Текст книги "Non Cursum Perficio (СИ)"

Автор книги: Heart of Glass

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 48 страниц)

–Что? – они остановились на крыльце; ледяной ветер крутил возле их ног песок и мусор. Диксон заглянул Рыжику в лицо, бледное и измученное, с бескровной раной тонкого рта и усталыми чёрными глазами. – Что с тобой, Рыжик? – сердце Камилло сжалось, когда Рыжик отвёл взгляд и с горечью проговорил:

–Прости меня за то, что целых полгода я пользовался твоим гостеприимством и лгал тебе, что не понимаю, что происходит; и ничего не объяснял, заставляя тревожиться и переживать… Прости меня, Камилло, за бессонные ночи и вымотанные нервы, потому что я не в праве был впутывать тебя в клубок моей непонятной судьбы, не в праве был заставлять искать ответы, которые невозможно найти… Потому что я, Джель Норд, сбежал из Антинеля, и…

Рыжик осёкся на полуслове, и из его губ вырвался сдавленный стон страдания. Он прижал пальцы в чёрных перчатках к лицу, пряча от Диксона алую струйку крови, бегущую из носа и пропадающую под шарфом, пока боль выворачивала его наизнанку, а в голове звучал и звучал ненавистный голос из прошлого, голос командора войны Дьена Садерьера: «Где вы, Норд? Я не могу вас отыскать, где вы?..».

–Прости, Камилло, – ещё раз хрипло выдохнул Рыжик, закашлялся, и, обхватив себя руками, подломлено сел на бетонную ступеньку крыльца. Снял перчатку и рукой стёр кровь, запрокинув голову. Ветер с пустырей отвратительно пах вишнями и шоколадом.

–Тебе не за что просить прощения, – тихо сказал Камилло дрогнувшим голосом. – И знай, Рыжик, кем бы ты ни был, я… не прогоню тебя.

Он слабо и печально улыбнулся в ответ – совсем как садящееся в хмарь бледное солнце за пеленой рваных облаков. И ничего не ответил.

45/66

Вдвоём, в опускавшихся на землю пепельных сумерках, они шли по дороге с холма. Облака рваньём бродяжек, лохмотьями и клоками грязной ваты летели на запад, словно кто-то подметал замусоренную улицу небес огромной метлой. Камилло почти слышал старческое шарканье его подшитых войлоком валенок, сухое покашливание и недовольное бормотание, а холодный ветер пах махоркой и ветошью. Рыжик шёл молча, и в его глазах отражался последний угасающий свет – две прозрачные капли заката на дне тёмных зрачков.

Они шли так, погружённые в своё февральское молчание, около получаса, пока маячившая в отдалении панельная высотка не нависла над ними всей своей печальной обшарпанностью. То тут, то там на теле этого бетонного монстра загорались и гасли трепещущие, слабые жёлтые огоньки. Казалось, панелька переговаривается с кем-то этой зыбкой мозаикой света, передавая непонятные сигналы в иные миры или галактики…

Единственный подъезд удивил Камилло висевшим на стене у входа древним телефоном и наличием жестяной таблички с поэтажным списком комнат. Она почему-то напомнила ему таблицу Менделеева. В подъезде было пусто, тихо, страшно и темно, лишь где-то наверху горел странный, зеленоватый свет. Диксон подумал, что он похож на прокисший бульон, сваренный на страшной пупырчатой курице – и пахнет, причём, точно так же.

–Ты действительно думаешь, что мы сможем здесь заночевать? – тихо спросил Камилло, совершенно непроизвольно подёргивая носом. Рыжик молча кивнул и устремился вверх по лестнице, весьма благоразумно отвергнув саму идею попробовать прокатиться на лифте.

–Шестьдесят шестая комната, насколько я разумею нумерологию общежитий, должна быть на шестом этаже, – слегка задыхаясь от быстрой ходьбы, бросил Рыжик через плечо, когда они с Камилло преодолели энное количество ступенек и вышли к источнику жиденького света – лампе, горевшей над дверью с вырванной с потрохами ручкой. А вернее – без ручки. – Хотел бы я знать, какой это этаж. Ты считал или витал в эмпиреях?

–Считал, это шестой, – Камилло, предусмотрительно не снимая перчатки, толкнул створку двери.

Оба шагнули в квадратный холл с открытой (в такой-то холод!) дверью на балкон, где на натянутой проволоке мокро хлопало постиранное бельё. Дрожащий свет тусклой галогеновой лампы не дотягивался до углов холла, и казалось, что кто-то стёр их ластиком. Камилло было холодно и неуютно в этом неустроенном, запущенном здании, столь разительно отличающемся от его маленькой, тёплой и аккуратной «полуторки». Что они ищут здесь – две неприкаянные тени, заблудившиеся в чьём-то страшном сне?..

–Я… – Рыжик неуверенно пересёк холл, подойдя к двери в блок, и почесал ногтём мизинца левую бровь, – у меня очень странное ощущение, Камилло. Словно всё идёт, как надо: но кому надо и куда идёт? Здесь похоже на тот дождливый вечер в Льчевске, в старом переулке с липами, только финал будет другой. Хотя, Камилло, зачем я тебе это говорю, ты же не знаешь про переулок Каховского… Ладно, Диксон, не куксись, для нас это всего лишь на одну ночь, а здесь ведь люди годами живут. Как-то… не знаю, как.

Рыжик несколько раз кивнул каким-то своим мыслям, поманил Диксона за собой, и они, пройдя метров тридцать по столь же тускло освещённому коридору, остановились у облезлой двери, на которой зелёным портняжным мелком были написаны цифры 66.

Легонько толкнув дверь кончиками пальцев – она была не заперта – Рыжик через плечо глянул на Камилло и чуть улыбнулся.

–Считай, что мы дома, – сказал он, зажигая в комнате свет.

На самом деле, комнат было как бы две: вначале располагалась какая-то странная каморка с умывальником, стулом и прибитой на стену вешалкой, где-то метров шесть, а потом уже – большое помещение на два окна, невероятно тесно уставленное мебелью. Как ни странно, внутри было довольно чисто и даже уютно, несмотря на зачем-то поставленный поперёк комнаты огромный гардероб и коллекцию разбитых цветочных горшков в углу. Рыжик зевнул, стягивая пальто и разматывая шарф, и обратился к пытавшемуся задвинуть выцветшие шторы Камилло:

–Ты пока разложи постели, а я пойду с кухни чая нам принесу.

–А ты где будешь спать – на кровати возле рукомойника или на диване за шкафом? Только учти, из дивана торчит пружина, – предупредил честный Камилло. Вытянув шею, Рыжик внимательно изучил диван и отмахнулся своим шарфом:

–Она в ногах торчит, я невысокий, так что пускай. Посплю на диване.

–Спасибо… – Камилло открыл дверцу монструозного гардероба, откуда, изрядно его напугав, выпорхнула стайка моли. На полках нашлось ветхое и жёлтое от старости, но чистое бельё, пахнущее крахмалом, и, расстилая простыни и взбивая подушки, Диксон удивлялся всё больше и больше. Что это за здание – заходи и живи, кто хочет? Что это вообще за район в четверти часа ходьбы от Фабричного квартала, где он провёл почти всю жизнь, – район, о котором не знает никто, кроме Рыжика? И что за названия – Северная, Берёзники, Черёмушки, Кирпичное, такие странные и при этом смутно знакомые?..

–Это я и чайкоф, – Рыжик изящной змейкой проскользнул в дверь, неся в одной руке сразу две дымящиеся чашки с чаем, а в другой – литровую банку клубничного варенья и ложечки. Сгрузил всё на широкий стол, плюхнулся на диван и ещё раз вкусно зевнул, прикрыв рот узкой ладошкой.

–Давай чаёвничать и спать. Я чего-то так устал… Глаза закрываются сами собой. Завтра нам вставать рано, смена на фабрике начинается в половине седьмого утра, а до неё идти ещё почти целый час…

–Давай, – согласился Камилло с улыбкой, но на сердце у него было ох как нелегко. Разные мысли, разные страхи. И самый сильный из них – страх за Рыжика.

Вишни и шоколад

…Ночь. Бездонная, кромешная, глубины не измерить. Камилло лежал в темноте, глядя в невидимый (несуществующий?) потолок, и слушал тихое дыхание Рыжика и неявные звуки, проникавшие из-за стёкол. Какие-то бессмысленные обрывки, доносимые ветром из тех мест, где даже ночью шевелится, выдыхая и чуть вздрагивая, непостижимая жизнь. В темноте Камилло мерещились какие-то пустые остановки с круглосуточными ларьками, где пили горячий кофе щёгольски одетые мужчины, и смеялись над глупым объявлением о продаже волос, и считали, хватит ли им на пиво, если все постригутся. Ему мерещились летящие по шоссе без номеров стремительные хищные тени гоночных автомобилей, гирлянды размазанных скоростью фонарей и листы карт с кровеносной сетью дорог… где в центре бьётся сердце спящего Рыжика.

Камилло слушал ночь, и сон не шёл к нему, не хотел коснуться его ресниц и успокоить его скомканную, мечущуюся, как газетный лист на ветру, заблудившуюся душу.

Полежав ещё немного, он встал и тихо прокрался в длинный коридор, вытянув по дороге из кармана своего пальто сигареты и запасную зажигалку, до которой ещё не добрался борющийся с курением Рыжик. В коридоре было зябко и пахло грибком, светила одна-единственная зелёная лампа, напомнившая Диксону почему-то вечернюю маршрутку в час пик. Не доставало только измождённых, усталых лиц пассажиров, столь скорбных и немых в этом мёртвом зеленоватом свете… Камилло передёрнулся и ушёл дышать тёплым дымом на балкон в холл.

С высоты шестого этажа был виден холм с тёмным неровным силуэтом общежития № 48, и дорога, причудливым, прихотливым изгибом спускавшаяся к этому зданию. По дороге медленно, словно последняя капля крови из вскрытой вены, сползала машина с потушенными фарами. В слабом свете нескольких фонарей её чёрный корпус блестел, подобно хитиновому панцирю насекомого. Камилло ощутил мгновенный и сильный укол тревоги. Сигаретный дым, завиваясь кольцами, таял в течении северного ветра.

Машина остановилась у подъезда и прикинулась дохлой. Пока Диксон курил, из неё никто так и не вышел.

Щелчком ногтя отправив окурок с балкона, Камилло вернулся в комнату номер шестьдесят шесть – уставший, но не успокоенный. И сразу увидел тонкий силуэт Рыжика на фоне окна с раздёрнутыми шторами.

–Опять курил, – сказал Рыжик, не оборачиваясь; в его голосе не было ровным счётом никакой интонации. Словно здесь и нет Рыжика – просто в пустой комнате невидимое реле включило записанный на автоответчик текст. – А мы ещё когда договаривались, что тот раз был последний.

–Я просто очень волнуюсь за тебя, – выдох, пауза, потом тихо и ласково, как прикосновение ладони к его гладким волосам, – Рыженька.

Он вздрогнул, но всё равно не обернулся. Потом пожал плечами.

–Не тревожься понапрасну, Камилло. Всё, что может случиться, всё равно случится. Это не зависит ни от тебя, ни от меня.

–Я пытаюсь, – честно отозвался Камилло, подойдя к Рыжику и встав с ним плечом к плечу.

–Но не выходит.

–Завтра полнолуние, – прошептал Рыжик, – вот нам и не спится.

–Да… – Камилло действительно чуял кровью растущее притяжение луны; и он, и Рыжик сильно зависели от её ненастоящего, несуществующего света. – Но сегодня луны не видно, всё небо в этих рваных клочьях серой ваты… Кто-то расконопатил окна по весне?..

Камилло почувствовал в темноте улыбку Рыжика – тонкую, дрожащую, словно пламя свечи на сильном ветру.

–Кому-то нужно сделать весеннюю генеральную уборку, – ответил Рыжик и плавным жестом задёрнул шторы. По карнизу с лязганьем проскочили державшие ткань зажимы-колечки, и этот металлический звук неприятно напомнил Камилло лязганье затвора патронника. Диксон зябко передёрнулся и суетливо забился под одеяло. Он вытянулся во весь рост – высокий и скрипучий, как старое дерево, расправил мысли-ветки, велел себе забыть всё – и уснул.

Проснулись они почти одновременно (Рыжик чуть пораньше), когда небо уже выцвело до грязно-серого цвета, а коридор наполнился звуками и запахами – так наполняется водой в сезон дождей русло пересохшей реки где-нибудь в Аризоне. Из-под двери пахло жареной картошкой и перестоявшимся чаем – незабываемый аромат мокрых веников.

Рыжик с растрёпанными волосами сидел в ворохе тёплых выцветших одеял и по-кошачьи жмурился, привыкая к зажженному свету.

–Ты хотя бы выспался? – без особой надежды спросил Камилло, сползая со своей кровати и зашнуровывая ботинки.

–Я не спал, Камилло… Я не спал всю ночь, – тихо откликнулся Рыжик. – Когда ты покурил и всё-таки задремал, я ушёл из комнаты. Бродил по зданию и слушал его истории, заглядывал в его прошлое – оно не даёт мне покоя, как и своё собственное… Но ты не беспокойся. Через час мы будем дома. Я там высплюсь. Видишь ли…

Он продолжал говорить, натягивая свои остроносые сапожки, застёгивая пальто, повязывая шарф. Камилло слушал, сидя на краю кровати, и наблюдал за Рыжиком.

Слова звучали, но смысл в них отсутствовал – по крайней мере, Камилло не мог заставить себя его уловить. Ему было очень неуютно в этой комнате на краю обитаемого мира, так далеко от всего привычного. Поезд его жизни съехал с накатанных рельсов и ушёл под откос, в дебри трав без названия, в дебри окраинных улиц, которых нет ни на одной карте… Рыжик умолк на полуслове, уставившись на Камилло чёрными, как дёготь, глазами, и горько сжал рот.

–…никогда не поймёшь, – сказал он, и в этот миг Диксон воочию увидел блик на разделившей их стеклянной стене отчуждения. Все его худшие опасения разом сбылись в эту одну секунду, навсегда застывшую в сердце Камилло кусочком тускло-жёлтого янтаря. И он в первый раз за всё это время ощутил, насколько всё-таки чужд ему этот тонкий рыжеволосый подросток с глазами, видевшими мир за сотни лет до рождения Камилло.

–Прости… всё это здорово выбило меня из колеи. У меня душа старой домашней собаки, ей не угнаться за твоей, кошачьей, быстролапой и бесшумной, по гребням ночных крыш, – Камилло встал, протягивая руку, но Рыжик ускользнул из-под кончиков его пальцев, и, не обернувшись, вышел в коридор. Не застегнув пальто, споткнувшись о порог, Камилло бросился следом, сдерживаясь, проглатывая укоризненные крики «Как ты можешь, после всего, что я для тебя сделал? После того, как ты прожил в моём доме почти полгода?» – это было бы равноценно удару ломом по льду, на котором стоишь. И, догнав Рыжика на лестнице, Камилло ещё раз выдохнул: «Прости!», вспорхнувшее куда-то к спрятанному серыми утренними сумерками потолку. Рыжик из-за плеча посмотрел на Диксона – то самое выражение лица, что было у него первые две недели после их знакомства. А вернее, отсутствие всякого выражения. Это не было «да», но это не было и «нет». Едва разомкнув губы, Рыжик шепнул:

–Ты идёшь?.. – и продолжил спуск по лестнице.

Выйдя из подъезда, они оба захлебнулись в холодном, сыром ветре с привкусом дыма из заводских труб. По извивающейся дороге на холм взбирались одинаковые в жидком сумраке фигурки – воплощённая усталость. Словно они совсем не отдыхали этой ночью, и сейчас готовы упасть на обочину и мгновенно уснуть.

–Не правда ли, – негромко сказали рядом приятным голосом с южным акцентом, – при взгляде на этих бедолаг кажется, будто они тащат на своих сутулых плечах само небо? Серое, бетонное небо, придавившее их сверху, так что у них нет иного выхода – либо тащить его, день за днём, либо упасть и умереть под ногами тех, кто продолжит движение…

Рыжик и Камилло почти одновременно обернулись к говорившему, и уставились на молодого, симпатичного смуглого мужчину в костюме цвета спелой вишни. На шее, оттеняя белоснежный воротник-стойку, трепетал шёлковый платок – огненная кровь, расшитая вязью инея на стёклах. Камилло с некоторым сомнением узнал в этом мужчине того самого прохожего, что спрашивал у него дорогу на текстильную фабрику в прошлом октябре.

–Утро понедельника, – со смешком, дружески продолжил мужчина, – самое ужасное время в жизни… не так ли?

И посмотрел Рыжику прямо в глаза. Камилло ощутил этот взгляд – Рыжик вздрогнул, будто его нанизали на иголку, и замер, пришпиленный. Ветер сладко пах вишнями и шоколадом; в тёмно-карих глазах было столько спокойной уверенности в своей правоте, что она сминала всё на своём пути, сметала все преграды и блокпосты…

И тогда, корчась от невыносимой боли, выпотрошенный и раздавленный этой железной волей командора войны, сакилча южанина Дьена Садерьера, Рыжик рванулся вперёд, насаживая себя на иглу его немигающего взгляда.

Камилло не знал, сколько времени прошло (не больше четверти минуты, думал он позднее, не больше пятнадцати секунд под бетонной плитой серого неба) – но Рыжик вдруг шагнул вперёд, будто с края крыши, и тогда мужчина в вишнёвом костюме, побледнев, опустил глаза. Достал из кармана белоснежный платок, и дрожащими пальцами промокнул выступившие над верхней губой капельки пота.

–Ждал всю ночь, Садерьер? – глухо спросил Рыжик. Когда его губы шевельнулись, из угла рта по фарфоровой щеке пробежала ярко-алая струйка крови, и Камилло стиснул в карманах кулаки, удерживая крик. – Я знаю, тебя не пускало это здание… Я знаю, Дьен. Это я так сделал. И что ты будешь делать, если я сейчас повернусь и уйду в подъезд?..

Мужчина задумался – не наигранно, абсолютно всерьёз. Неуверенно протянул свой платок Рыжику, но тот зло мотнул головой и вытер щёку ладонью. Тихо подошедший Камилло положил руку ему на плечо – и был удостоен презрительно-сострадательного взгляда карих глаз.

–Знали бы вы, кто это… – тихо проговорил мужчина, едва заметно покачав головой, и Рыжик сильно вздрогнул под рукой Камилло.

–А мне всё равно, – проронил Диксон в ответ, и это была абсолютная правда. Сейчас он был готов отдать всё на свете, чтобы между ним и Рыжиком больше никогда не проскальзывал тот блик на стеклянной стене. Только лишившись своего одиночества, Камилло осознал, насколько глубоким оно было – и до дрожи страшился вновь очутиться тем, кем был до Рыжика. Одиноким, живущим по инерции человеком, похоронившим жену и не имеющим ни детей, ни друзей – лишь какие-то невнятные иллюзии общения с коллегами по работе.

–Послушайте, – теперь мужчина со странной фамилией Садерьер обратился к Рыжику, упрямо смотревшему на него исподлобья, – я верю в то, что вы способны сейчас вместе с Камилло войти в этот подъезд и больше никогда из него не выйти. Зима на исходе, все дороги открыты, границы между мирами смазываются и пропадают, и даже лучшим капо не остановить вас… Даже я уже выбился из сил, много раз пролетая стрелой совсем рядом и всё-таки не настигая цели. Но просто поймите, прошу вас, одну вещь: вам никогда не убежать от себя самого… милорд.

Рыжик поднял лицо – рот зло перекосился, а чёрные глаза смотрят одновременно со жгучей ненавистью и с безудержным весельем. По красивому смуглому лицу Дьена мелькнула тень непонимания, оторопелого страха и растерянности, когда Рыжик от души расхохотался, откинув голову и запустив тонкие, испачканные кровью пальцы в растрепавшиеся волосы.

–Послушай, – отсмеявшись, Рыжик склонил голову к плечу и серьёзно взглянул на Дьена, – если ты действительно веришь в то, что говоришь – то почему бы тебе просто не дать мне пожить так, как я хочу? Раз – как ты утверждаешь – я всё равно вернусь туда, откуда сбежал?

Садерьер в ответ слабо вздохнул и посмотрел на восток, где серое постепенно становилось грязно-белым – кафель в операционных и моргах нищей окружной больницы. Возле его тёмно-карих глаз обозначились усталые морщинки, и сразу стало заметно, что Дьен гораздо старше, чем кажется. Старше на долгие годы войны, на страшные списки потерь и горестей…

–Попробуйте, – сказал Садерьер, и зябко поёжился, проведя ладонями по дорогой вишнёвой ткани своего пиджака. – И... прошу вас, включите телефон. Сейчас весна, а ваш неясный статус и… природные склонности могут стать причиной больших проблем. Всё Некоузье до сих пор открыто, хотя Кронверк и глушит по-чёрному весь клин. Это личная просьба. Я… я тревожусь за вас, и не только из-за моего долга крови сакилчей. Можете не поверить мне, но я к вам искренне привязан, хотя иногда вы меня просто…. мммх!.. доводите.

–Да, я знаю. И хочешь вдобавок привязать меня к себе. Прочной цепью. Или ржавой колючей проволокой. Спасибо, Дьен, я очень тронут, – Рыжик горько усмехнулся, опустив ресницы.

–Ладно, Дьен, я включу телефон. Но только потому, что очень не хочу в Кирпичное. Или на чашечку чая к светлому ангелу Некоузья Элен Ливали. А сейчас не будешь ли ты так любезен, подвезти нас до Фабричного квартала? Раз уж дожидался тут всю ночь возле подъезда…

–Прошу вас, – Садерьер подошёл к припаркованному в паре шагов чёрному бронированному Mitsubishi Lancer, и с поклоном открыл переднюю дверцу. Рыжик уцепил Камилло за уже весьма затрёпанный от множества таких цепляний рукав пальто и чуть потянул за собой. Диксон кивнул с улыбкой и опять поймал на себе взгляд карих глаз Дьена – в нём была печаль, невысказанные предостережения, уговоры… и жалость. Так смотрят на смертельно больного человека, который громко отказался признавать правдой свой ужасный диагноз.

–Скоро будем дома, – сказал Рыжик, изящно-привычным жестом подбирая полы пальто и садясь в авто; Камилло понял, что Рыжик проделывал это столько раз, что сейчас действует по инерции, не задумываясь. Диксон взглянул на профиль Рыжика в рамке окна – фарфорово-белое лицо, рыжая прядка на скуле, чуть приоткрытые губы, печальные и усталые глаза… Чёрные глаза того, кто слишком многое пережил для того, чтобы быть счастливым и уметь верить людям.

Страх того, что сейчас Садерьер заведёт мотор и уедет без Камилло, увезёт с собой Рыжика, пронзил Диксона как разряд электричества, и заставил торопливо и оттого неловко пробраться на заднее сиденье. В салоне пахло вишнями и шоколадом – точь-в-точь как ночью, на балконе! – в магнитоле пела Эния. Они ехали совсем недолго – минут десять, наверное. За тонированными стёклами летели прочь совершенно незнакомые улицы и кварталы. Камилло страшно удивился, когда после очередного поворота они выехали из тупика за прачечной и буквально через пару минут остановились у его дома.

–До свиданья, Дьен, – сказал Рыжик бесцветным голосом, и, не дав Садерьеру времени как-то отреагировать, быстро ушёл в подъезд – только пролетевший за плечом шарф мелькнул.

–М… спасибо, что не отказались нас подвезти, – сформулировал после некоторой запинки вежливый Диксон. Садерьер обернулся к нему, ухватившись рукой за край своего сиденья. На безымянном пальце у него был перстень с крупным рубином, похожим на осколок замёрзшей крови.

–Камилло, – мягко сказал Дьен, вздохнул и сказал совершенно не то, что Диксон ожидал услышать, – берегите Рыжика. Сейчас опасное время, скоро день весеннего равноденствия, и…

–Боюсь, что я не понимаю вас, – осторожно перебил Камилло. – Рыжик ведь ничего мне не рассказывал, ему неприятно вспоминать своё прошлое. И все эти странные общежития, смутные слухи – для меня как ощущение дежа вю. Кирпичное, Северная, Берёзники…

–Дай Са, чтобы и дальше вас двоих это не касалось, – тихо отозвался Дьен и протянул свою визитку (безусловно, вишнёвую, с белой вязью надписи). – Это… на всякий случай. Если что.

Если что? эхом повторил Камилло, но Садерьер уже отвернулся и ничего не ответил. Ещё раз – и вновь как-то скомкано – поблагодарив, Диксон поспешил подняться в квартиру.

В кухне на плите беззвучно выкипал чайник; Рыжик, закрыв глаза, сидел у окна на табуретке. Он выглядел измученным и усталым, в уголках рта запеклась кровь, и даже золотисто-рыжие волосы как-то выцвели и потускнели, утратив своё тёплое сияние. Камилло тихонечко подошёл, выключив газ под бунтующим чайником, и сел напротив, уткнув локти в колени, а подбородок в скрещенные кисти рук.

–Ты, должно быть, хочешь объяснений, – еле слышно проговорил Рыжик, не открывая глаз.

–Всё нормально, я понимаю, что должен всё объяснить… Но прошу тебя, Камилло, только не сейчас. У меня нет на это сил, я так устал… Потерпи, завтра я тебе всё-всё расскажу, но только не сегодня, Камилло, только не сейчас… дай мне отдохнуть. Пожалуйста.

Повисло молчание; потом Камилло тихо, но твёрдо произнёс, словно утверждение:

–Рыжик.

Тот поднял голову и посмотрел на Камилло с молчаливым вопросом.

–Рыжик, если ты не хочешь рассказывать о себе, если это тебе неприятно – не рассказывай. Мне не нужны никакие объяснения, мне нужен ты. Знаю, это опять невыносимо пошло звучит, но что сделаешь, если эту фразу за века успели истаскать до состояния посудной тряпочки? Я по-другому не могу сказать. Примирись с моей жуткой примитивностью и послушай – ты нужен мне, Рыжик, кем бы ты ни был. Я знаю, чего я прошу. Честное чучельское слово. Ты мне веришь? – Камилло подался вперёд, ловя ускользающий антрацитовый взгляд. Рыжик довольно долгое время молчал, пытаясь осознать смысл сказанного, потом вновь бессильно закрыл глаза и едва слышно отозвался невпопад: «Спасибо». Диксон тепло улыбнулся в ответ, увёл засыпающего на ходу Рыжика на диван, и тихонько, стараясь не шуметь, испёк печенья и заварил свежий чай…

Часам к одиннадцати Рыжик вновь занял табуретку у окна – заметно повеселевший и ужасно голодный, и они пили чай и уютно молчали в свои чашки, и таскали печенье из круглой вазочки – кто быстрее ухватит, пока за окном утекал с талой водой февраль и все его понедельники…

И это, вопреки словам Дьена Садерьера, было очень, очень счастливое утро.

====== 9. Ножницы всем в мире нитям ======

Утро первого марта, ознаменовавшее приход в мир весны, выдалось просто чудесным. На ум Камилло пришло почему-то словосочетание «юность мира». Всё вокруг и впрямь выглядело, как в первый день после Сотворения. Солнечные лучи с точностью опытного чертёжника обводили все линии и плоскости золотистым стилом, небо отражалось в умытых ночным дождём стёклах и весёлыми брызгами луж разлеталось из-под колёс автомобилей.

Камилло в этот день проснулся первым – рано, на часах ещё не было и восьми. Тёплое сияние заливало комнату и горело на волосах Рыжика, безмятежно спавшего на своём диване лицом в подушку. Когда Диксон, шлёпая тапочками и чихая, попёрся на кухню, он даже не пошевелился, до того крепко спал. Напевая себе в усы, Камилло сварганил традиционный чай с печенюшками, потом подумал-подумал и, преодолев сладкую субботишную лень, взялся за сотворение омлета. Это было занятие столь же ответственное, сколь и сотворение мира. Взбалтывая яйца с молоком и поджаривая бекон, Камилло слышал, как бродит по квартирке заспанный Рыжик. Шуршание – вытащил из-под двери свежие газеты. Скрип двери в ванную, шум воды, фырки. Шлёп – опять мыльница вылетела из рук Рыжика и весело упрыгала под ванную. Негромкая, но эмоциональная брань, возня. Опять скрип двери. Шорох скользящего по волосам гребня, тихое мурлыканье…

Камилло, улыбнувшись, подкинул омлет над сковородкой, чтобы перевернуть, не перевернул (этот фокус получался у него раз из тридцати) и взялся за лопаточку.

–Какой сейчас сезон, в это первое утро марта? – тихонечко спросил Рыжик, останавливаясь в дверях и сумеречно глядя на замершего с лопаточкой в руке Диксона. – Когда так опасно, между зимой и весной, на тонкой острой кромке, качаясь и балансируя – то что это?

–Сквознячная оттепель, – Камилло всё-таки перевернул раздражённо плевавшийся маслом омлет и задумчиво почесал усы ручкой лопаточки. – Но в этот сезон, Рыжик, важно помнить, что он весь – кратковременно и снаружи. А в тебе самом в эти дни из прошлогоднего зерна света проклёвывается сладкое солнце грядущей весны… Его нужно кормить радостными мыслями и горячим омлетом, и тогда в срок иссякнут сквозняки и ветра оттепели, и придёт тепло.

Рыжик заворожено смотрел на Диксона раскосыми кошачьими глазами, обхватив себя руками за плечи и чуть приоткрыв губы. Он обожал слушать голос светлого сердца Камилло и впитывать его тёплые, заполнявшие внутреннюю пустоту слова. Особенно прекрасно они звучали в те минуты, когда старикан не вспоминал вдруг, что не умеет «говорить красиво», и не выдавал эту жуткую фразу «я по-другому не могу сказать» (конец цитаты). Хотя, может, он просто стеснялся?

–Да, достань сыр из холодильника, будь так любезен. Наш неподражаемый омлет вступает в финальную фазу созревания!

Повинуясь взмаху деревянной лопаточки, Рыжик вытряхнул из недр холодильника много разных сырных огрызков в пакетиках, которые уже было страшно съесть, но ещё было жалко выкинуть.

–Ты умеешь превращать слова в Истину, – похвалил он, строгая сыр на тёрке – горка завитков всех оттенков жёлтого цвета росла на доске под его тонкими пальцами. – Это дар, близкий к дару демиурга, Камилло. И не эта ли твоя нить вдета в ушко моей иглы? Помнишь, как про нас та девочка-ведьма сказала, когда мы на Пустыри шли… Мы оба с тобой прошиты этой нитью, мы соединили две параллельные реальности – твою и мою, сплели их воедино. Но навсегда ли?

Камилло промолчал, не найдя, что ответить. Иногда ему было невыносимо тяжело плыть на одной глубине с Рыжиком – не хватало воздуха, кружилась голова, хотелось простых разговоров и отношений к миру. Горстями насыпая сыр на омлет, Рыжик грустно улыбался каким-то своим мыслям. Потом сказал мимо Диксона в мартовский, хрустально-холодный воздух за окном:

–Март – это ножницы всем в мире нитям, всем привязанностям. Межсезонье…

Рыжик отряхнул пальцы и посмотрел в лицо Камилло – бесстрашно и бестрепетно, пронзив Диксона теми своими словами, что так и не сумели прозвучать вслух, прозвенеть серебром.

–Когда ты уходишь? – глухо спросил Диксон, а мир стремительно выцветал, превращаясь в старую монохромную фотографию, в реквием из одной точки, в единственный удар сердца перед безмолвием. Тонкие пальцы Рыжика чуть коснулись клетчатой ковбойки Камилло – прямо над горячим комком жизни в его груди. Диксон вздрогнул от ощущения пронзительного, щемящего родства душ с этим то ли подростком, то ли сновидением, то ли порождением осени и холодов – он до сих пор не знал, кто на самом деле его найдёныш Рыжик. Да и не хотел знать.

–Камилло, – в его прикосновении, в его запрокинутом бледном лице, в его шелестящем голосе была мольба, – Камилло…

–Да?.. – словно сомневаясь в принадлежности ему этого имени, неслышно отозвался Диксон. Рыжик смотрел, не мигая.

–Камилло, пойдём со мной. Мне так отчаянно нужны твои слова и мысли, твоя плоть, твоя сильная и прямая жизнь. Твои деревья бук, и дуб, и бальза, ты принадлежишь земле – а я лечу в неизвестность колючим шаром перекати-поля, без сердца и без души. Мне не хватает ощущения реальности, якоря среди всех этих зыбучих песков… Пойдём со мной, Камилло. Я прошу тебя.

…От этих слов содрогался в своей квартире, за морские мили и световые годы от Фабричного квартала, кареглазый Дьен Садерьер, ощущавший близкую трагическую развязку, и молился, и в немом крике кусал губы, вне себя от ужаса. Его милорд, высокомерное и отравленное гордыней существо, просил что-то у старикана, похожего на усатое чучело с совхозного поля!! – он просил истово и так трогательно, что Камилло, конечно же, не мог сказать ему…

–Нет.

–Что?! – с криком Рыжик резко отшатнулся от Диксона, отдёрнув руки, и замер в шаге назад – раненый и растерянный. Связывавшая их нить с треском лопнула, закрутившись спиралями от силы удара, и Камилло неожиданно накрыло отвращением к этому черноглазому подростку – выкидышу ночи, отродью бессонниц и суицидов. Он уже отведал его маршрутов и головоломок – и в один жест, в одно короткое слово разбил все свои иллюзии касательно личности Рыжика.