Текст книги "Скрипка для дьявола (СИ)"

Автор книги: Kaede Kuroi

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 49 страниц)

«Ты никому не должен рассказывать об этом, как и обещал мне. Ты никому не должен об этом говорить…» – всплыли в памяти слова Дэвида.

Но я не рассказал ничего не потому что боялся его, а потому что мне было стыдно. Я боялся подумать, какими глазами после этого посмотрит на меня отец Карл. Я не хотел его презрения и не хотел терять его, поэтому не смог вымолвить ни слова, не дал ни единой зацепки, которая могла бы изобличить порочного священника и раскрыть то, что он сотворил со мной ночью в часовне, на божием алтаре.

От мысли о таком надругательстве мне стало плохо и я закрыл лицо руками. А ещё… я вспомнил о Кристофере Брауне. Кристофере – красивом, чистом ребёнке, чьё тело было найдено под окнами общежития – в пыли и с окровавленной головой.

Да, всё именно так. Если я сломаюсь, меня ждёт та же участь.

В госпитале я пробыл ещё два дня. Моё присутствие там продлил один небольшой инцидент: на следующую ночь после того, как меня нашли в зарослях розария, я проснулся от громкого вопля, весь в холодном поту, чем жутко перепугал дежурную монахиню-медика.

Спустя мгновение, я понял, что этот вопль исходил из моего рта и немедленно закрыл его, пытаясь отдышаться. Меня колотил озноб и острое желание заплакать: мне снова снилась та ночь в часовне, безжалостные руки, которые, скользя по моему телу, оставляли за собой алые следы. Проснулся же я от ужасного осознания, что весь вымазан в крови и земле.

Всхлипнув, я уткнулся лицом в колени. Мне казалось, что кожу до сих пор покрывает отвратительный липкий слой.

«Уйди! Уйди!» – я, что есть силы, стирал его с себя, не в силах восстановить дыхание от ужаса и омерзения. Как я мог позволить… как я мог… Теперь мне не отмыться.

Казалось, эти эмоции заполнили меня до краёв, пока в реальность меня не вернула цепкая рука, впившаяся пальцами в плечо.

– Ты что делаешь?! Немедленно прекрати! Сумасшедший мальчишка! – меня хватали за руки и ноги, пытались уложить на кровать, но я брыкался, как одержимый. Мне казалось, что со мной вновь хотят сотворить что-то непотребное, и я не мог позволить запятнать себя ещё больше. Я знал, что тогда не смогу жить.

Но мой противник всё же смог совладать со мной, и через некоторое время я едва ли мог двинуться, привязанный руками и ногами к кровати. Раздался удаляющийся чёткий стук каблуков по каменному полу и всё стихло.

Я лежал, прислушиваясь к звуку собственного дыхания, пока не услышал вновь знакомые шаги и сопровождавшие их другие, но уже негромкие.

– Вот этот ученик, преподобный. Внезапно завопил посреди ночи. Когда я вышла посмотреть, в чём дело, то увидела, что он рвёт на себе одежду и пытается разодрать ногтями кожу. Несколько царапин уже нанёс, сами видите. С трудом связала его – брыкался, как безумный.

Я слушал их, затаив дыхание и глядя в потолок. Я ничего не видел – перед глазами всё плыло и чувствовал я себя неважно.

– Чей он? – спросил мужской голос.

– Простите?..

– Под чьей он протекцией?

– Ах, это… это мальчик отца Карла. Он его навещал ещё вчера.

– Что здесь делает этот ребёнок? Почему он не в общей спальне, с другими учениками?

– По всей видимости, у него шок. Его нашли в школьном саду, в зарослях шиповника. Он плакал и едва ли мог говорить. И ничего не рассказывает внятно, сколько его ни пытались опрашивать. А сейчас вот – кошмары.

– Пусть с утра сюда наведается его наставник и побеседует с ним, а после заглянет ко мне, прежде чем покинет это место. Мальчик явно не в себе и ему нужна помощь. Вполне возможно, его придется отправить в одну из лондонских лечебниц для прохождения небольшого восстанавливающего курса.

– Вы уверены, директор?.. – нерешительно начала монахиня.

– Я всё сказал. – Мягкая поступь стала удаляться, пока не затихла вовсе.

– Сестра Милдред… – позвал я её.

– Да, в чём дело?

– Пожалуйста, позовите отца Карла, – мне было необходимо его увидеть, сказать ему, что я в своём уме и что меня нужно оставить здесь. Мне так хотелось ему столько сказать – и как можно скорее!

– Отец Карл сейчас спит. Потерпи до утра.

– Скажите, что значит «прежде чем покинет это место»? Почему отец Карл… – я не договорил, глядя на неё. Глаза слезились и их нещадно жгло. Я то и дело смыкал веки, чтобы дать им отдыху.

Сестра Милдред тяжело вздохнула и села на стул возле меня:

– Отец Карл уйдёт, потому что не справился с обязанностью духовного наставника. По его вине погиб ученик, а это не прощается.

– Что?! – я внезапно забился, заставив монахиню вскочить от неожиданности.

– Успокойся! Чего это ты вдруг?! Уймись! – кричала она, пытаясь уложить меня обратно.

– Неправда! Это не Карл! Это не он виноват! Я знаю! Знаю, по чьей вине…

– Знаешь? – она приостановила свои попытки обездвижить меня и вопросительно уставилась мне в лицо. – Кто?

– Позовите отца Карла, – всхлипнул я. – Пожалуйста… сестра Милдред. Мне очень нужно, чтобы вы позвали его.

– Хорошо, – сдалась та. – Я позову его, но обещай, что немедленно расскажешь ему обо всём.

– Да, – ответил я, чувствуя себя просто ужасно.

В итоге, монахиня всё же поднялась и вышла из госпиталя, а я через пару минут провалился в густую и мучительно-жаркую темноту.

– О Боже, неужели вы привязали его?! Это же ребёнок, сестра!

– Он бился и пытался нанести себе увечья. У меня не было другого выхода, падре, – оправдывалась Милдред. – Он ненадолго пришёл в себя и стал просить, чтобы я привела вас. Он сказал, что знает, кто виноват в смерти Кристофера.

– В его смерти виноват только я, это уже слышали все на собрании. Я не справился со своими обязанностями.

– Лишь одному Богу достоверно известно, падре, кто преступник на самом деле, но я не считаю, что в этом есть ваша вина. Я столько раз видела вас за протекционистской работой – вы стараетесь помочь каждому ученику и ваши подопечные вас любят. Я не понимаю, в чём вы вините себя, Карл. Вы один из лучших духовников на моей памяти.

– Пути господни неисповедимы, сестра. Никогда не знаешь, к чему приведут твои побуждения и поступки. Я взялся не за своё дело и не смог прочувствовать тонкую суть Кристофера. Она оказалась слишком хрупка и я разбил её своей неосторожностью. Быть тем, кому доверяют – очень ответственное дело, Милдред. Тебе вверяют в руки самое сокровенное, что есть у человека – душу. Она уязвима, как цветок – её можно сломать, а можно взрастить и после любоваться на её цвет. Любой каприз. Но если этот саженец попадет в нечестивые руки – ему конец. – Я чувствовал, что стягивающие мои запястья верёвки ослабевают – меня развязывали.

Наконец, мои руки, положили вдоль тела.

– Сестра, похоже, у Габриэля температура.

– Как? Когда успела подняться? – моего лба коснулась сухая рука, – Кошмар какой-то. Что за сложный ребёнок… – ворча, она куда-то ушла, вероятно, за лекарством.

Тихий, но тяжёлый вздох наставника немного вернул меня к реальности и я смог выдавить:

– Преподобный, простите.

– За что ты просишь прощения, дитя моё? – устало спросил он.

– Я разбудил вас. Но мне нужно вам кое-что сказать… – мне было так жарко, что казалось, будто я лежу в пустыне, под раскалённым солнцем. Всеобъемлющий зной поселился в каждом моём члене и я еле ворочал языком.

– Я тебя слушаю, Габриэль.

– Знаю… Я знаю, почему умер Кристофер.

– Почему же? Расскажи мне, – Карл придвинулся поближе и наклонился ко мне, чтобы я не напрягался для усиления громкости голоса, но даже это мне мало помогло. Я постепенно проваливался в темноту.

– Его… осквернили.

– Осквер… Что значит «осквернили»? – встрепенулся священник. – Габриэль, что ты такое говоришь, каким образом?!

– Алтарь, – ответил я, прежде чем меня окончательно сморила температура и унесла в спасительный сон.

Придя в себя на следующее утро, я никого не обнаружил рядом с собой. Сквозь высокие полукруглые окна пробивался белый дневной свет, и свежий ветерок доносил из-за приоткрытой в дальнем конце госпиталя рамы далёкое щебетание птиц.

После ночного жара меня одолевала некоторая слабость, я чувствовал себя лёгким и прозрачным, словно лебединое пёрышко. Это было приятное ощущение, но оно сменилось тревогой, как только я понял, что отец Карл, возможно, уже уехал. Навсегда.

«Как же так?» – я внезапно почувствовал себя каким-то беспомощным, словно обнажённым на морозе. Отец Карл был единственным, кому я доверял безоговорочно и в ком не сомневался. Он оберегал меня и поддерживал, был мне верным другом и заменой отца. Если он покинет меня, я останусь один.

Внезапно мои размышления прервал гулкий звук шагов по каменным плитам пола. Повернув голову в направлении входа в госпиталь, я похолодел: по проходу, между двумя рядами больничных коек ко мне шёл Дэвид Лэмли. Один шорох его сутаны теперь наводил на меня ужас.

Поэтому я быстро поднялся и сел на кровати, насторожённо глядя на него.

– Здравствуй, малыш. Я узнал, что ты заболел, и пришёл тебя навестить. Как ты себя чувствуешь? – с улыбкой спросил он, но теперь она мне казалась змеиной усмешкой. Я отодвинулся от него подальше.

– Зачем вы пришли?

– Я, кажется, уже сказал – проведать, – заметил он. И, прищурившись, спросил:

– В чём дело? Почему ты так неприветлив? Тебе не понравилось наше маленькое ночное развлечение?

– Это было отвратительно, отец Дэвид, – отрезал я. – И я хочу, чтобы вы больше ко мне не прикасались. Я не хочу закончить, как Кристофер. – От моих слов он переменился в лице, словно вспыхнув от ярости, но после взял себя в руки и процедил сквозь зубы:

– Кристофер был глупым, трусливым мальчишкой. Мелкий, капризный, развязный сатир. Он сам виноват в том, что с ним случилось.

– Что?! – опешил я, – да как вы… Вы принудили его, и ещё…

– Знаешь, что я думаю, малыш Габриэль… – оборвав на полуслове, он упёрся обеими руками в кровать и приблизился, заставив меня в страхе отпрянуть ещё на несколько сантиметров. Лицо Дэвида было искажено кривой ядовитой ухмылкой. – Я думаю, что вы, дети, хуже размалёванных шлюх с Пляс Пига́ль [4]. Ваши внешне невинные личики и нежные тела на деле являются вместилищем такого изощрённого порока, какой вряд ли найдёшь в лучшем из борделей! И Кристофер… о, если бы ты только видел, как он смотрел, как прижимался своей попкой при каждом удобном случае, сидя у меня на коленях, причём так естественно, как будто бы подобное поведение было в порядке вещей! Эта маленькая потаскуха не сказала ни слова протеста, когда я целовал его и гладил это хрупкое тельце, также как любил тебя той ночью. Он хотел этого. А когда я выполнил все его желания, этот идиот испугался! Чего – одному ему известно. Но ты другой, Габриэль. Возможно, я сошёл с ума, но ты мне нужен! Я вижу, что ты понимаешь всё… Как несовместимы твоё отроческое тело и разум... И это… сводит меня с ума! – внезапно он схватил меня за руку и я, вскрикнув, попытался выдернуть кисть, но он крепко держал её и ничего не вышло. – Прошу тебя, малыш, будь моим. Ты прекрасен, как ангел, я выполню любое твоё желание. Ведь есть то, чего ты желаешь больше всего на свете?

– То, чего я хочу, вы не в силах выполнить! – выпалил я, высвобождая руку. – Оставьте меня! Уходите!

– Я знаю, что преподобный Карл уволен и сегодня покидает это место, – не отступал Дэвид. – Тебя это расстраивает, не так ли?

Я осёкся. Что он хочет этим…

– Я смогу сделать так, чтобы он остался, чтобы он мог работать здесь столько, сколько сам пожелает. Это в моих силах. Но взамен, ты станешь моим, малыш… – он взял мою обмякшую руку и сжал в своей. – Только так.

– Ч-что з-значит «моим»... – заикаясь, выдавил я, чувствуя, как замирает сердце от ужаса.

– Это значит… – обвив рукой за талию, Лэмли прижал меня к себе, зарывшись лицом в мои волосы возле уха и вдохнул их запах, от чего меня мороз продрал по коже, а после продолжил:

– Что ты позволишь мне вот так обнимать тебя, что я смогу гладить твою кожу, играть с твоими волосами и целовать твои красные губки. У тебя поразительный контраст цвета для блондина: твои ресницы и брови темны, а волосы – как золотые лучи. Если бы я мог, то смотрел бы на тебя вечно, моё чудо, мой маленький Аполлончик. Так каков будет твой ответ, Габриэль? Твоя любовь в обмен на возможность Карла вернуться. Думай быстрее, времени до его отъезда осталось немного – всего пара часов.

Я молчал и Лэмли, вздохнув, сказал:

– Я вернусь через час и тогда ты скажешь мне своё решение, малыш. А пока я пойду, – очертив последний раз ногтем контур моей нижней губы, он поднялся и ушёл, с тихим шорохом задев чёрной полой сутаны край входной арки.

После его ухода, я затрясся всем телом и, обхватив себя руками, уткнулся лицом в колени. Настолько ужасно я себя еще никогда не чувствовал. Но я должен был помочь Карлу. Хотя бы потому что понимал, что не выдержу без него. Я понимал, что Дэвид не оставит меня в покое даже если я отклоню его грязное предложение. Тогда будет ещё хуже.

Тогда меня некому будет защитить. Никто не поможет мне.

Поэтому нужно было во чтобы то ни стало оставить Карла здесь.

С тяжёлым сердцем и подступающей дурнотой, я смирился с неизбежным, надеясь лишь на волю небес.

Когда же через час в коридоре вновь послышались шаги, я – слегка задремавший в своей постели – встрепенулся и сразу же почувствовал, как всё моё существо охватывает дикое напряжение.

Шаги смолкли возле моей кровати и я, не поднимая глаз, сказал:

– Я согласен, падре. Я сделаю так, как вы скажете. – Лицо Лэмли вытянулось от изумления так, что я удивился про себя не меньше его.

– Это твоё окончательное решение?

– Да.

– И ты не пойдёшь скидываться со второго этажа?

– Нет.

– Прекрасно, – взяв за подбородок и приподняв голову, он коснулся моих губ своими, и, слегка вобрав нижнюю в сладострастном вожделении, сказал:

– Твой наставник сейчас готовится к уроку у подопечных преподобного Жана. Больше Карла никто не побеспокоит.

Как я и думал, он не сомневался, что я соглашусь.

Именно с того момента я и стал обдумывать план того, как выкрутиться из этой ситуации, не принося себя в жертву похоти тому проклятому содомиту, которому имел несчастье довериться. План мой был прост: нужно было показать отцу Карлу истинное лицо Дэвида. Стало быть, нужно, чтобы он оказался в нужное время в нужном месте и увидел, что вытворяет этот безбожник. Необходимо всё и сразу – я это вполне понимал, несмотря на свой нежный возраст. Если бы я просто пошёл и рассказал обо всём Карлу, то он бы развёл суету и собрал уйму ненужных свидетелей. Приехала бы полиция, стала бы допрашивать меня и Дэвида. И тот бы сумел выкрутиться – я был в этом уверен, а я остался бы в дураках. И вот после того, как все страсти улягутся, Лэмли и отыгрался бы на мне. Этого нельзя было допустить ни в коем случае. Поэтому было нужно, чтобы Карл увидел всё сам. Его авторитет куда значительнее и его послушаются. Но, к несчастью, Карла вызвали в соседний приход на две недели – заменить местного священника на время тяжёлой болезни. И тот согласился. А мне… мне пока оставалось лишь терпеть и ждать момента его возвращения.

Раньше я не верил в судьбу, однако моему, казалось бы, неплохому плану было суждено почти провалиться, если бы не случайность, зовущаяся болезнью. Никогда бы не подумал, что жаркий бред поможет мне в самый безвыходный момент.

Со дня заключения той грязной сделки между мной и Лэмли, его домогательства стали ещё более непристойными и настойчивыми, грозя и мне, и ему самому испортить репутацию случайным обнаружением за настолько неподобающим священнику занятием.

Это продолжалось примерно две недели. Он пользовался каждым удобным случаем, чтобы заманить меня в какое-нибудь укромное местечко, а после давал волю рукам, доводя меня и себя до исступления ласками и поцелуями.

Я начинал прекрасно понимать Кристофера: после каждого такого «общения» я ненавидел сам себя, не раз хотел сдаться и умереть – как угодно, лишь бы поскорее, лишь бы больше не чувствовать всех этих прикосновений, заставляющих моё тело пылать в пугающем меня животном вожделении. Однако, каким-то чудом мне каждый раз удавалось останавливать его, ссылаясь на необходимость идти на урок или встретиться с каким-нибудь учителем к тому времени, прежде чем Дэвид успевал зайти слишком далеко. Также он мгновенно убирал руки, когда меня окликал кто-нибудь из приятелей или монахинь. Этот человек был труслив, оттого ещё более жалок, и в моих глазах подобен могильному червю. Похоже, Бог всё-таки хранил меня, и мне суждено было избежать страшного унижения, которого я, наверное, не смог бы пережить. Я бы просто возненавидел себя и отправился бы вслед за Кристофером – самоубийца, умерший без покаяния и потому проклятый и отверженный. Да, этого я боялся больше всего, и судьба берегла меня от такого страшного конца. Я крепился, сцепив зубы, и ждал, ждал…

– Сестра Маргарет, могу я забрать Габриэля для воспитательной беседы? – с приятной улыбкой спросил Дэвид, возникая за спиной монахини, которая раздавала листки с домашним заданием выстроившимся в очередь к её столу ученикам.

– Да, разумеется, преподобный. А что он натворил на этот раз? – она отвлеклась от записей и подняла водянистого цвета глаза на Лэмли. Дэвид прищёлкнул языком и ответил:

– Он не выполнил уже третье моё задание, и я хотел бы выяснить, в чём причина такой неуспеваемости.

– Но… вы же не думаете, что это связано с Кри… – начала она, с неподдельным беспокойством глядя на него. Тот поспешил шикнуть на неё и едва слышно сказал:

– Не стоит, здесь же дети. – Она мгновенно умолкла и закричала навострившим уши школярам:

– Чего вы застыли? Давайте живее, живее! – быстро раздав все листки, она удержала меня за плечо и подтолкнула к Лэмли:

– Иди с отцом Дэвидом, Габриэль. Надеюсь, ты ещё раз хорошенько обдумаешь своё поведение и не станешь расстраивать преподобного.

– Да, мэм, конечно, мэм, – буркнул я, незаметно от монашки сминая от бессилия в кулаке лист с заданием. Мне была невыносима мысль, что сейчас мне снова придётся терпеть эти домогательства и слушать все те гнусности, что этот выродок станет шептать мне на ухо, зажав где-нибудь вдали от посторонних глаз меж холодным камнем и землёй.

Когда мы вышли из корпуса в сад, он тихо сказал:

– Пойдём быстрее. Мы и так потеряли много времени за пустой болтовнёй, а перемена коротка. – Взяв за плечо, он потянул меня к раскидистым зарослям жасмина, что заполоняли весь дальний угол сада. Эти скопления были столь густы и пахучи, что мало кто забирался сюда в такую жару, поскольку в тепле жасминовые цветы раскрывались на полную и благоухали так отчаянно, что вполне можно было задохнуться от сильного, пускай и прекрасного, аромата.

Сокрыв меня и себя в листве, Дэвид внезапно вцепился мне в плечи так резко, что я от неожиданности вскрикнул, а он, зажав мне рот ладонью, прошипел:

– Замолчи, а то привлечёшь внимание, – я сдавленно промычал что-то невразумительное, и он, видимо, удовлетворившись таким ответом, глубоко и плотоядно впился мне в губы, обвил руками тело, отрывая от земли и увлекая дальше в заросли, не обращая внимания на хлещущие его по лицу и шее ветви. Ударяясь об него, они осыпались десятками маленьких цветков, что белоснежными лепестками опускались на землю и замирали, раздавленные его тяжёлой поступью. Точно также он со временем раздавит и меня – наступит всем каблуком, выдавливая последние капли крови из порванных жил. Если… меня не ожидает иная участь.

– Иди же ко мне, малыш… Вот так, будь ласков и ты получишь всё, что пожелаешь… – расстёгивая на мне одежду, шептал он.

– Даже твою смерть? – процедил я, изо всех сил вцепившись в рядом лежащий камень, чтобы не ударить его. При этом лицо моё было бесстрастным, а тон едва ли не равнодушным. Больше всего я ненавидел момент своей сломленности: когда физическое начало торжествовало над духовным, и я – словно отравленный ядом желания с горьким привкусом омерзения – почти терял сознание в руках своего мучителя, чувствуя себя одним сплошным сгустком ощущений и эмоций, похожих на отчаяние, на хаос безумия.

– Посмотри на себя… ты только посмотри на себя – как же ты прекрасен… О, Габриэль-Габриэль, мой тайный бог, мой грех, мой порочный ангел… посмотри на меня. Да-да, вот так, именно так… – после этого он обычно начинал неистово покрывать меня поцелуями. Я же старался отключить разум и превратиться на это время в тупое растение, в бездушный кусок мяса, ибо находиться в здравом уме и твёрдой памяти для меня в эти моменты было подобно пытке.

Сев на скамью, он потянул меня за собой и посадил на колени, спиной к себе. Оглаживая тело под расстёгнутой одеждой, он шептал, уже неторопливо лобзая моё плечо и шею:

– Ах, какой нежный живот… но не нежнее, чем то, что ниже, – скользнув рукой за пояс форменных шорт, он обхватил пальцами мой член, заставляя меня вздрогнуть от нахлынувшей горячей волны возбуждения. Играя с фаллосом и возбуждая его, Лэмли добился того, что я обмяк в его руках и стал как податливая глина – лепи что хочешь. Лишь сознательное отторжение всегда помогало мне не превращаться в такие моменты в конченную шлюху. Я ненавидел своё тело за его реакции, ненавижу и до сих пор.

Терзая член, он провёл пальцами по моему горлу, коснулся губ и глубоко и отрывисто вздохнул, словно от сладостной боли. Потом погладил волосы на моём увлажнившемся лбу, пробежав пальцами по сомкнутым векам и ресницам. Его рука возвратилась под рубашку, и он крепко обнял меня, уткнувшись лицом в шею. Один из его пальцев коснулся соска, он тихо и сладостно застонал и начал раскачиваться, прижимая рукой мои бёдра к своим. Я чувствовал его затвердевшую возбуждённую плоть, упёршуюся мне между ягодиц, и то, как всё сильнее он прижимал меня к себе, тёрся об меня и толкался вперёд, качаясь и постанывая в такт. Вдруг по его телу прошла судорога и он, зажав ладонью мне рот и опаляя горячим дыханием шею, кончил. Я перегорел на несколько секунд позже, и если бы он не отнял руки от лица, то я задохнулся бы наверняка.

– Твоя красота так сладка и порочна… – выдохнул он, поглаживая мой залитый спермой живот, – что я больше не в силах терпеть эту муку. Ты станешь моим, прелестное дитя. Моим и больше ничьим. Ты придёшь сегодня в часовню, в два часа ночи, и я открою тебе новые тайны удовольствия – куда более сильные, чем те, что ты испытывал только что… – он с лёгким нажимом погладил мой пах, вырывая у меня невольный судорожный вздох. Гори в аду, проклятое тело, но на мгновение я захотел чего-то большего, чем эти прикосновения, вот только чего – сам едва ли знал. При этом такое жгучее отвращение меня переполнило, что я отстранился от него, слез с колен и начал быстро одеваться, не обращая внимания на испачканный собственными соками живот. Мне хотелось убраться из этого душного благоухающего капкана как можно скорее, скрыться ото всех и побыть в одиночестве.

– В два часа, Габриэль. Если не обнаружу тебя в часовне в это время, то сам найду и приведу. Не расстраивай меня, малыш, иначе я могу вдруг совершенно внезапно понять, что Карл вовсе не справляется со своими обязанностями и что зря я уговорил директора оставить его. С такой же лёгкостью, как задержал его здесь, я могу и выжить его отсюда. Поэтому хорошенько думай, прежде чем что-нибудь делать, Габриэль.

Затянув на шее галстук, я быстрым шагом скрылся за жасминовыми ветками, прежде чем позволил ужасу и безысходности объять себя.

На уроки в тот день я так и не пошёл. Сидя в глубинах зелёного лабиринта, я, обхватив колени руками, апатично наблюдал, как постепенно, медленно, сантиметр за сантиметром, скрывается за лиственной границей солнце. Красное, как кровь, безразличное, как всё моё существо в данный момент. Я знал, что этой ночью моя жизнь изменится, вот только в какую сторону – боялся подумать. При одной лишь мысли о том, что меня растерзают на алтаре, словно жертвенную овцу, к горлу подкатывали слёзы, тепло покидало кончики пальцев от ужаса. Ну почему, почему стоит лишь мне довериться кому-нибудь, как этот человек немедленно причиняет мне боль?! Эмма, Дэвид… Как бы мне хотелось отмотать время назад. Тогда бы я ни за что не подошёл бы к нему, не предложил своё общество. Даже не взглянул бы в его сторону…

Но убиваться и страдать уже поздно. Нужно было что-нибудь придумать – и быстро, однако, голова моя была пуста, как сушёная тыква. Мне ничего не хотелось, сил не было. Я отчаялся. Пускай делает, что хочет.

А после… я убью себя.

Когда часы пробили два, я уже стоял перед входом в часовню. Медленно и густо клубилась темнота под кустами роз, в чашечках лилий, грозя поглотить моё воображение жуткими картинами чудовищ и призраков, коих на деле не было. Но даже они вряд ли бы меня напугали, поскольку самое главное чудовище ждало меня внутри.

Толкнув тяжёлую дверь, я прошёл по проходу между рядами скамей и обнаружил Лэмли на том же самом месте, что и в ту злополучную ночь, когда я, как наивный идиот, босиком прибежал прямо к нему в лапы.

Дэвид снова читал молитву-розариум по чёткам и я, глядя на эту напускную набожность, хотел плюнуть ему в лицо, на его рясу, чтобы и физический облик его соответствовал облику внутреннему.

– Ах, вот и ты, малыш, – он улыбнулся и отложил чётки. Скользнув по мне, взгляд тёмных глаз загорелся похотью и нетерпением. – Я уже собирался идти тебя искать. Но, похоже, ты умный мальчик и не собираешься играть со мной в прятки. Правильно, Габриэль, пять. Ты усвоил этот урок.

– Замолчите. Я не хочу с вами разговаривать. – сказал я, желая прервать этот поток напускной педагогики. Как же он мерзок… одним небесам было известно, как я ненавидел этого человека. Я не хотел ничего слушать. Лишь хотел, чтобы всё это уже, наконец, закончилось.

– Вижу, тебе не терпится поскорее познать новые ощущения, неправда ли, Габриэль? – он вытянул вперёд руку и провёл согнутым пальцем вдоль моей щеки, коснулся шеи, при этом так непристойно облизав губы, что я не выдержал и отвёл взгляд, слыша его мгновенный смех и чувствуя, как улетучивается моя уверенность, уступая место леденящему страху. – Ну-ну, не стоит смущаться так, мой мальчик. Я всего лишь хочу доставить нам обоим удовольствие и открыть тебе новые радости. Уверен, ты даже не знаешь, зачем я позвал тебя сюда.

– Ч-чтобы с-сделать своим… – заикаясь, выдавил я, дрожа, как осиновый лист под его руками, едва преодолевая желание сорваться с места и убежать. Но он бы не дал мне этого сделать, пока не совершит то, что запланировал.

Дэвид засмеялся, продолжая меня неспешно ласкать:

– О, Габриэль, ты так невинен, так наивен. И впрямь ангел. Бескрылый херувим… – его руки обвились вокруг талии и через мгновение мои ноги оторвались от земли, а после я оказался прижатым к его телу – так крепко, что убежать не получилось бы уже точно.

– Пришло время… Сейчас узнаешь, каково это – быть с мужчиной, – прошептал он мне, сажая на алтарь. – Поверь: ты увидишь рай земной, мой мальчик.

«Нет! – стучало у меня в голове, когда мои ладони коснулись шероховатой поверхности алтарной скатерти. – Ты не сделаешь этого! Только не здесь, не на этом месте! Не смей! Нет!»

– Вот мы и одни, моя прелесть. Как думаешь, с чего нам начать? – с пугающей нежностью спросил Лэмли и погладил меня по щеке. – Может, с поцелуя? – он приблизил своё лицо к моему, но я, не успев подумать, что делаю, отвернулся. Сердце билось, как у загнанной лани, и я задыхался.

– В чём дело, Габриэль? Ты не хочешь, чтобы я тебя поцеловал? – в голосе Дэвида промелькнул лёгкий холодок. Я молчал, не глядя на него и буквально окаменев от страха и осознания своего неосторожного шага. – Ты же не хочешь неприятностей своему наставнику, ведь правда? – я вздрогнул, а он продолжил:

– …Габриэль. Тогда тебе стоит привести меня в хорошее расположение духа. Будь послушным и приоткрой губы. Вот так, правильно… – вслед за этим глубоко и нетерпеливо поглотил мой рот в поцелуе, сжимая волосы на затылке в кулаке, после переходя на шею. Опаляя её горячим, прерывистым дыханием, то и дело возвращаясь к губам, он шептал:

– Да… твоя слюна, словно нектар… мой сладкий цветок… – блуждая руками по моему телу, он торопливо выдёргивал полы рубашки из-за пояса шорт, расстегивал тёмно-синий жилет, стаскивал с моих плеч подтяжки и путался пальцами в пуговицах сорочки, дрожа от желания и нетерпения, то и дело прижимая меня к себе теснее, судорожно комкая в пальцах ткань рубашки на спине, не прекращая ни на минуту своих жадных лобзаний. Дэвид словно обезумел от собственной похоти. Я мешал ему, как мог: хватал за руки, отодвигался, уклонялся от поцелуев, но одежда всё равно неуклонно покидала меня: сначала подтяжки, после сорочка, а затем и шорты. Под конец, я остался в одном белье. С этого момента я стал сопротивляться сильнее, останавливаясь для экономии сил лишь когда мой мучитель отвлекался, например, чтобы поиграть с моими сосками и попробовать их на вкус. Эта изощренная, алчная пытка длилась так долго, что через некоторое время я перестал соображать, устав и поддавшись соблазнам собственного тела, расслабив мышцы. Вот тогда мне стало по-настоящему всё равно, что он со мной сделает. Мне стало казаться, что это происходит не со мной, или что это сон, который закончится, окажется ложью, стоит лишь только подождать. Чтобы воскреснуть, вначале нужно умереть. Просто сдаться и всё.

Я чувствовал, как с лёгким шорохом скользнула вниз по ногам последняя преграда, мой член обхватили горячие, чуть влажные пальцы и между раздвинутых ягодиц прошлась рука, касаясь нежных участков кожи и чуть сжимая округлости. Словно со стороны я услышал стон и с ужасом понял, что он принадлежал мне – безвольно раскинувшемуся на алтаре маленькому богохульнику, который готов позволить осквернить и себя, и святое место в силу своей слабости и страха перед лицом угрозы.

Меня охватило отчаяние и отвращение к себе самому. Что же я делаю? Вместо того, чтобы хотя бы попытаться спастись, испугался настолько, что просто сдался. Как Кристофер. Я ещё жив, а он уже в могиле. Ещё минута и я проложу себе путь туда же!

– Отпусти меня! Нет! – я рычал и вырывался, как мог, и не знал желания сильнее, чем оказаться от Дэвида подальше. В пылу борьбы оторвал ворот его сутаны, оставив две неглубокие царапины на щеке.

– А ну, лежи смирно, маленький гадёныш! Не уподобляйся этому недоноску Кристоферу! Я всё равно возьму то, что хочу!..

С этими словами Габриэль закрыл глаза и нахмурился, словно ему вдруг стало плохо. И когда я хотел уже что-нибудь сказать, он сделал над собой усилие и продолжил.

Это искажённое от злости и алчности лицо навсегда врезалось мне в память.

Прижав меня за горло к поверхности алтаря, он другой рукой начал рыться у себя в штанах, пытаясь высвободить свой член, а когда ему это удалось, я, сквозь слёзы отчаяния, разглядел узловатое нечто, покрытое венами, с волосами у основания, совершенно не похожее на мой собственный гладкий и розоватый орган. Тогда я впервые увидел фаллос взрослого мужчины, но, учитывая обстоятельства, это не доставило мне никакого удовольствия, не вызвало даже слабого любопытства, скорее даже отвращение. Смутно подозревая, что он собирается засунуть в меня эту штуку, я истошно закричал и через мгновение услышал, как громыхнула дверь на входе в часовню.