей, поскольку ему нужно было золото, а не счета или расписки. И они забирали все, что могли, у тех, у кого было какое-либо имущество, а сам он устроил свою ставку в Тебризе и приступил к управлению финансами этого края. Он обложил мусульман налогом, невыносимым и непосильным для каждого в отдельности (musammā), благородного и простолюдина, правителя и управляемого, богатого и бедного, добродетельного и безнравственного, старого и молодого; и назначил нескольких нечестивцев управляющими, чтобы они склонили головы могущественных к ногам унижения. Кое-кто из праведных служителей Всевышнего, которых эти чуждые религии люди освободили от дополнительной дани (mu’an va ʽavārizāt) и на которых они взирали с почитанием и уважением, обратились к ним с советом и предостережением и просили, чтобы жителей города в целом и их самих в частности освободили от этих тягот. Однако он принял их с презрением и обратил к словам истины неслышащее ухо.
Вместо этого он удвоил взимаемый с них налог и настоял на его получении. Всевышний и Всемилостивый Господь сказал устами Ноя (мир ему!): «И поистине, всякий раз как я их призывал, чтобы Ты простил им, они вкладывали свои пальцы в уши, и закрывались платьем, и упорствовали, и гордо превозносились»[1505]1505
Коран, LXXI, 6.
[Закрыть]. И часто случалось так, что вдовы и сироты, с которых не взыскивается по закону Господа и не берется дань согласно ясе Чингисхана, приходили к нему просить милости, а он распускал язык брани и оскорблений и закрывал путь милосердию и снисхождению, возлагая на их чело руку недружелюбия, и они уходили разочарованными и неудовлетворенными. /276/ Тогда эмир Аргун приказывал выплатить ту сумму, с которой они не соглашались, из своей собственной казны. И в городе к самым Небесам поднимались вопли женщин и причитания сирот, мольбы добродетельных и жалобы безнравственных, крики о помощи угнетаемых и проклятия бедняков. В каждом углу терпели муки; в каждом доме поселился чужеземец; в каждую семью был назначен управляющий; и не мог этого ни страх перед Богом остановить, ни упреки и позор перед всем миром предотвратить. И об этом положении сказал покойный Саид Муджтаба в следующих строках:
Помни, нужно бороться, чтоб сберечь свою честь.
И сейчас нужно бороться, чтоб сберечь свою честь.
Они не знают пощады и требуют злата Остается бороться, чтоб сберечь свою честь!
Чисто выметя пол Тебриза, он отправился оттуда в Казвин, который есть город униатов и граница ислама[1506]1506
С исмаилитами, которые не считались мусульманами.
[Закрыть]. Он прибыл в месяц рамадан 642 года [февраль 1245] и поселился во дворце мелика. И к нему призвали первых людей, и каждому из них он назначил налог отдельно (musammā), держа их на крыше дворца без пищи и воды; и не выпускал их во время ифтара[1507]1507
Ифтар-легкая еда на закате, которую мусульмане принимают во время поста в Рамадан.
[Закрыть], и никому не позволял приносить им пищу. Он назначил сборщика налогов каждый квартал и поставил над народом толпу низких негодяев, которые за два каравая сожгут сотню человек; и так было достоинство благородных людей втоптано в пыль унижения, а их имущество и доброе имя развеяны по ветру; и он возложил непосильное бремя и на больших, и на малых. Из-за наказаний пытками и увечьями стоны и мольбы несчастных поднимались к высокому небу. И все же брат не мог выразить сострадание брату, хоть и видел его на костре, и отец не мог облегчить участь сына, и родственник не мог помочь родственнику, хотя тот истекал кровью. В первые дни пребывания там Шараф ад-Дина народ испытал «тот день, как убежит муж от брата, и матери, и отца»[1508]1508
Коран, LXXX, 34-35.
[Закрыть]. И сколько людей /277/ заложили свободу своих детей и продали самих себя в рабство! Человека, находящегося на смертном одре, обложили незначительной суммой. Когда он умер и его приготовили к погребению, сборщики налогов вернулся и потребовал ее уплаты, и поскольку больше ничего не было, они забрали саван и оставили умершего как есть. Некоторые из слабых и бедных, не видя иного пристанища в своем в своем крайнем бессилии и беспомощности, направились к жилищу шейх-уль-ислама, цвета человечества, Джамал аль-Миллы вад-Дина аль-Джили (да явит Всевышний милость всем мусульманам, продлив его жизнь!), в надежде, что он сможет дать какой-либо совет этому низкому негодяю. Поразмыслив, тот высказал свое мнение благословенным языком и в следующих выражениях: «Темнота гнета стала ширмой, закрывающей его мрачное сердце, – и это пример того, о чем сказано: «они точно камень или еще более жестокие»[1509]1509
Там же, И, 69.
[Закрыть], – и прячущей от него свет веры и добродетельности. Совет окажет на него то же воздействие, какое дождь оказывает на твердый камень. Тем не менее нам следует возрадоваться, ибо лучники рассвета уже выпустили рукой молитвы в цель его жизни стрелу, рана от которой еще не видна.
Если стрела уже дрожит во внутренностях,
как могут щиты защитить от нее человека?
Однако я хочу быть вашим товарищем в этом несчастий и разделить с вами гнет, и от содержания, которое я ежегодно получаю от Верховного дивана[1510]1510
Т. е. Диван Халифата.
[Закрыть] (да останется он верховным навеки!), осталось всего пять динаров, и помимо этого во внутренних или внешних помещениях моего дома нет более ничего от сует этого мира». И он приказал принести эти деньги и отдать их им.
Забрав все, что мог, /278/ Шараф ад-Дин направился в Рей, где также ввел свои достоянные порицания порядки, которые подействовали на имущество мусульман подобно слабительному; ибо он выводил женщин с открытыми лицом и босых мужчин из их домов и захватывал их добро. Сюда прибыли сборщики налогов из других мест, таких как Исфахан, Кум, Кашан, Хамадан и др., доставив собранные ими суммы. Он велел все это доставить в Пятничную мечеть и ввести вьючных животных в ограду. В день отъезда обнаружилось, что не во что было завернуть ящики, и он лично проследил, чтобы для этой цели использовались ковры из мечети.
Отправившись в путь, он послал вперед человека, чтобы обложить непосильным налогом население Дамгана. Прибывшие сборщики налогов вешали женщин за груди, а мужчин за ноги. В конце концов, отчаявшиеся жители Дамгана обратились к еретикам и сдали им свой город. Еретики пришли и убили некоторых людей, а большинство их отвели в крепость Гирдкуш. Они разрушили цитадель, затопив ее, и сравняли ее стены с землей, посадив на этом месте зерно. Они также разорили город и все дома.
А что до Амула, Астарабада и Кабуд-Джамы, их постигла такая же участь.
Шараф ад-Дин отправил Махмуд-Шаха собрать налоги с Исфараина, Джувейна, Джаджарма, Джурбада и всех земель под управлением мелика Низам да-Дина. Из-за фанатичного отношения шиитов к суннитам и из-за давней ссоры между Махмуд-Шахом и первыми людьми Исфараина там вспыхнуло такое пламя гнета, которое не удавалось разжечь и Хаджаджу[1511]1511
Наместник Омейядов в Арабском Ираке, известный своей жестокостью.
[Закрыть], и большая часть людей была разорена, и достоинство большинства из них было развеяно по ветру. Шараф ад-Дин также отправил посыльных в Абивард схватить мелика Ихтияр ад-Дина, поскольку у него имелись тайные планы в отношении его жизни, не говоря уж об имуществе.
/279/ Когда Шараф ад-Дин прибыл в Устуву, он поселился неподалеку от Святыни (mashhad)[1512]1512
Т. е. Мешхед.
[Закрыть]. Хранитель святыни обратился к эмиру Аргуну, который дал ему милостыню и приказал выдать жалованную грамоту (parvāna) на восстановление Святыни и обработку земли волами (dirāz-dunbāl). Когда грамота попала в руки человека, не сведущего в делах и забывшего о Творце, он велел бить хранителя по голове, и тот упал, оглушенный, и вмиг потерял сознание. По истечении месяца после Навруза он отвязал волов (chabār-pāyān) и пустил их в поле.
Ко времени его прибытия в Тус болезнь, которой он заразился в Тебризе, усилилась, и он с большим трудом держался на ногах.
И Ангел Смерти, наточив зубы Рока, произнес слова Жребия:
Наконец его силы отказали ему, и его слабость взяла верх. Он улегся в постель, поскольку уже не мог ходить, и ослеп на правый глаз.
Ты пил, как вино, кровь невинных,
пришло время перевернуть чашу.
Но хоть и лежал он на ложе и тюфяке смерти, он все же не вынул вату невежества из своих ушей и не утолил свою алчность. Он беспрестанно разевал рот и прикладывал язык к небу, чтобы сказать: «Такой-то и такой-то должны заплатить столько-то». И пришла очередь даже его родственников, и он покусился на богатства своей жены и обложил их налогом в десять тысяч динаров. Им теперь овладела боль, которую лекари не в силах были исцелить, и в своей душе он смирился с угрозами Ангела Смерти и /280/ понял, что не сможет сопротивляться этому врагу. Созвав своих слуг, он высказал свою последнюю волю и отправил эмиру Аргуну такое послание: «Я нахожусь на краю могилы, и нет никакой надежды на выздоровление. Если будет произведено хоть малейшее изменение в тех мерах, что я принял, или в налогах, которые я установил для каждого, или если будет допущена в этих делах какая-то небрежность, тогда развалится весь фундамент управления. А что до тех людей, которых решено было устранить, то их ни в коем случае нельзя оставлять в живых».
И не успело его послание достигнуть эмира Аргуна, как он поспешно отбыл «на костер Господа и в Его ад». Эмир Аргун отменил все установленные им налоги и освободил всех узников от их оков. Все живое восприняло смерть Шараф ад-Дина с величайшим облегчением и увидало в окончании его бесчестной жизни весть о приходе в этот мир добра. И сказал Господь Всемогущий: «Не могут сравняться два моря: это – сладко, пресное, приятное для питья, а это – соленое, горькое»[1515]1515
Коран, XXXV, 13.
[Закрыть]. Да восславится Всевышний, Который создает то, что пожелает в Своей мощи! С одной стороны, он создает человека, подобного этому, и делает его мишенью для людских проклятий, а с другой стороны – такого, как министр Ялавачи Махмуд, средоточие человеческих помыслов и надежд; и одних он поражает бедствием, а другим дарует блаженство.
Многое хоть и кажется похожим, однако на деле различно, как, например, вода и небо, ей синевой подобное[1516]1516
Приписывается Таалиби в Татиммат-аль-Ятима и Абу-Дия аль-Химси, и Абур-Румма аль-Фузайси (М. К.).
[Закрыть].
В то время, когда этот негодяй находился в Тебризе, Джамал ад-Дин Али из Тафриша, один из первых людей Ирака, которого его противники, из зависти или потому, что так оно и было, называли вестником несчастья, поступил к нему на службу и стал участвовать в его делах. Шараф ад-Дин возвысил его за его помощь и поддержку в дурных поступках и угнетении после того, как рукой людских предчувствий на него были надеты оковы изгнания и уединения. «Ибо одни тираны лучше других». Назначив его, Шараф ад-Дин умер, и каждый современник посвятил этому стихи, и вот одно из них.
И поэт из Тебриза по имени Зуджаджи написал такую киту:
О благословенный Джамал Али, весь мир ликует благодаря тебе!
Ты проследовал за ним до самого Туса, и он не смог от тебя укрыться.
Страшась тебя, о Владыка, не смеет показаться Господин Века,
Владыка Мира, этот несчастный, бежал от тебя из Тебриза.
Ни один смертный не спрячется от тебя, [даже] если убежит на Небо.
А другой современник написал такие строки:
Скончался тот, кто воскресил низкие обычаи тирании и восстал против Господа.
Известие о его смерти настигло нас в то время,
Когда печень наша пылала, и стало для нее прохладным[1518]1518
Смысл слова установить невозможно.
[Закрыть].
Братья, живите же в радости! Повторяйте друг другу:
«Спросил я гонца, прибывшего из Хорасана...»[1519]1519
Начало двух знаменитых строк министра Ибн-Абдада, написанных по случаю смерти Абу-Бакра Хуваризми:
Спросил я гонца, прибывшего из Хорасана:«Умер твой Хуваризми?» Он ответил мне: «Да».Я сказал: «Напиши на его могиле:"Разве Бог не проклял того,кто утаивает благие дела?"» (М. К.)
[Закрыть]
/282/ Те, кто видели Шараф ад-Дина и знали о его делах, поймут, что все, что было рассказано о его обычаях, лишь один пример, краткое изложение длинного рассказа, и одна часть из тысячи, и малость от множества. И Небо не позволит, чтобы те читающие эти строки, кто не был знаком с его поступками, заподозрили автора в преувеличении и обвинили его в злобе[1520]1520
shamātat. Более точное значение – «злорадство».
[Закрыть], причины которой – низость и малодушие и о которой Пророк (мир и благословение ему!) сказал: «Злоба – это дурное чувство». Но даже если человек надеялся избежать падения в эту бездну, ему не пристало проявлять злобу, порождаемую низостью и трусостью:
Однако человек, направляемый Всевышним, воспользуется тем, что видит, и извлечет из этого хороший урок; он будет стремиться делать добро и избегать того в мире и в вере, что ускорит его падение или приведет его к гибели; так пусть же он прославится добрыми делами в этом мире и получит исполнение своих благочестивых желаний в мире грядущем, если того пожелает Всемогущий Господь!
Живи так, чтобы после смерти стать свободным;
и не живи так, чтобы освободить [других] своею смертью.
