Текст книги "Non Cursum Perficio (СИ)"

Автор книги: Heart of Glass

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 48 страниц)

«Я тоже в это не поверю».

Взволнованный вздох; отражённая в тёмных зрачках горящая фигурка со светлыми косами, в голубом платье и кружевной шали с узором из ландышей:

«Значит?..».

–Встретимся на Перемене, – Рыжик заглянул в карие глаза Алии Селакес, где бушевал огненный шторм. – Приходи на ртутные озёра, в Депо. Я буду встречать Перемену именно там.

–Рры... Ррыжик, – с улыбкой выдохнула девушка, и ему вдруг очень понравилось, как Алия произносит его очередное имя. Ничего общего с ромашковым светлым «Рыжуля», подаренным ему Камилло. В голосе Селакес, в том, как она выдыхала, раскатывая вдруг рубиновые бусы по дощатому полу, была скрытая, горячая страстность.

–Скажи теперь моё прошлое имя, – попросил он серьёзно. Алия опять улыбнулась, чуть прижмурившись от предвкушения:

–Норр... д, – опять дробный перестук красных бусин по полированным половицам. Рыжик мечтательно вздохнул и покачал рукой Алии, всё ещё доверчиво лежащей в его собственной.

Камилло с той стороны догорающей зимы смотрел на них с охотничьим азартом, и всё ждал, когда же молодёжь прекратит стоять с глупым видом и, наконец, начнёт целоваться.

–Глянь, твой Камилло в засаде сидит, – Алия одними глазами указала на затаившегося за гирляндой воздушных шариков Диксона. Рыжик тихонечко засмеялся:

–О да, это он любит... Он даже порнушку смотрит в тайной надежде на то, что в конце все непременно поженятся...

–Он всё-таки дорог тебе, признай, – повторила Селакес, – не бойся, я не скажу об этом Элен, честное и кирпичное! Чтоб мне рот на всю жизнь зашили, если проболтаюсь.

Рыжик покосился на Алию и после раздумья кивнул.

–Это хорошо, – обрадовалась та, – значит, ты всё-таки умеешь любить, слухи врали... Элен Ливали, когда рассказывала нам с Нарциссой про Антинель, она говорила, что у тебя...

–Нет сердца, – спокойно закончил за неё Рыжик. – И это правда. Я отдал его в жертву – но теперь эта жертва была добровольная, а не потому, что того захотелось командору Садерьеру...

–А кому ты отдал сердце? Девушке? – ляпнула Алия – и вдруг залилась таким непереносимым, таким свекольным румянцем, что едва не загорелась сама подобно масленичному костру. Рыжик уставился на Селакес в некотором изумлённом замешательстве: такого вопроса он от первой принципалки Элен как бы не ожидал. То есть совсем.

–Прости... ладно... увидимся на Перемене... пока! – скороговоркой выпалила вдруг Алия, и бросилась прочь, оставив на асфальте выпавшую из кармана красную перчатку.

–Та-ак... – многозначительно изрёк демонический Диксон с корзинкой яиц наперевес, тенью вырастая за левым плечом у Рыжика. – Ты знаешь, мой юный падаван, если ты будешь и дальше производить столь же сокрушающие успехи на личном фронте, мне придётся самому искать себе невестку! И не кричи потом, что тебя не предупреждали.

–Да это по делу, – попытался улизнуть Рыжик, но прозвучало это настолько фальшиво и лицемерно, что он сам себе не поверил.

–Ладно, Масленица заканчивается; зиму, она же Лунтик, она же Тимошенко, единая в трёх лицах, благополучно сожгли; солнце садится, холодает. Пора в магазин за вкусняшками и домой печь оладушки... – предпринял он ещё одну попытку. На оладушки Диксон клюнул и пошёл к своему «Паккарду», торжественно выставив перед собой корзинку с яйцами. Рыжик потёр лоб и покачал головой с выражением «С ума сойти, что у меня за жизнь такая?», потом подобрал перчатку Алии и сунул её в карман. Народ потихоньку расползался по домам. Уставшая тамада смывала румяна из бутылки с водой, открывая серое, осунувшееся лицо; праздник линял в будни.

Ветер шевелил остывающую золу, в которой лежал не догоревший кусочек светлой льняной косы. Рыжик вздрогнул и поднял воротник пальто – малиновое солнце уже коснулось горизонта краем, и на улице стремительно холодало. Заторопился за Камилло...

Зима и Элен похожи: сколько их ни жги, всё равно возвращаются из пепла и праха.

Впрочем, и я похож... ведь я тоже возвращаюсь. Особенно, когда есть, к кому...

Рыжик догнал Диксона, ухватил его под локоть, и со счастливой улыбкой захлопнул дверь в тёмную кладовку своих прошлых жизней.

====== 26. Канун Перемены ======

–...Диксон, – с печальным вздохом сознался Рыжик где-то посредине следующей недели, застав Камилло за расчёсыванием усов перед уходом на работу. – Диксон, у меня опять неуёмная тяга к перемене декораций и места действия. Я знаю, что тебя в твоей страховой конторе давно держат исключительно потому, что больше никто не рвётся продавать ОСАГО и КАСКО нервным автосипедистам. И что если ты оттуда свалишь, то потом работы в Аннаполисе и его окрестностях не найдёшь никакой. Но может, всё-таки... опять уедем?..

–А как же эти жучки-древоточцы? В смысле, по-прежнему преследующие тебя функционеры из Кирпичного? – Камилло посмотрел в зеркало на стоящего за его левым плечом Рыжика, опять потерявшего где-то выражение лица. А интонации он забывал добавлять в свой голос вообще практически всегда. Диксон уже привык.

–Это не смертельно, – отозвался Рыжик, немного помолчав. – У тебя правый ус кривее вверх, чем левый, поправь.

–Нды? – Камилло критически оттопырил нижнюю губу как-то набок и подправил центровку усов. – После переулка Каховского, после Берёзников и того нападения ты говоришь, что это не смертельно? Садерьер тебе башку открутит и будет прав.

–С тобой или без тебя, Камилло, но я опять уйду, – холодно и невыразительно сказал Рыжик, повернулся и исчез к себе в комнату.

–Что, прямо сейчас? – вспугнуто уронив расчёску, крикнул Диксон в захлопнувшуюся дверь – и не услышал ответа. Впрочем, он преотлично знал, что потащится за Рыжиком, как нитка за иголкой, куда угодно и когда угодно. В конце концов, в качестве альтернативной альтернативы ему всё равно остаются лишь трудо_выебудни с пасьянсом «Косынка», да одинокие вечера...

Потоптавшись в коридоре, Диксон возвестил:

–Со мной пойдёшь! – и, просветлённый, ушёл вкалывать.

Рыжик, поймав три слова в ладонь, сжал пальцы – им было тепло. Пусть Диксон не всегда будет рядом, – потом он устанет быть нитью, останется в ткани этого мира, а Рыжик уйдёт шить дальше, другими нитями, – но пока что они вдвоём. Вдвоём...

Вечером того же дня, возвращаясь домой и разгоняя протестующе чихающий «Паккард» до ста миль в час, Камилло почти ожидал обнаружить пустую квартиру со следами поспешных сборов в дорогу. Он знал, насколько неумолима жажда странствий Рыжика, как жжёт ему руку золотой компас – и боялся лишь, что не догонит ускользающего в переплетения дорог найдёныша так, как успел один раз догнать на пути в Некоуз.

Но нет: в синих весенних сумерках, над ветвями клёна, тепло светились два окна кухни с разными шторками, парчовой и ситцевой. Камилло улыбнулся, когда ромашковая занавеска отодвинулась и за стеклом появилась тёмная фигурка Рыжика со стаканом в руке – Диксон любил, когда его встречали. К подъезду Рыжик, правда, не вышел, зато ждал Камилло между первым и вторым этажами с холодно мерцающим телефоном в руке.

–Лампочки кто-то сожрал, – пожаловался он, ведя Диксона наверх и освещая ступеньки, из-за чего походил на Данко из старой сказки. – То есть не просто выкрутил и выкрал, а именно что сожрал. Вместе с плафонами и цоколями. Кое-где даже извёстку вокруг них повыкусывал. В чём наблюдаю аналогию с нашей вешалкой для полотенец и прокисшим вареньем...

–Хуясе... – Камилло, смекнув, что вылупившееся из Некоузского яйца всеядное создание шарится где-то в подъезде, резво прибавил ходу, и на свой шестой этаж впорхнул буквально ласточкой.

–Мы завтра идём на Перемену, так вот у меня к тебе будет огромная просьба, – Рыжик запер дверь и помог Диксону вытряхнуться из пальто, – такая прямо огромная-преогромная просьба: не подбирать по всему Некоузью всякую дребедень и не тащить её к нам в дом!

–Это просто мои природные склонности дилегтора, – Камилло сделал умное лицо, – ну, как у Пеппи Длинныйчулок...

–Тогда я тебя, в таком случае, буду звать Диксон Подберияичко...

–Только попробуй! – Камилло кинул своим шарфом в убегающего Рыжика и попал по спине. Рыжик зловредно захихикал и утащил шарф на кухню. Сказал оттуда:

–Просьба к посетителям пищеблока: мыть руки перед и зад, а также воздержаться от диких криков пещерного ужаса при виде сегодняшнего ужина. Это традиционный в канун Перемены ужин, его сейчас подают практически на каждой кухне Некоузья...

Жутко заинтригованный Камилло быстренько ополоснул лапки и, даже не сняв рабочего офисного костюма с галстуком, ринулся на кухню. И всё-таки издал тот самый пещерный крик.

На большом блюде посреди стола лежал огромный жареный ёжик с наколотыми на иголки пятью разными фруктами: абрикосом, апельсином, странным плодом, похожим на ярко-розовую сливу, гроздью черного винограда и россыпью клюквы. Рядом имелась ваза ослепительно белых яблок, которую венчало одно надкусанное, ярко-алое настолько, что красной была даже мякоть. В двух невесть откуда появившихся в Диксоновой кухне медных пиалах курилась дымом коричневая жидкость с плававшими в ней оранжевыми цветками. Рядом в ведёрке со льдом торчала бутылка шампанского. Белого. Как яблоки.

–Перемена, Камилло, – сказал Рыжик строго, стоя на фоне парчовой шторы с орхидеями,

–Твоя Перемена должна осуществиться окончательно и согласно всем принятым ритуалам. Ты принимаешь свою Перемену, Камилло Диксон? Ты принимаешь её всей душой?

Камилло неожиданно заробел под взглядом как никогда серьёзных, даже суровых чёрных глаз. Рыжик, скрестив руки на груди, спокойно ожидал ответа. Этим вечером он надел свою лучшую чёрную блузу с высоким воротничком-стойкой и украсил её у горла двумя цветками: оранжевым, как те, что плавали в пиалах, и мерцающим серым, с узкими тонкими лепестками.

С трудом оторвавшись от ботанического аспекта, Диксон встряхнул головой и слегка охрипшим от волнения голосом сказал:

–Да, я, Камилло Диксон, принимаю свою Перемену с пониманием и радостью. И я принимаю её от тебя, Рыжик.

–Да будет так! – он взял из вазы алое надкусанное яблоко и протянул его Камилло на ладони.

–Прими в этот вечер в свою душу часть меня, как я приму часть тебя, Камилло Диксон. Пусть первый луч завтрашнего рассвета, встреченного рядом, соединит нас узами, как он тысячи лет во всех мирах соединяет ночь с днём...

–Э... спасибо... мне нужно ещё что-то сказать? – уже сквозь яблоко тревожно осведомился Диксон, с наслаждением вгрызаясь в красную мякоть. Сок тёк у него по усам, от аромата сильно закружилась голова – вкуснее этого яблока он не ел ничего с самого детства, когда ребёнком играл в саду своего деда. Рыжик, глядя на поедающего яблоко Камилло, слегка поморщился, передёрнув плечами, и объяснил Диксону:

–Ты должен откусить от белого яблока и дать его мне с теми же словами. Сразу говорю, от себя очень неприятно откусывать, но ты уж постарайся ради меня...

–Ладно, – несколько растерялся Диксон, взял показавшееся ему самым привлекательным яблоко и бестрепетно вонзил в него зубы. С первой каплей прозрачного сока его сердце резко вздрогнуло и обморочно зависло в тишине, а внутри рухнула плотина самой личности Камилло Диксона: всё, что было им, рванулось вдруг наружу, стремительно, безвозвратно, не удержать... В состоянии, близком к первой минуте посмертия, Камилло отнял руку с яблоком от губ и увидел, что оно стало жёлтым, как сердцевина ромашки, с сочащейся нектаром янтарной мякотью. Он протянул его Рыжику, эхом повторив прозвучавшие недавно слова...

–Благодарю тебя, – Рыжик опустил ресницы, чуть помедлил и вцепился в жёлтое яблоко, едва ли не в мгновение обглодав его до огрызка – и заодно обглодав с Диксона душу до самых костей. Это было одновременно неприятно и волнующе – ведь мякоть мыслей Камилло таяла сейчас на губах Рыжика, его единственного Рыжика, от которого он уже вкусил алой грешной сладости, запретного рая всемогущества и терпкой боли всех прошлых потерь...

Камилло чуть поморщился и передёрнул плечами, как Рыжик пару минут назад. Улыбнулся ему, благодаря за странный, восхитительный ритуал Перемены.

–Ты молодец, Камилло, – серьёзно сказал Рыжик, глядя ему в глаза: серо-голубое вешнее небо апреля. – Сразу смог... а я, пока тебя ждал, своё яблоко раз семь пытался надкусить, и не мог... Только когда увидел, как ты приехал, вылез из «Паккарда» и стоишь, смотришь на наши окна – тогда всё-таки решился...

–Я просто не знал, что меня ждёт, – улыбнулся Диксон в ответ.

–Я... я тоже точно не знал. Я ещё ни с кем... не менялся душами, – шёпотом признался Рыжик, несколько нервно поправляя цветки на воротнике и пряча лицо во внезапном смущении. – Ну... что? Садимся ужинать?

–Нам полагается кушать ёжика? – подозрительно ощерился Камилло, пристраивая попу на табуретке. – Ты его в чём пёк, в плите или на костерке в мусорном баке, где бомжи греются?

–Это не ёжик, – обиделся за своё жаркое Рыжик, любовно подправляя торчащие из ушей у главного блюда вечера пучки какой-то зелени. – Это меркатор, и есть мы его не будем. Он ведь живой! А ты таки варвар, Камилло.

–Живой?! – Диксон едва не опрокинулся вместе с табуреткой, уставясь на игольчатое бурое нечто, источавшее запашок наподобие работающей нефтяной вышки. – Да ещё и меркатор?

–Ну да. Их так из-за меркаторских карт назвали. Они умеют силовые линии вынюхивать и бегать по ним между мирами. Ещё понимают, когда их просишь куда-нибудь тебя вывести. Меня тогда из Кирпичного прошлой весной именно вот это чудо спасло. Показало дорогу из Некоуза сюда... Сам бы я ни в жизнь не выбрался.

–Круто! – Диксон посмотрел на ёжика-навигатора с восторгом. Рыжик тем временем оторвал от своей блузы верхнюю пуговку, старательно покатал меж ладоней и жестом велел Камилло проделать то же самое. Одуревая от интереса, Диксон послушно выдернул из белой офисной рубашки верхнюю пуговку и потряс её в кулаке. Потом одновременно с Рыжиком положил перед носом у неподвижно возлежащего на блюде меркатора.

–Куда дорога нам ляжет, скажи? Куда нас заведёт Перемена? – с волнением спросил Рыжик, склонившись над столом. Ёжик неожиданно с присвистом втянул в себя воздух и поднялся на четырёх коротких лапках. Повернулся вокруг своей оси, чихнул на пуговки, и с его иголок свалилась в подставленную Рыжикову ладонь та самая неопределённая розовая сливка.

–Истинный Полдень, – изумлённо прошептал Рыжик, потом вдруг радостно взвизгнул, схватил меркатора под живот и ссадил на пол, к заранее поставленному у рукомойника блюдцу с молоком.

Ёжик с энтузиазмом залакал, довольно пофыркивая, а Рыжик разделил фрукт на две части. Одну он протянул Диксону, вторую запихнул в рот, и сквозь неё объяснил:

–Фрукты символизируют стороны света. Абрикос – Восток, апельсин – Юг, виноград – Запад, клюква – Север. Но я тогда услышал от Ленточки, что у них в трамвайном депо ещё принято класть личи или райское яблочко – символ Истинного Полудня, между югом и востоком. Что меркатор стряхнёт, туда и приведёт Перемена... нам выпал Истинный Полдень, странно, но очень здорово. Просто не верится. Ладно, давай таки есть. На предпраздничный ужин подают обычно кашу из волчаток, это такие то ли грибы, то ли ягоды, они на телеграфных столбах растут, и котлетки из рыбальщиков. Но за неимением оных мы едим тыквенную кашу и куриные котлетки. Я и так еле меркатора раздобыл, все Пустыри облазил...

Следующие полчаса Рыжик и Камилло воздавали должное ужину, а меркатор, долакав своё молочко, улёгся в пустое блюдечко и, судя по всему, опять уснул.

–Ну что, – аккуратистски убрав со стола, сказал Рыжик, вставая за левым плечом Диксона – так, что чёрный шёлк блузы коснулся Камилловой выбритой щеки, – переходим к завершению ритуала. Эта часть Перемены самая жуткая и при этом самая интересная... Готов?

–Для тебя я ко всему всегда готов. К труду, обороне, сплетням и сладкому ничегонеделанию, – откозырял ему Диксон двумя пальцами. Странно усмехнувшись – или скривившись?.. – Рыжик подхватил со стола ведёрко со льдом и белым шампанским, жестом велел Камилло взять пиалы и направился в прихожую, к большому зеркалу.

Ведёрко было пристроено на этажерку к телефону. Диксон протянул Рыжику изящную, со странной чеканкой, медную чашу, и с удивлением понял, что у Рыжика сильно дрожат руки.

–Сейчас, Камилло, – судорожно вздохнув, каким-то абсолютно картонным, наигранно весёлым голосом сказал Рыжик, вцепившись в свою пиалу, – сейчас у нас будет Перемена в стиле рекламы чая для похудания. С картинками типа «до» и «после». Мы навсегда забудем себя прежних и навсегда запомним себя новых. Скажи мне, истинно ли ты желаешь этого?

У Диксона озноб прошёл по коже, но он храбро ответил «да!».

–Тогда так... – Рыжик обмакнул в коричневое варево палец и начал писать на зеркале своё настоящее имя – странную вязь рун, древних и ужасающих. Чуть помедлив, Камилло вывел рядом «Камилло Александр Диксон» и критично уставился на подозрительно загибавшуюся книзу кривую надпись.

–Началось, – Рыжик схватил Камилло за руку и впился в неё ногтями с такой силой, что Диксон еле слышно ойкнул. Пару секунд ничего не происходило; потом их имена начали как бы проваливаться и тонуть внутри зеркала – и тогда в нём отразились те, кем они были на самом деле...

Камилло в ужасе уставился на себя самого оцепеневшим взглядом кукушки из ходиков: там, в зеркале, обнаружился его прежний внутренний Диксон. Тот, ещё не прошитый-простроченный по швам, сено-солома, не перетянутый крепкими нитками дорог, не познавший стальной иглы. Вздорно и брезгливо скрививший рот старикан. Не мухнявый и дерюжно-шерстяной, а намертво закованный в ржавые латы собственной принципиальности, напяливший дорогой костюм жирно лоснящегося эгоизма. «Фу-у!» – подумал про этого типчика Камилло, и на его лице отразилась брезгливая гримаса зеркального Диксона.

–Ты форменный псих, Камилло, – сказал тот, из зеркала. – Гляньте только, кого он приволок в свой дом с улицы, с кем он связался, кому он наивно верит! Открой глаза, дурачок. Ты всю свою жизнь вёл себя, как полная тютя, так хоть сейчас возьми себя в руки, чучело драное... Как тебе только не противно якшаться с этой тварью, что стоит за твоей спиной?

Диксон против своей воли глянул вбок, скосив глаза на отражение Рыжика – и вскрикнул, попытавшись инстинктивно отшарахнуться в сторону. Рядом с ним, там, в перевёрнутом мире, стояло презрительно сощурившееся создание, жуткое и прекрасное, а Рыжик, окаменев, молча таращился на него снизу вверх с видом одновременно жалким и заносчивым. Воздух между двумя парами одинаковых чёрных глаз нагрелся и потрескивал от силы невысказанных слов.

–Та-ак, – в конце концов, изрекло отражение Рыжика, опираясь на раму зеркала, и свысока оглядело прихожую Камилловой квартирки, чертя у своих ног кончиком холодно мерцавшей шпаги. Оба Диксона в этот момент смотрели на него с одинаковым выражением лиц: смесь отвращения и ненависти. Почти ничего человеческого не было в этом существе: фарфоровое лицо, застывшее и равнодушное, огненные локоны – не волосы, а свившиеся в затейливую причёску змейки с медной чешуёй, чёрный шёлк одежд, и столь же чёрные крылья за спиной – ни единого белого пёрышка, ни единого блика света в бездонных антрацитовых глазах...

Чуть качнув гордо поднятой головой, отражение проронило:

–Ну, мы и докатились... Живём обычной человеческой жизнью, и изображаем непонятно для кого отвратительную сладкую невинность... Как же ты до сих пор не удушил сам себя за эту постоянную ложь? Как ты до сих пор не убил это жалкое создание по имени Камилло, что смеет смотреть на тебя с отвращением? Что смеет называть тебя...

–Да! Неважно, как меня звали раньше – а Камилло зовёт меня Рыжик! – с отчаянной злостью закричал он на своё отражение, холодно глядящее на него сверху вниз из зеркала. – Диксон, не слушай их, пей наперстянку – давай навсегда забудем... этих!

Рыжик поднёс к губам медную пиалу, дрожа и обжигаясь, зажмурился и сделал первый глоток. Камилло, оторвавшись, наконец, от созерцания неприятных сторон своей личности, тоже отхлебнул из чаши, не отказав себе в удовольствии показать напоследок язык возмущенно вскинувшемуся прошлому Диксону. Наперстянка оказалась горьковатой и пряной, как сама свобода. Ароматы полевых трав, блаженный бальзам для уставшей помнить души, спасительная темнота...

Камилло поймал губами последнюю каплю, и медная пиала, выпав из руки, почти одновременно с Рыжиковой брякнула об пол.

–Долой милорда, который презирал всех без исключения людей и не верил никому, – тихо прошептал Рыжик в опустевшее зеркало, – долой высокомерное чудовище, истерзанное своим собственным одиночеством, долой Норда и все его вопросы без ответов, – долой!

–Долой завязшего в тухлом благополучии моллюска, – подхватил Камилло радостно, – долой тупой офисный планктон, скучного пачкуна и ретрограда, боящегося малейшего дуновения свежего ветерка, запершегося от мира в четырёх стенах!

–Смотрим, что получилось после курса питья похудательного чая? – весело осведомился Рыжик, подмигивая одним глазом.

–Призы в студию, – громко потребовал Камилло и похлопал в ладоши. Продолжая радостно ухмыляться, Рыжик красивым жестом выдернул бутылку шампанского из ведёрка со льдом, поймал за горлышко, крутнул в пальцах и, встряхнув, выбил от бедра деревянную пробку.

Тыдыщь! От грохота вздрогнули капитальные стены в четыре кирпича, завыли во дворе сигнализации на машинах и свалилась с крюка люстра в Камилловой комнате. Пенящаяся серебристо-белая жидкость окатила зеркало и живописными соплями повисла на вешалке с одеждой и окрестных обоях. Еле увернувшись от фонтанирующего шампанского, Камилло подхватил с пола пиалы, подставил их под горлышко бутылки, наполняя до краёв. Рыжик меж тем круглыми буквами с завитушками выводил на мерцающей пене своё нынешнее имя. Диксон задумчиво почесал лысину краем одной из пиал, потом подписал рядом «Мухнявый Камилло».

Белые брызги растворились, как до этого отвар наперстянки, и в зеркале стало видно...

–Обалдеть просто, – прошептал Камилло, расплываясь в улыбке. В зеркале мальчишка в рваных джинсах и белой рубашке, с загорелым облупленным носом и серо-голубыми глазами, энергично дул на целый букет одуванчиков, так, что мягкий пух летел во все стороны и застревал в его густых янтарно-русых волосах...

–Да уж, обалдеть, – тоже шёпотом согласился Рыжик. – Эй ты, крестьянский ребёнок, дитя американской глубинки! Дуй в другую сторону, я не хочу жевать этот дурацкий пух...

Его отражение, выглядящее теперь чуть постарше оригинала, помахало на веселящегося Камилло краем своего строгого френча. Шпага висела у него на перевязи через плечо, и хотя румянца на фарфоровых щеках так и не появилось, с лица сошло отталкивающее выражение полного равнодушия, а одно крыло сделалось белым, словно яблоневый цвет.

Юный Диксон в ответ только захихикал, нечаянно проглотив несколько серебристых пушинок.

–Я кому сказал, не дуй!! – золотисто-рыжие волосы милорда взметнулись над плечами двумя всполохами пламени – медные змейки наперегонки ловили зубами одуванчиковый пух, словно мошкару. Мальчишка Камилло некоторое время с интересом разглядывал эту живую причёсочку, потом неожиданно расплылся в хитрой ухмылке, порылся в кармане выцветших джинсов – и кинул змейкам ириску-тянучку... Через полминуты милорд с возмущённым воплем скрылся куда-то за рамку зеркала – распутывать свою склеившуюся причёску...

–Чучело ты, вне зависимости от возраста, – с теплотой откомментировал эту сценку Рыжик и дружески пихнул Диксона плечом. – Ну что, давай за настоящих нас!

Они со звоном чокнулись пиалами и одновременно отхлебнули лёгкого и прохладного, как ранее утро, белого шампанского. Их отражения в зеркале вновь стали обычно-привычными, но Диксону теперь не нужно было смотреться в зеркало, чтобы ощутить настоящего Камилло – мальчишку из вечного лета, где варят вино из одуванчиков и собирают белые яблоки... Рыжик задумчиво улыбался, опустив ресницы.

–Шампанское из серебрянки, ртутного цветка... Она цветёт лишь раз в год, в день Перемены, по берегам ртутных озёр Некоуза. Наперстянка и серебрянка – забвение и память. Узы Некоуза, Камилло, они древнее и глубже, чем может себе представить Элен. Никакие её ухищрения не идут в сравнение с глубинной магией этих ритуалов... Принципалки из Кирпичного пеняют мне, что я отказываюсь от власти, что даёт лёгкое электричество – глупенькие девочки, в нас самих, без всех этих техники-механики, живёт величайшая сила... Мне не хватает слов, чтобы описать её, но ты знаешь, Камилло, каково её могущество. Ты чувствовал – тогда, в Берёзниках...

–То, что делает Элен – это не настоящие узы, – отозвался Диксон. – Её власть – цепи, оковы, несвобода, верёвки и колючая проволока. А истинные узы – скорее, связь... даже вязь – красивая, кружевная вязь общностей. М-м, и что я только несу? Это шампанское здорово ударяет в голову.

–Всё ты правильно говоришь... ты настоящая ведьма из Некоузья, Диксон, раз способен так глубоко чувствовать узы. Вот не видел бы тебя в зеркало – не поверил бы, что ты не ведьма из клана Руты Скади. А что до шампанского... то всё равно завтра праздник, – Рыжик налил им ещё по пиале. Они устроились прямо на полу Камилловой комнаты, накидав на него подушек и устроив некую вариацию на тему арабского дивана. Вновь пригубили шипучего белого вина из ртутных цветов. Припадок гениальности у Диксона уже прошёл, и теперь, потягивая светлое шампанское, он просто наслаждался вечером, молчанием и обществом Рыжика – ведь настоящий друг, это тот, с которым всегда есть, о чём помолчать...

_*

–Ты-ы куда собралси? – разбуженный тараканьим шуршанием в коридоре, Рыжик высунул лохматую голову из своей комнаты и застукал Диксона за суетливым натягиванием ботинок.

–Мне отчёт надо сдать. А то не дадут уволиться по-человечески, – пропыхтел Камилло, завязывая шнурки со страстью Лаокоона, борющегося со змеями. – Не хотел тебя будить.

–Когда домой вернёшься? Впрочем, неважно. В общем, слушай сюда, белый воротничок: если я не увижу твою усатую физиономию вот на этом месте ровно в два часа дня…

–Увидишь. Даже раньше увидишь, я сегодня до полудня. Кстати, как встанешь, купи кефир, а то я весь выхлебал в приступе сушняка. Ну, всё, не скучай! – Камилло вероломно улизнул за дверь, не слушая воплей на тему «Не мог рассольчика попить, прорва, тащись вот теперь за этим холерным кефиром через три квартала по параболе!».

Сбежав по ступенькам с шестого этажа, Диксон с радостной ухмылкой плюхнулся в свой «Паккард», и только после этого обнаружил, что у него имеется пассажир. А вернее, пассажирка.

–Доброе утро, Камилло, – сказала глава интерната в Кирпичном Элен Ливали. И, посмотрев на себя в ветровое зеркальце, сосредоточенно подправила мизинцем размазавшуюся в уголке губ розовую помаду. Диксон обратился в памятник самому себе, не донеся руки с ключом до замка зажигания.

–Ой, да не надо так на меня смотреть, ну что вам может сделать очаровательная женщина, ха-ха-ха! Ну, езжайте же, мне сегодня по пути с вами, господин Диксон. Не будем впустую терять драгоценные тик-так минутки. Время – деньги, слышали поговорку?

Сделав паузу, Элен взглянула на Камилло, по-прежнему играющего с самим собой в «Замри!», тяжело вздохнула, взяла Диксона за запястье и сама воткнула ключ в замок. Повернула его, оживив мотор старенького «Паккарда» – чихнув, тот вздрогнул и завёлся, и одновременно со своим авто от прикосновения маленькой руки Ливали вздрогнул и сам Камилло. Сердито, словно трамвайного паука, случайно упавшего на манжету, стряхнул со своего запястья пальцы Элен. Демонстративно открыл окно: в салоне сладко пахло ландышами. Элен погрозила ему тюбиком с помадой, сдвинув светлые бровки:

–Ах, Диксон, не будьте таким букой! То нападение было просто ошибкой исполнителей, их просили поговорить, но никак не применять силу… Что поделать? Не дуться же теперь на весь Некоуз, словно вомпа на солончак! Так зачем я, собственно, заглянула? Девичья память, девичья память… Эмм…

Ливали постучала себя тюбиком помады по лбу. Наблюдавший за ней Камилло всё-таки отжал сцепление и стронул «Паккард» с места: он не считал практичным опаздывать на работу из-за Некоузской комендантши.

–Я тоже не знаю, что вы тут позабыли, и потому не постесняюсь ссадить вас в сугроб на ближайшем светофоре, – непримиримо сказал Диксон полезшей к магнитоле Элен и шлёпнул её по руке. – Не трогайте тут ничего! Потом со скипидаром и хлором отмывать…

–Зря вы на меня злитесь, мухняша, – Элен игриво толкнула Диксона плечом, отчего тот едва не въехал в столб. – Сегодня праздник Перемены, в него нельзя ссориться и враждовать, а то медные червячки скушают. Хрум – и нету Камиллочки. Примета такая. Если не верите, спросите вашего драгоценного Норда, он вам всё расскажет…

–Короче, Склифосовский! – не вынес Диксон бесконечной Элениной болтовни. Он и с первой женой развёлся, потому что она была блондинко.

–Я вам припасла одну вещицу на Перемену. К сожалению, я не смогу присутствовать лично на Озёрах, где пройдёт ритуал открытия вод и начала весны в Некоузье, – дела, ах, дела! Поэтому я предлагаю поменяться прямо сейчас. Мой подарок я поменяю на любую безделушку, что вы сами захотите мне отдать. А, Камилло?

Диксон припарковал «Паккард» у офисного здания, где работал. Убедился, что у него есть ещё четверть часа, и обернулся к Элен, взиравшей на него кротким голубиным взглядом.

–Ну и что вы там припасли? Учтите, яйца я не беру…

–Ах, нет, – засмеялась Элен и достала из кармана белой пушистой шубки круглую коробочку с выгравированной на крышке изящной ящеркой.

–Это всего лишь ключ. Смотрите, – её перламутровый ноготок легко поддел угол крышки, и на бархатной подушечке блеснул тонкий, узкий, похожий на рыбёшку серебряный ключ с ушком в форме сердечка. Камилло невольно качнулся вперёд, примагниченный изящной простотой этой вещицы – но створки коробочки тут же защёлкнулись прямо перед его носом. Элен улыбнулась, склонив голову с уложенной в корону льняной косой.

–Нравится? Меняемся?

–А что он открывает? – спросил Диксон, непроизвольно косясь на коробочку.

–Сама не знаю, честно говоря, – Элен, забавляясь, опять откинула крышку, наполнив салон авто серебристыми бликами, словно снаружи падал искристый новогодний снег. – Я его нашла на связке, но он не подходит ни к одной двери. По-моему, он у меня так давно, что уже исчез тот замок, что можно было открыть этим ключом. Вот я и подумала: поменяю-ка этот ключик моему мухняше Камилло из Фабричного квартала на какую-нибудь милую безделицу… будет у меня сувенир из другого мира. Ну так?..

–Давайте меняться, – выпалил Диксон и задумался над тем, какую бы такую хрень сплавить дорогой Эленочке, пока предоставляется такая шикарная возможность. Жаль, что он только на прошлой неделе решил устроить уборку в салоне «Паккарда» и повыкинул из бардачка тонны всяческой непонятной дребедени. Сейчас бы все эти штуковины очень ему пригодились…