Текст книги "Non Cursum Perficio (СИ)"

Автор книги: Heart of Glass

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 48 страниц)

Неловко, но аккуратно кладя стежок за стежком и время от времени меняя иголки с нитями разных цветов, Элен вышивала странную картинку: цветок незабудки с серединкой в виде лампочки, расколотой стрелой с игольным ушком вместо оперения, и маленькую фигурку с всклокоченной причёской, прижимающую ногой горящую сосновую ветвь. За шитьём Ливали негромко мурлыкала себе под нос старинные романсы, пока где-то далеко Поль и Камилло отмеряли мили пути, а где-то рядом часы трудолюбивым сверчком отмеряли сыпучие секунды. Переплетья солнечного света и теней от рамы окна медленно путешествовали по ковру у ног Элен; нити сплетались в узор...

Ливали так увлеклась новым, неизведанным занятием, пытаясь не напортачить, что ощутила Нарциссу уже тогда, когда та стояла рядом с её креслом, держа в руках подносик с чашкой чая. При этом девушка усиленно, хотя и не вполне правдоподобно делала вид, что совершенно не интересуется рукоделием Ливали, и взгляд её был устремлён в какие-то неизведанные заоконные дали.

–Что такое? – очень ласково спросила Элен, откладывая пяльцы в сторону и задирая голову, чтобы смотреть на Нарциссу. – Там на дереве сидит и поёт птичка? А может быть, рыбка?..

Нарцисса вздрогнула – плеснулся чай в белом фарфоре.

–Просто не хочу казаться навязчивой, – с нотками строптивости ответила она и быстро опустила поднос на столик. – Всё равно вы обращаете на мои слова внимания меньше, чем на жужжание ламп под потолком.

Элен двумя руками ухватила чашку и с наслаждением отпила горячего чая.

–Глупости, Нарцисса. Я обращаю внимание на те фрагменты, которые мне важны. Флюгер должен чувствовать течения ветра и поворачиваться в нужную сторону, а не торчать, прибитый гвоздями, в одном положении. А ветер сейчас меняется... послушай, Нарцисса...

Повинуясь жесту маленькой руки Элен, девушка села прямо на пушистый ковёр у её кресла, скрестив длинные ноги в ярких, рыже-красных узорчатых джинсах. Послушать она никогда не отказывалась. Ливали чуть наклонилась вперёд, блеснув серо-голубыми глазищами:

–У меня для тебя есть важное поручение. Немедленно, вот прямо сейчас, после нашего разговора, ты отдашь от моего имени приказ Теодору и всем его отрядам начать по умолчанию оккупацию Антинеля. Всем до единого, даже кадетам.

–Но... кто будет охранять Кирпичное?.. – осмелилась спросить Нарцисса, проваливаясь в блаженное ликование от мысли о том, как отловит, наконец, вредного красавчика Седара и довяжет сеть уз над Антинелем. На самом деле, за безопасность Кирпичного волноваться было глупо, учитывая количество принципалок на один погонный метр площади интерната. Но Элен никогда ещё не отзывала сразу весь штаб офицеров – это было... непривычно. Как многое, что она делала сейчас, как эта нелепая вышивка с какими-то кривыми изломанными фигурками... Элен меж тем как раз принялась любовно изображать на ткани нечто, отдалённо напоминающее варежку с глазками. Нечто было всё разноцветное и милое, но у Нарциссы почему-то вызвало глухое раздражение.

–Охранять Кирпичное с сегодняшнего дня будет уже совершенно не от кого, – слегка рассеянно отозвалась Элен, слюня пальцы и уже довольно ловко завязывая узелок на очередной нитке.

–Ветер меняется...

Обе замерли, подняв лица к потолку и полусомкнув ресницы. Где-то в голубой апрельской бездонности неба, над блестящими крышами и сетями проводов, набирал силу антициклон – обещание сумерек и снега.

–Да, я чувствую, – чуть улыбнулась Нарцисса, осторожно вытягивая затёкшую ногу.

–Хорошо, госпожа Ливали. Мне отправляться в Антинель вместе с ребятами Теодора?

–Пожалуй, что нет. Не нужно. Есть одна маленькая неизвестная переменная во всём этом уравнении, единственная горошина среди пуховых перин, и тебе нужно будет ею заняться. Эти гнусные детки из второго подъезда нашего здания в Никеле, снующие меж мирами туда-сюда под предводительством ведьмина отродья, сумели пробраться даже сюда, в Кирпичное. Да, я не говорила вам этого, Нарцисса; закрой рот и подожди, я отвечу на все твои вопросы. Жаль, что Алии сейчас нет – она жила в том самом здании на аллее Прогресса, что сейчас расколото пополам, и должна отлично знать тамошний контингент... В общем, я недавно получила информацию о том, что одна вещица, которая может всё испортить, находится там, в Никеле, в общежитии, на половине староверов. А вторая – вторая вещица, несмотря на все мои попытки укрыть её там, куда дети не доберутся, очутилась на Озёрах. Одно неверное движение – и две вещи встретятся, и тогда многое может пойти вкривь и вкось. Тебе будет нужно уничтожить то, что находится в Никеле. Хвала небесам, длинноносая пакость узмар сейчас на Озёрах. И если Алия действительно проводит время с трамвайщицами, я смогу к ней обратиться с просьбой – задержать мальчишку в гостях у обитателей Депо. Что будет несложно, учитывая его родословную. Нарси?..

–Да, – девушка, сильно побледнев, встала с ковра и серьёзно посмотрела Элен в глаза.

–Я всё сделаю. Что за вещь?..

Ливали вновь взялась за пяльцы, не торопясь с ответом. Лишь закончив вышивать пёструю варежку с глазами, что держала веточку ландышей, Элен проронила:

–Это книга в тиснёной обложке, запертая на миниатюрный замочек. Её нужно попробовать уничтожить – это не будет просто, говорю сразу.

Нарцисса прихватила зубами нижнюю губу, чтобы удержаться на самом краю своего извечного молчания. Это было сложно: вопросы рвались наружу, рвали её острыми углами, как железная коробка Пандоры рвёт тонкий шёлк упаковки. Домыслы и перешёптывания после отбоя в девичьей спальне о том, какими дорогами шла к власти Элен, стремительно обретали плоть и кровь. Много пролитой крови... и не только...

–Да. И ведьмина топь тоже, – угадав мысли Нарциссы, стайкой испуганных рыбёшек промелькнувшие в её глазах, Ливали поудобнее оперлась о подлокотник кресла, свесив вниз изящную кисть. Ей хотелось поговорить.

–Слухи всегда в своей основе имеют семя Истины, из которого и разрастаются причудливыми узорами... Non fumio onne flaema, как любила говорить одна ведьма с бескрылой душой. И до сих пор любит, я думаю. Книга, которую нужно уничтожить, а если не выйдет – спрятать как можно дальше, принадлежала ведьме... подлой твари, укравшей у меня любовь. И сейчас, когда всё снова возвращается на круги своя, когда аптекарские весы жизни наконец-то готовы замереть в желанном равновесии – ту давнюю историю нужно похоронить. Ради будущего.

–Так он... тот самый... – выдохнула Нарцисса, вздрагивая всем телом и делая шаг к Элен.

–Да... – она пошевелила пальцами и блаженно улыбнулась, смежив пушистые светлые ресницы.

–Поль Бонита возвращается ко мне... и я готова к этой встрече.

Элен Ливали сама поразилась, насколько сладко прозвучала эта фраза: сахарные сердечки, вкус тёплого молока и гречишного мёда на губах, покалывание в кончиках пальцев, ещё помнящих рельеф нежной матовой кожи в мелких веснушках... «Он, может быть, заблудился в чёрных тенях, на болотах, среди осоки и омутов, в чужой жизни, – подумала Элен с нежностью. – Он такой доверчивый, Полли... мой Полли... Заблудился и запутался в чьих-то словах, в хитрых паутинах – но я распутаю его, освобожу, укажу путь, умою светом. Скорее бы. Скорее бы вечер. Они всё ближе... Полли и пушистый старикан. Я встречу, я...»

–Госпожа Ливали. Я сделаю, что вы просили, – рассёк вязкие, уютные мысли Элен напряжённый, резкий голос Нарциссы. Девушка кивнула в подтверждение своей реплики и ушла, не дожидаясь слов напутствия. Стойкий оловянный солдатик... Да, она сделает. Элен тоже удовлетворённо кивнула, потягиваясь всем телом и вновь берясь за пяльцы. Девочке ничего не грозит – Никель давно стал безопасным для сторонников уз благодаря расквартированному под самым носом у староверов гарнизону, а уж с тремя детьми она справится. Без четвёртого, мерзкого узмара Майло Пеккала, они беспомощны. Гораздо больше главу Кирпичного беспокоила первая принципалка – с самого утра Элен не слышала ставшего привычным дробного постукивания алых бусинок, аккомпанирующих жизни Алии Селакес. Хорошо бы Ртутная дева не затеяла самодеятельности поверх согласованного с Ливали плана...

Элен беспокойно завозилась в кресле – и тут же загнала иголку себе под перламутровый ноготок. В голос вскрикнула от боли и страха; инстинктивно выдернула и отбросила от себя окрасившуюся алым иглу. Сунула пострадавший палец в рот, хмуря брови и внутренне обмирая. Это очень, очень плохой знак. Всё шло без сучка, без задоринки, пока дело не коснулось мыслей об Алии...

–Что же это такое, – плаксиво пробормотала Элен вслух, не вынимая пальца изо рта

–Что за игру ты затеяла, моя среброглазая подружка Джанночка? Что-то же такое ты затеяла... Иголки-булавки... Игла Хаоса... но я не боюсь.

Ливали зализала ранку под ногтём; прижала краем платья, чтобы не кровила. Стиснула зубы – и левой рукой подняла с ковра замаранную своей кровью иглу. Чуть повернула в пальцах, чтобы взять поудобнее – но металл неожиданно с тихим звоном лопнул, переломив иглу напополам так, словно она была сухой травинкой.

Вот тут Элен занервничала всерьёз. Положив два кусочка иголки в коробку с рукоделием, она вскочила и прошлась вдоль окон, встревоженно принюхиваясь и то и дело окунаясь в потоки энергии, пытаясь найти там тех, кто ей был нужен. Тщетно. Мир безудержно благоухал розами – и тленом. Ароматы Поля и Камилло тонули в этом сладком и удушливом запахе грядущего заката – неотвратимого, как смерть.

====== 35. Игла и Роза ======

На Депо в полном безмолвии крупными хлопьями падал мокрый снег – тихий церковный служка, с удушливой предупредительностью обряжающий ещё живой мир в белый смертный саван.

Мерцающий лёд озера бесстрастно отражал в себе непогожие небеса, где на самом краю беспомощно съёживался бледно-алый лепесток закатного солнца.

Рыжик в сопровождении притихшей Тамсин вышел на крыльцо и зябко передёрнулся, глядя в этот сумеречный мир. Не горели на эстакадах и в цехах ртутные лампы; угасло белое, снежистое мерцание стеклянных шахт полигона; на круге конечной замерли выстуженные, покинутые металлические саркофаги трамваев с распахнутыми дверьми. И со всех краёв Депо к берегу озера стекались его обитатели: непривычно серьёзные и молчаливые, они тенями скользили в снегопаде. Каждый нёс в ладонях маленький фонарик из красного стекла, в котором билось пламя. Рыжик прикрыл глаза, ощущая, как его насквозь пропитывают эти снежные сумерки, как они превращают его кровь в холодный и сладкий ликёр, такой густой, что его движение почти неощутимо…

Издалека пришёл тихий, невнятный, грустный напев сквозь губы – на балконе здания Депо, едва различимая сквозь занавесь снежных хлопьев, стояла леди Джанне, и на её груди, на тонкой серебряной цепочке, тоже теплился огонёк, похожий на бьющееся сердце.

–Возьмите и вы, – из дверей барака на крыльцо выскользнула незнакомая барышня, протянула Тамсин и Рыжику по фонарику. – И помните: с этой минуты ни слова, пока леди Джанне не отдаст ключ от весны той, что уйдёт вместе с этой зимой навсегда. Ни слова.

Девушка подняла пальцы с острыми ноготками, провела по губам – и их края стянуло нитью белой паутины. Тамсин запустила обе руки в густые вьющиеся волосы, нервно растрепав их – по дощатому полу крыльца рассыпались жёлтые цветки, слабо пахнущие прошедшим теплом.

–Ах, как я боюсь потерять всё то, что не хотела даже брать, всё то, что пыталась выкинуть, – прошептала она. – Как я боюсь, Иина, ты не представляешь…

Девушка в ответ укоризненно покачала головой и опять, более настойчиво, вытянула ладонь, на которой трепетали испуганные огоньки за тёмно-красным стеклом. Тамсин с присвистом втянула воздух сквозь стиснутые зубы и взяла лампадку. С ожесточением прочертила шов на своих губах, окончательно стирая с них медвяный вкус кожи Камилло.

–Ничего и никогда не бойся, Тамсин. Наши судьбы пишет множество рук, но окончательная редактура всё же за нами, и только за нами, – Рыжик двумя руками обхватил стеклянный фонарик, еле тёплый, как его собственное дыхание. – Идёмте…

Он первым спустился с крыльца и двинулся к берегу озера, прочерчивая ещё одну линию на ладонях заметённой снегом земли. Кисейные и кружевные барышни проплывали над сугробами, невесомые и призрачные, как воспоминания, под песню без слов, и сотни фонариков мерцали и трепетали среди метели. Водители трамваев, и механики, и укутанные в белую паутину странные создания – электрики, они же энтомологи, – и кондукторы с кошельками на цепочках, висящими у бедра, и бледные, прячущие лица под капюшонами плащей амальгамщики…

Рыжик среди всех них казался чёрной жемчужиной, брошенной в россыпи жемчуга речного, и потому леди Джанне, продолжавшая выпевать реквием зиме, сразу заметила его – и указала на клочок темноты стоявшей рядом с ней девушке. Та взглянула почти безразлично – бледная, как луна во вьюжную ночь, она еле держалась на ногах и стояла лишь потому, что привалилась всей спиной к холодной каменной стене башни.

–Я помню наш разговор, леди Джанне. И всё понимаю… Главное, чтобы ничего не понял он. По крайней мере, до тех пор, пока не произнесёт слова клятвы. Хватит ли у нас сил изобразить, что всё случайно? Что не было никакого разговора?..

Леди Джанне еле заметно кивнула, не прерывая песни. Девушка постояла ещё немного, сжав искусанные, заметно припухшие губы. Потом вытерла запястьем мокрые щёки и бесшумно ушла в метель, держа в руках слабо светящийся фонарик, не способный согреть её остывающие руки или хоть чуть-чуть рассеять сгустившиеся сумерки. Леди Джанне тряхнула гривой длинных волос, с которых осыпалась серебристая пыльца, и распахнула над Депо руки-крылья в оперении из чёрных бинтов, завершая свою песню.

Там, внизу, всякое движение замирало и прекращалось, сходя на нет. Зеркало озера приобрело оправу из теней и мерцающих огоньков и покоилось в ней, всё так же равнодушное и безупречное – лишь жухлый бледный лепесток заката прилип где-то с краешку.

Песня умолкла. Леди Джанне ещё раз взмахнула руками, будто раздвигая в стороны шторы снегопада. Рассыпалась в костяной прах, в золу и пепел, вихрем бинтов и обрывков паутины пролетела над озером – и вновь собралась воедино на гладком ртутном льду, как раз там, где отражался кусочек погибающего солнца.

–Сегодня, как ранее и впредь, – звонким серебром зазвучал её голос, порхающий, как птица, и единственный, как жизнь, – сегодня, лишь упадёт в мои руки последний луч солнца, будет разбит лёд, и мы ступим в двери весны. И лишь одна из нас, оставшись здесь, запечатает своей потерянной неволей и непокоем двери в зиму, чтобы ничто не вернулось на круги своя. Лишь одна из нас, имя которой – Ленточка, сегодня навсегда покинет Депо…

Рыжик вздрогнул. Уронил фонарик – тот, зашипев, погас в снегу. Стремительной иглой нырнул вперёд, к берегу, рассекая собой ставшее вдруг плотным, как ткань, пространство. Леди Джанне незначаще, рассеянно улыбалась, глядя поверх собственного отражения на оцепенело и безвольно идущую к ней Ленточку. Мятые алые маки в растрёпанных белых волосах; пальцы со ссаженными костяшками и обломанными ногтями стискивают стеклянный фонарик, на белых щеках застывают, рубиново блестя, капельки крови…

–А-ах… – пролетел над озером общий вздох облегчения, и лишь некоторые девушки мяли в руках кружева платьев и кусали губы, прощаясь с подружкой.

–Джанне! Джанне!! – на лёд вдруг всклокоченной птахой вылетел Рыжик и, оскальзываясь, бросился к вопросительно вскинувшей брови Ртутной Деве. – Ты нарочно выбрала её, Джанне, дырявое твоё сердце, не отрицай!

–Не тебе судить любящую женщину за её выбор, как бы чудовищен он ни был, Марджере, – тихо отозвалась леди Джанне, исподлобья глядя Рыжику в глаза.

–Особенно, если выбора-то никакого и нет… И не ты ли сам сделал моё сердце дырявым, пронзив его навылет острой сталью? Отойди, Марджере. Не мешай ткани ткаться, а нитям – создавать узор… ты умеешь зашивать, а не шить. А это большая разница, Игла.

С минуту они буравили друг друга взглядами – Рыжик с отчаянием и ненавистью, леди Джанне с хладнокровной непреклонностью.

–Кто здесь? – звякнула подошедшая Ленточка, жалобно кривя рот и инстинктивно пытаясь подцепить край бинта на глазах. Леди Джанне наотмашь шлёпнула её по руке:

–Успокойся, девчонка! Твои глаза давно выклевали привокзальные вороны, что ты пытаешься тут увидеть?

–Здесь Рыжик, я слышала его голос… и я чувствую его аромат, как будто осенняя листва, – Ленточка неожиданно зло оскалилась, резко шагнув вперёд, и Ртутная Дева поневоле отшатнулась, цокнув высокими каблучками по зеркальному льду. Рыжик поймал свободную руку Ленточки:

–Придётся тебе пересмотреть свой выбор, Джанне. Ты могла получить меня и пользоваться мною в обмен на второй шов – но я не дам тебе распоряжаться жизнями тех, кто мне дорог.

–Ты так думаешь, Марджере? Нет, правда? – Ртутная Дева подцепила ногтём его подбородок и сладко улыбнулась. – Что же, я дам возможность выбрать и тебе… Согласно законам Некоузья, лёд в День перемены должен разбить либо названный мною обитатель Депо, либо тот, кому только предстоит им стать. Раз в год, Марджере, на ртутные озёра приходит новый потерянный пассажир, растерзанный привокзальными воронами, – как раз на то место, что освобождает отпущенная душа. Не хочешь, чтобы лёд разбила Ленточка – тогда я отдам ключ нашей новой гостье… ты согласен?

–Рыжик, Рыжик, тёмный ангел, – лихорадочно зашептала Ленточка, вцепившись Рыжику в руку, притиснувшись к нему, дрожа, пряча измученное, заплаканное личико на его плече.

–Спаси меня, прошу… Я не хочу исчезать, мне страшно, Рыжик, не отпускай меня, не бросай свою Ленточку… Я ведь люблю тебя, как ртуть и маки, как горячий снег, как белые бинты, правда…

Её обломанные ногти так впились в ладонь Рыжика, что на белой коже остались глубокие следы. Рыжик поморщился и мотнул головой, чтобы леди Джанне, наконец, отпустила. Прикусил губу. У его ног дрожал последний отблеск заката, а в душе, готовое уронить её и разбить даже не вдребезги, а в стеклянную пыль, дрожало понимание. Осознание того, что сейчас произойдёт, вот-вот, через минуту. Запах снега и свечного воска смешивался с ароматом роз.

–А кто… кто придёт на место Ленточки? – еле слышно прошептал Рыжик, отражаясь в диких, серебристых, одновременно торжествующих и почему-то очень грустных глазах леди Джанне. Та цокнула язычком, тряхнув длинными волосами:

–Твоя родственница, в каком-то смысле. Ты, Марджере, у нас Иголка, а в Депо к нам сегодня пожаловала Булавка… где она, не вижу? Мария, присоединяйтесь к нам, мы вас ждём.

На берегу после этих слов произошло какое-то шевеление. От призрачной стайки кружевных барышень отделилась высокая фигурка в свадебном платье с заплатками из старых, выпачканных засохшей кровью бинтов. Повязка из плотного белого холста на глазах не могла скрыть красоты высокоскулого, смуглого лица с чувственными губами… Губами, каждый уголок которых, каждую трещинку Рыжик выучил наизусть и мог узнать на ощупь хоть в полной темноте и даже без глаз. Да, он чуял. Он знал это заранее, пусть и не хотел верить всем приметам надвигающейся беды – а сейчас стоял и смотрел, как ему навстречу, неловко переступая по зеркальному льду, шла Мария Оркилья. Мария Оркилья в изорванном свадебном платье, с распущенными чёрными локонами под фатой из снега, с дрожащим огоньком фонарика в руке… Невеста смерти. Его невеста, больше не помнящая о той любви, что привела её сюда… вообще ничего уже не помнящая.

–Добрый вечер, леди Джанне, – заговорила Мария, подойдя и зачем-то вытянув вперёд руку с фонариком. Она как будто хотела осветить ту темноту, что стала для неё вечным наказанием.

–Вы меня звали? Извините, что я так медленно, просто ещё не совсем освоилась… когда всё так круто меняется в жизни, боишься делать слишком резкие движения, знаете ли.

–Да, Мария, я вас звала. Возможно, вы мне пригодитесь сегодня, – леди Джанне мило улыбнулась краешками губ и, повернувшись к Рыжику, вопросительно приподняла брови. – Что же, я слушаю тебя, Марджере. Итак?..

Рыжик замер, окостенел, разом оборвав все нервные окончания, прекратил чувствовать, потому что ещё минута – и он бы умер на месте от немыслимой боли, от этой жестокой необходимости выбирать, кого принести в жертву амбициям леди Джанне. О, эта преступная святость влюблённой женщины, с наслаждением наблюдающей гибель соперниц – женщины неумолимой, как старуха Скульд, и непогрешимой, как законы Мироздания! Леди Джанне, сама светскость, изящно склонив голову набок, с интересом наблюдала отчаяние, перекосившее лицо Ленточки, непонимающую морщинку меж бровей Оркильи, и…

–Я. Разобью. Лёд, – отчеканил рядом девичий голос, которого Ртутная Дева с нетерпением ждала – и изо всех сил прятала это нетерпение за веером из других эмоций и слов.

–Ты?.. Принципалка из Кирпичного? – с брезгливым недоумением переспросила леди Джанне, внутренне ликуя, и бесстрашно встретила тяжёлый, немигающий взгляд карих глаз Алии Селакес.

–Послушай, девочка, но…

–Согласно древнему закону, – так же металлически и чётко произнесла Алия, – если обитатель Депо и новоприбывший в Депо оба откажутся открыть воды и запереть своим телом зиму, то это может сделать по своему желанию любой человек из мира вне ртутных озёр. Вы отлично знаете, что это так, леди Джанне…

«Вы ведь сам мне об этом сказали сегодня», – мысленно добавила Алия, горько усмехнувшись, и закончила вслух:

–Поэтому – отдайте мне ключ. Сейчас. Пока не угасло солнце.

–Ты рехнулась, девчонка! – прозвякала Ленточка в ужасе, высунувшись из-за Рыжикова плеча.

–Оставь эту глупую затею, пусть лёд разбивает новенькая. Она всё равно ещё долго привыкать будет, и рваться назад, чтобы найти свою просроченную память… У неё тут никого и нет, так пусть не мечется и исчезнет сразу, прямо вот сейчас, а нам с тобой ещё жить да жить! Правда, Рыжик?..

Рыжик безмолвствовал, оцепенев и не отрывая безумного взгляда от бледной, измученной, но непреклонной Алии Селакес. Вот она, та самая круглая алая бусина, что пряталась в её душе и дробно постукивала в мурлычущем говоре… Алия протянула руку ладонью вверх, и леди Джанне, как-то странно то ли скривившись, то ли улыбнувшись, опустила в неё вынутую из-за корсажа платья длинную спицу, сплетённую из двух металлических стебельков с цветками наперстянки и серебрянки. Отступила на шаг и зачем-то потёрла туфелькой пятно умирающего заката на льду, словно оно было грязью, налипшей на зеркало.

–И всё-таки, твой выбор, Марджере, – леди Джанне распахнула руки-крылья, словно хотела обнять трёх женщин – отчаянно вцепившуюся в Рыжика, перепуганную зарёванную Ленточку, покорно склонившую голову и сжимающую в руках фонарик Марию, и непреклонную, твёрдо сжавшую губы Алию. – Одна из них навсегда покинет этот мир. Выбирай, кто. Пока не умер закат.

Рыжик беззвучно шевельнул губами. Досадливым жестом отцепил от себя тихо ахнувшую и растерянно всхлипнувшую Ленточку. Подошёл к чуть вздрогнувшей Марии, протянул к ней руки, желая обнять – но не коснулся, в последний момент удержавшись. Покачал головой, прикусив губу.

Полуобернулся к Алии – его взгляд оказался неожиданно жёстким, даже беспощадным, и в нём блестела та сталь, что может быть выкована лишь в горниле немыслимой боли. Спросил негромко:

–Зачем ты это делаешь, Селакес? Зачем распутываешь мёртвые петли моей судьбы, затягивая их на собственном горле? Зачем?..

–Есть три не зависящие друг от друга причины, – Алия убрала за ухо растрепавшиеся из её красивой причёски, мокрые от снега тёмные волосы. Её рука чуть дрожала – но не от страха, а от сильной усталости, граничащей с безразличием. Голос утратил чеканную строгость и потускнел, надломался, словно разъеденный ржавчиной металл.

–Первая причина – моя недальновидность. Когда перед Церемонией открытия вод потушили все ртутные лампы в Депо, я упала в обморок. А сейчас доживаю последние минуты, потому что с моей зависимостью от уз больше получаса без лёгкого электричества – верная смерть. Я пришла на озёра, но уйти с них уже не смогу. У меня не хватит сил, даже если лёд разобью не я. Незнание всех этих древних церемоний Некоуза… обошлось мне очень дорого, Ррыжичек. С моим решением моя смерть хотя бы не будет напрасной… Вторая причина – это мой осознанный выбор. Даже не погибай я сейчас без озона, всё равно открыла бы воды, чтобы уберечь тебя от потерь, Ррыжичек… А третья… третья причина, это… Послушай, ты должен поклясться мне, Ррыжик, в одной очень важной вещи. Хорошо?

Он молча кивнул, не в силах заговорить. Быстро взглянул на леди Джанне. А та, всё так же мило и абстрактно-вежливо улыбаясь, вдруг ни с того, ни с сего стремительно мазнула по щеке левой ладонью, оставив лёгкий серебристый след на бледно-лунной коже. Непонятно, но думать об этом некогда – Алия, тяжело, с хрипом дыша, продолжала:

–Ты поедешь в Кирпичное, Рыжик, к нашей светлой девочке. Обещай мне это, и тогда я открою воды, без малейшей тени сомнений отдав свою жизнь ради тех, кем ты дорожишь… Обещай мне это. Пока ты спал, а снегопад перекрашивал мир, я тоже… переменила взгляд на многие вещи, так как узнала… много разного. Нет времени всё объяснять, просто поверь – когда ты встретишься с Элен Ливали, всё, что было порвано, срастётся. Обещай мне…

Голос Алии угас до еле различимого шёпота – и оборвался. Пошатнувшись, девушка неловко опустилась на колени возле совсем уже крохотного, не больше детской ладошки, зыбкого бледно-розового пятна закатного света на льду, и на озёра упала ватная, снежистая тишина.

Рыжик лежал в этой тишине, словно тонкая иголка в коробочке с рукоделием, почти ничего не ощущая – нить скользит через ушко, чьи-то пальцы завязывают узелок, берут, и…

–Да, Алия. Я обещаю тебе, – разбил молчание холодный, ничего не выражающий голос – и парой секунд позже зажатый в руке Алии Селакес ключ из памяти и забвения разбил ртутный лёд. Раскат грома; разбежавшаяся по зеркалу озера сеть трещин; порыв сильного ветра стряхивает с деревьев снежную пыль, задувает лампадки в озябших пальцах. Глубокий вдох всего мира вокруг.

Леди Джанне, резким жестом велев своим спутникам уходить на берег, опустилась на колени возле Алии, положила свои руки поверх её, сжимающих ключ – и начала петь, закинув голову назад и закрыв глаза. Ленточка, всё ещё ошарашенная и перепуганная, снова вцепилась в Рыжика. Так ребёнок, оставленный один в тёмной комнате, вцепляется в свою игрушку, пытаясь защититься связывающей их любовью от непонятного, страшного мира вокруг. Боль от вонзившихся в плечо ногтей заставила Рыжика вспомнить обо всех тех, кого он не может бросить на произвол судьбы. Об искренне привязавшейся к нему девчонке-трамвайщице, умеющей видеть свет даже сквозь вечную тьму. О любящей его женщине, что последовала за ним в собственную смерть, не задумываясь ни на секунду – потому что для неё разлука с ним была страшнее смерти. И о лоскуточном, мухнявом старикане, что пытается сейчас выкупить пару лет безбедной счастливой жизни с ним, с Рыжиком, у прожжённой торгашки-судьбы… Он нужен им всем. Нельзя, нельзя, нельзя сейчас впускать в себя хоть что-то, кроме нити для последнего шва – иначе даже сталь Иглы хаоса будет разъедена ржавью горечи, страхов, сомнений и боли.

Мир вновь выцвел и утерял контрастность; мысли замерли в немом вопле, оставив Рыжика на волю древних инстинктов. Молча, решительно он ухватил под руки и звякнувшую Ленточку, и опять чуть вздрогнувшую Марию, и потащил их с начавшего трескаться льда на берег. Джанне всё пела; ключ под её руками нагрелся, начиная светиться, как и пальцы Алии. Казалось, это её жизнь утекает по венам через ладони, отдаёт свой жар металлу, заставляя его плавить лёд. Озеро заволокло туманом, поднимавшимся из всё ширящихся и ширящихся разломов. Девушки-трамвайщицы, выдёргивая из губ остатки белой паутины, подхватывали песню леди Джанне – все, даже Ленточка и Мария. Бросая свои погасшие фонарики в снег, они сцеплялись руками, сливаясь из множества отдельных существ в единое целое, как сливаются вместе капельки ртути; их напев накатывал волнами, пропадая в густом тумане. Алию и леди Джанне уже было не различить, лишь мерцал в плотной серебристо-серой влажной пелене раскалённый добела металлический ключ.

Песня вскипела девятым валом – и оборвалась на самой высокой ноте в звенящую тишину.

Потом раздалось одновременно два звука: короткое хищное «шшшурх» рассекаемого воздуха, и слабый, робкий пока всплеск воды. Сияние ключа угасло, пару раз моргнув, словно на прощание.

Из тумана прорисовалась фигура леди Джанне, держащей в руках, сжатых у груди, цветок алой розы – тот, что был приколот к гребню на волосах Алии Селакес. Сразу за её туфельками – стоило лишь острому каблучку оторваться от ледяного крошева – разливалась лунная ртуть. Всё в той же дрожащей, будто разорванная от силы удара скрипичная струна, чуть слышно звенящей тишине хозяйка Депо дошла до берега, легко перепрыгнув с последней льдинки в глубокий снег. Оббежала взглядом призрачную толпу, слепо взиравшую на неё в ответ… И вместо положенных слов о том, что воды открыты и весна пришла в Некоузье – застонала, смяв в пальцах розу, раздирая ногтями нежные алые лепестки в бессильной боли.

Рыжик стоял между Ленточкой и Марией на нижней ступеньке лестницы, ведущей к озеру, и смотрел прямо на леди Джанне. В груди у него, точно под приколотой к блузе брошью в виде белого лотоса, торчало всё ещё хищно трепещущее оперение стрелы.

Стрелы из облачной сосны и чёрных вороньих перьев…

Молчание. Молчание, ненавистное золото, сплавившееся с холодным вечерним воздухом Озёр, не дающее дышать, тянущее на дно отчаяния.

–Кто?.. – простонала леди Джанне – тоскливо, безнадёжно, как попавшая в силки кричайка, и с отчаянием оглядела тонущую в сумерках оцепенелую толпу девушек-трамвайщиц. – Кто... какая проклятая твварь... – её голос неожиданно сорвался в отчаянный крик, – где ты прячешься, покажись!

–Не надрывайся так, Ртутная Дева, а то в Кривражках всё молоко покиснет. Здесь я, здесь…

С крыши Депо лёгким лоскутком, угловатой тенью спланировала оседлавшая ветку сосны черноволосая женщина с глазами, как нефть, и с луком в руках. Спрыгнула в снег босыми ногами, снисходительно улыбнувшись с трудом удерживающей рыдания, тяжело дышащей леди Джанне. Небрежно облокотилась на свой лук и замерла так, то подцепляя, то отпуская его тетиву вишнёвым ноготком.

–З... зачем ты это сделала... – Ртутная Дева всхлипнула, не в силах даже посмотреть в сторону Рыжика, которого удерживали на руках перепуганные, потерянные Ленточка и Мария. Абсурдность поступка ведьмы и боль потери сломали высокомерную бесстрастность хозяйки Депо, и сейчас леди Джанне, захлёбываясь, тонула в своём внезапном горе.