Текст книги "Non Cursum Perficio (СИ)"

Автор книги: Heart of Glass

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 48 страниц)

–Затем, среброглазая тварь, чтобы спасти свой – наш! – мир, – ведьма сощурила свои тёмные, с радужной плёнкой, глаза. Малюсенькие колокольчики на цепочках у её левого бедра согласно зазвякали на разные голоса, неприятно напомнив звон едущего трамвая. – Потому что безумная северянка-пряха обманула нас всех, наивных толкователей кофейных испитков!

Ведьма оскалилась и сильно тренькнула тетивой своего лука, едва её не порвав. Леди Джанне грызла губы, кропя ртутью мягкий спелый снег. Озёра кутались в тёмный саван близкой ночи, но не было ничьей власти вновь разжечь яркие лампы – хозяйка Депо, поверженная и раздавленная, уже не видела в том смысла. Она играла, играла в «А ну-ка, отними», и немного мстила, и немного воевала, и ёрничала, и пела новую весну… а сейчас из неё выдернули её любимую Иглу, и леди Джанне поперхнулась и умолкла, как граммофонная пластинка. Остались лишь тихий шорох да слепая сила инерции; повинуясь ей, Ртутная Дева выдохнула очередное бессвязное восклицание, обращённое к ведьме – кажется, это было её имя, Лара.

Ведьма подошла чуть ближе, наклонившись к полуобезумевшей, зарёванной, ставшей похожей на брошенную девчонку леди Джанне, и цокнула языком с некоторым сочувственным изумлением. Словно не ожидала такой реакции.

–Как же тебя зацепило, если так рвётся на лоскуты твоя пришитая к телу душа... а всё из-за... этого, – ведьма брезгливо махнула на пронзённого стрелой Рыжика, мёртво и немигающе уставившегося куда-то в снежное небо, еле подсвеченное далёким сиянием шахт Никельного завода.

–Пора бы тебе выйти из своего вечного детства, вздорная Ртутная девчонка, и не сожалеть о сломанных игрушках... особенно таких опасных игрушках. Зачем это пришло сюда, и чем оно здесь вообще занимается? Воскрешает мёртвых, закопанных белокурой дурой, да и другими, ещё более неспособными к мышлению женщинами? Никто здесь, на Озёрах, – Лара возвысила голос; её тёмные глаза переливались радужными пятнами, и от этого текучего взгляда начинала кружиться голова – несмотря на то, что никто, кроме леди Джанне, не мог посмотреть ведьме в глаза.

–Никто во всём Некоузье не задумывался о том, что станет с нашей землёй, если на неё наложить эти швы без анестезии? Всё, что питает нас, всё, что породило нас, таких разных – вас, трамвайщиц, нас, ведьм, и пауков, и ворон, и медных червей – оно едва не погибло, старательно зашитое поперёк горла этой рыжей тварью... И благодарите мою стрелу за то, что над Некоузьем больше не занесена беспощадная сталь, готовая изуродовать наши земли швами! Благодарите!!

Последнее слово Лара хрипло каркнула, стиснув пальцы на луке и встряхнув нечёсаной гривой смоляных волос – и в унисон с ней каркнула большая чёрная ворона, опустившаяся на плечо ведьмы из брюхатых мёртвой зимой тёмных туч.

«Близится буран, – почему-то подумала леди Джанне, вяло и как-то безвольно. Ветер закрутил снежные смерчики вокруг её туфелек и зазвякал колокольчиками на платье Лары. – Вот вам и новая весна...».

Ещё один глоток тишины – последний. До дна.

–Девчонки, я не поняла, – прозвякала неожиданно Ленточка с весёлым изумлением, вскинув голову, и смятые алые маки в её причёске почти ощутимо налились тёмным пламенем, словно разворошенные тлеющие угли. – Девчонки, это что же – на Озёрах и впрямь нарисовалась живая ведьма, а леди Джанне унижается перед ней, роняя ртуть на снег, а?..

Тонкие пальчики с алым лаком на ноготках, до того впивавшиеся в чёрный шёлк, разжались. Ноздри Ленточки хищно дрогнули, уловив исходящий от Лары вязкий, тягучий запах ведьминой топи. Миг, и девушка единственным точным броском очутилась перед едва успевшей вскинуть лук Колклазур. С такой силой вырвала из руки ведьмы стрелу, нацеленную себе в сердце, что на белую марлю брызнула кровь с распоротой оперением ладони Лары. Чуть запоздавшая Тамсин с молчаливым ожесточением сдёрнула колчан со стрелами с плеча ведьмы, не обращая внимания на истошно орущую ворону, рвавшую ей руки и лицо острым, загнутым как консервный нож клювом.

Толкнув Ленточку так, что девушка задохнулась и сложилась пополам белым лоскутком ткани, Колклазур дёрнулась к своей сосновой ветви, лежавшей рядом в снегу – но обнаружила, что её прижимает серебряная туфелька леди Джанне. Жуткий оскал исковеркал лунные черты, в блестящих глазах была отчаянная пустота – опаснее любой ненависти, разрушительнее любого безумия.

–Порвите. Эту. Дрянь, – прошептала Ртутная Дева еле слышно. Но её услышали, и Лара Колклазур поняла, что несмотря на все законы неба и свободы, по которым жили ведьмы, она умрёт здесь. На земле. От рук этих белёсых, безглазых существ с тряпичными, лишёнными крыльев душами. Глупых, таких глупых существ, которых глава западного клана пыталась спасти, презрев вековую рознь...

Трамвайщицы не успели – Лара, оскалившись, схватила свою ворону-душу. Сжала её в руках, ломая хрупкие птичьи кости, сминая чёрные перья в комок. Радужные глаза заволокло тьмой, и ведьма без единого звука рухнула в снег, уже безразличная к жадным, ненавидящим рукам кружевных девушек, рвущим её тело в клочья. Среди водоворота белой, бледно-розовой и серой марли, шифона и шёлка, где-то в самом зрачке шторма, осталась испуганная Мария, изо всех сил удерживающая Рыжика, прижавшая его к своему платью вечной невесты...

Мёртвые чёрные глаза безучастно смотрели в перетянутое холстом повязки лицо Оркильи. Потом Рыжик, едва шевеля одним уголком губ, тихо приказал:

–Вытащи стрелу. Вытащи стрелу, Мария.

Имя... лишённый выражения, приглушённый, шелестящий голос; запах осенней листвы.

Оркилье пришлось собрать всё своё мужество, чтобы не разжать объятий. И чтобы отодвинуть, отогнать мешающую ей сейчас сосредоточиться болезненную картинку – мгновенную вспышку памяти, с которой были запечатлены последние минуты её потерянной жизни. В фотоальбоме воспоминаний Марии осталась лишь одна эта картинка – остальные оказались вынуты и разбросаны в бурьяне вдоль железнодорожных путей... Они выгорают там под солнцем, линяют под дождями, их с треском и хрустом жуют теперь нефтяные коровы... а какую-то фотографию, может быть, подобрала погонщица печалей Арина Арахис. И теперь бережно разглаживает её на коленях, сидя на своих старых качелях и вглядываясь в монохромные лица… Но от карточек-дней в альбоме остались следы – ощутимое послевкусие. То самое, что сейчас обволакивает сознание, приглашая признать и впустить в себя – голос, аромат, ощущение. Это было невероятно важно – вытащить стрелу. Об этом просил такой близкий, такой любимый голос – и поэтому Мария, стиснув зубы, нащупала одной рукой металлическое, покрывшееся (она знала) вишнёвым льдом острие, торчащее между лопаток. Стараясь не дёрнуть, аккуратно переломила сосновое древко. Минута замешательства...

–Скорее, – попросил Рыжик бесстрастно. Может быть, это была даже не просьба, а констатация факта. Он по-прежнему не моргал, и на ресницах у него сахарно поблёскивали снежинки.

Где-то там, за вихрями из ветра и тряпичных трамвайщиц, топила своё ещё не свершившееся горе в крови истерично хохочущая Ленточка. Там смотрела в пустоту выключенная, с порванными струнами, леди Джанне. Там лежала в снегу, пытаясь уменьшить боль от ран его холодом и мыслями о Камилло, истерзанная Тамсин... А здесь, в зрачке бури, они были вдвоём.

Невеста без памяти и жених без сердца. Мария и Рыжик.

–Я... сейчас, – Мария бережно, аккуратно, палец за пальцем, сомкнула мёртвую хватку на древке – чтобы не соскользнула, даже не дрогнула рука. И тут же без предупреждения дёрнула, в одно движение вырвав тонкую сосновую стрелу – тем вошедшим в кожу и костный мозг точным, скупым жестом опытного хирурга, за который доктора Оркилью так ценили коллеги и пациенты.

Рыжик не издал ни звука, только чуть вздохнул, приоткрыв бледные губы; родинка на верхней казалась засохшей каплей крови...

Такой солёный снег сеется через сито небес.

Всё, что было, когда-нибудь повторяется. Только коснись рукой старого фотоальбома со снимками твоей безжалостной памяти, только открой оббитую алым сафьяном обложку, под которой ждёт старательная хронология revocabile tempus… Было так по-детски наивно думать иначе, стоя возле гранитной плиты с именем из восьми букв и трепеща всем телом от пропитывающего бальзамическим маслом, всепроникающего аромата свежих еловых ветвей у ног. Наивно...

Рыжик улыбнулся ртом-раной, и Мария, не видевшая, но почуявшая, содрогнулась от этой улыбки так, словно из неё самой сейчас выдернули стрелу. Может быть, ту стрелу, что выпустил когда-то давно Амур, случайно заблудившийся в соснах Антинеля?.. Рыжик продолжал смотреть в лицо Марии, и всё, что когда-либо было человеческого, детского, тёплого под его фарфором и шёлком – всё осыпалось теперь мелким инеем, сухими крылышками умерших осенью бабочек, чешуйками светлой краски, увядшими ромашками, на которых никто так и не нагадал любви.

Ненужная пыль... она уносится ветром, чтобы не вернуться, чтобы упасть в чьи-то ждущие ладони и прошептать сказку о золотом компасе и мальчишке Рыжике, что искал счастья – и даже нашёл. Жаль, ненадолго...

Жаль?..

Уже ничего не жаль, потому что некому. Потому что навылет. Потому что нужно закончить шов – а шьющую Иглу не остановит даже смерть. Сталь её не перебить ни ведьминой стреле, ни чему-то ещё... она не чувствует боли и не знает сомнений, Игла Хаоса. Она просто шьёт.

Рыжик коснулся плеча Марии ледяной ладонью, выпрямляясь. Чуть сжал, безмолвно благодаря – все слова замёрзли где-то там в нём, окоченевшими на лету птицами попадав на дно сознания. Ему было странно видеть их, ныне мёртвых, и ещё страннее – тревожить. «Нет, мир не перевернулся... Просто раньше его видело другое существо...» – подумал Рыжик, не в силах моргнуть и стряхнуть иней с ресниц. Сунул кончики пальцев в карман, коснулся холода серебряного ключа – теперь нет времени ждать, времени очень мало, его сжало в тугую пружину неумолимой силой близящегося финала.

Ключик – замок – истина. Рыжик связал, словно в узелковом письме, три эти необходимые вещи, и обернулся, скользнув равнодушным взглядом по мельтешению кружев. Ему не было интересно, какой ураган безумия смешал, сорвав с клумб, эти нежные цветы, зачем закружил их в вальсе смерти, в этой страшной смеси Чайковского и Шопена. Чёрные глаза отразили на миг античную статую, неподвижную и слепую от горя – леди Джанне, но не задержались, продолжая выискивать в сумерках, снеге и бинтах кусочек шоколада и спелого золотистого мёда. Не нашли; холодная ладонь упорхнула с плеча Марии, оборвав дрожь натянутой струны её тела, словно удар ножа. Рыжик шагнул прочь – и Оркилья качнулась следом, бессловесно и отчаянно, не желая выпускать, даже уже лишившись единожды и после позабыв.

–Не надо... Твоё место теперь здесь, Мария, – Рыжик чуть шевельнул заснеженными ресницами. Метель укутала его волосы подобием свадебной фаты, засыпав их огонь сладким белым забвением пепла. – Я... любил тебя.

Его улыбка-рана дрогнула и распалась на осколки, чтобы больше никогда не вернуться и не потревожить. Рыжик тихо коснулся уголка губ Марии ледяными пальцами, и боль ожгла его вместе с последним вздохом – мальчишка умер... Милорд – остался. Остался, чтобы уйти...

Любовь слепа, и её водит за руку Безумие.

Леди Джанне вспомнилась та старая-престарая история, и она подумала: сказки никогда не лгут. И ещё она подумала: говорят, каждый кузнец своего счастья. А я скажу: каждый плотник своего креста. Потом она вошла в ртутное озеро, бросив на берегу свои туфельки и своё Депо, и больше никогда ничего не думала.

Майло, не совсем понимая, что творится в заметаемом снегами стеклянном шаре Депо, тёрся рядом с кругом конечной, тщетно ожидая, когда вновь пустят трамваи. Он хотел домой.

Нотка тревоги за девчонок – не наделали ли глупостей, присматривает ли за ними Шэгги? Нотка авантюрного желания снова ужом-вьюном проскользнуть сквозь созданную Элен брешь в Антинель, поболтать с прикольным дядькой в белом пиджаке и наконец-то наесться.

Выпрашивая вчера печеньки у старикана, он, безусловно, наврал: сюда на Озёра Майло привёз на трамвае кучерявый химик Полли, с которым они крепко сдружились. Майло даже неуверенно думал, засыпая в полной шорохов и теней старой общаге на аллее Прогресса, что был бы рад иметь такого старшего брата. Или отца. Полли ведь был близким другом его мамы, Стефании Пеккала, – а откуда дети берутся, им всем ещё лет пять назад поведала Анияка, проведшая каникулы на Озёрах, у мамы Слады, в Гильдии... Да! Здорово будет, если так и окажется. Потому что Полли классный. Он совсем не боится нефти, много раз бывал на Заднем Дворе, жил в другом мире, умеет обращаться с тяжёлым электричеством так, как обращаются принципалы с узами – и вообще бесстрашный и весёлый. А то дядька-нулевик в белом пиджаке, конечно, авантюрист, но какой-то... с оглядкой. Чересчур осторожный. А молодость не признаёт осторожности, она давно уже записала это качество в «старушечий» раздел и относится к нему брезгливо-пренебрежительно, как к некоему возрастному рудименту, что ли.

Майло длинно вздохнул и посмотрел вдоль рельсов, прикидывая, сколько отсюда топать до ближайшей троллейбусной остановки на Нефтяге. Выпей его кровежорка, что там так долго можно открывать всем этим хихикающим, опасно пахнущим духами и пудрой девицам?! Они там поумирали все, что ли?.. Мальчишка сердито сунул озябшие без перчаток руки в карманы своего белого пальто с позументами. Плюнул на сиротливо торчащую из снега чепелину, не попал, разозлился ещё сильнее и перелез на шпалы. Ветер недовольно толкнул его в плечо, словно желая остановить, и принёс непонятно откуда шелестящий, какой-то заиндевевший шёпот: «Подожди... стой...». Майло нервно оглянулся, чихая от набивающихся в нос снежных хлопьев, и голос опять позвал, уже куда ближе: «Не уходи, подожди, постой...». Мальчишка вроде бы узнал это чуть придушенное пришёптывание, с которым разговаривал Поллин знакомый. Рыжик, вроде бы. Или Норд, они его по-разному называли. С некоторым неудовольствием Майло сделал пару шагов на зовущий его голос – и вздрогнул, когда из круговерти пурги выступила невысокая фигурка Рыжика. Это было иррационально, как удар током от обесточенного провода, и так же страшно и непонятно.

Вчера от Рыжика веяло теплом, пахло корицей, имбирём и яблоками – Майло, узмар, был очень чувствителен к тем запахам, которые рассказывали ему настроения и эмоции людей. Но сейчас от Рыжика не пахло совершенно ничем. Это было жутко.

–Майло, мне нужно в Никель. Мне нужен дневник твоей матери, Стефании Пеккала, – констатировал Рыжик, подойдя поближе и за цепочку вытаскивая серебряный ключик из кармана.

–Это то, на что я согласен обменять этот ключ.

–Эй! – Майло так задохнулся от возмущения, что даже забыл о своём иррациональном страхе.

–Эй, слушай, это же нечестно, и зачем тебе вообще мамин дневник?!

–Чтобы узнать правду о том, как она погибла.

–Как она... – Майло с силой прикусил нижнюю губу, стиснув пальцы в карманах, и с такой ненавистью уставился на Рыжика, что казалось – ещё миг, и этот взгляд, подобно удару кулака, расколет безразличную белизну фарфорового лица напротив. – Я сам тебе скажу, ты, слышишь?! Чтобы ты не совал свой длинный нос в мою – в нашу! – жизнь, кто бы ты ни был! Стефания была ведьмой, но не такой, как все эти вороньи души... она была северянка, отшельница, жившая не с небом, а с людьми. И помогала детям, создала своими силами целый интернат в Изборе, и со всем там управлялась в одиночку, вот так! Только зря, зря, потому что люди оказались куда хуже даже привокзальных ворон... Убили её из-за денег, подлые тввари, когда Стефания возвращалась из мэрии, ей там собрали на... новогодние подарки детям... вот как так можно?! Скажи, как?.. Десять выродков с электрозавода, на одну беззащитную женщину... следили, знали... они ведь специально её выбрали, мою маму... Стешку...

Гневный крик Майло на этих словах угас, осыпался осенней листвой, истончился до прерывистой нити горестного шёпота. Сын ведьмы и сын тьмы стояли друг напротив друга во вьюжном молчании, и белый ветер завивался на них спиралями, словно снежная пряжа на двух тонких веретёнах. Потом Рыжик, едва разомкнув губы, уронил каплей раскалённого свинца одно-единственное слово:

–Ложь.

Майло хотел опять закричать. Лежавшие обычно далеко-далеко на антресолях разума мысли о том, что его одиночество – это не самый лучший сорт свободы (в чём он не уставал убеждать всех в округе и себя самого), внезапно вернулись. Вернулись, безжалостно прожгли непрочный картон мальчишеской самоуверенности и углями рассыпались где-то в груди. Из-за этого Майло сейчас ужасно хотелось кричать, спорить и доказывать... но в какой-то миг перед криком он понял: действительно, ложь. Или только крохотный кусочек правды. Это фарфоровое неживое существо хочет найти её всю, целиком. Только вопрос... а нужно ли это Майло?.. Он сощурил золотисто-карие яркие глаза, сбитый с толку и ошарашенный. Он не знал ответа.

–Поздно задавать вопросы, – откликнулся Рыжик на мысли Майло; его неяркий голос тонул и растворялся в загустевших сумерках. Если бы не слабый свет от высоток Нефтестроя там, куда уходили рельсы, они бы даже не смогли различить друг друга.

–У меня мало времени, Майло. Или ты едешь со мной и отдаёшь мне дневник на время, или я еду в Никель один... – он не закончил фразу, но и так всё было ясно.

–И на чём это ты едешь, интересно? Трамваи не ходят! Как видишь! – огрызнулся Майло, мотнув головой в сторону безжизненно замерших на круге конечной, занесённых снегом вагонов с распахнутыми дверьми.

–«Паккард», – односложно ответил Рыжик, подойдя ещё ближе и взяв Майло за обшлаг белого, заметно истрёпанного рукава. Он почуял в словах мальчишки согласие, а больше его ничего не волновало. Майло зацепился глазами за прилипшее к вишнёвому льду чёрное воронье перо – с оперения ведьминой стрелы – и за бутон из причудливо приоткрытых над раной лепестков рваного шёлка. Так, прицепленный, он и пошёл следом за Рыжиком, не осмеливаясь стряхнуть со своего рукава тонкие белые пальцы. «Поздно задавать вопросы, – крутился у него в голове рефреном смертельный диагноз. – Поздно... поздно... поздно...».

Вдвоём, но не вместе они подошли к сугробу, в котором смутно угадывались клочки знакомой голубизны – точь-в-точь как цвет глаз владельца автомобиля. С тихим неявным звуком Рыжик двумя руками смёл снег с лобового стекла. Майло безынициативно потёр спрятанной в рукаве, чтобы не мёрзла, ладошкой дверные ручки. Большего сейчас, в общем-то, и не требовалось – Рыжик змейкой скользнул в выстуженный салон. Чуть помедлил: Камилло не запирал свою раритетную рухлядь, но утащил с собой ключ зажигания. Плюхнувшийся на соседнее кресло Майло понял его сомнения и кивнул, дыша на озябшие пальцы:

–Да, можно. Мамин ключик много на что годен, не только замочек на дневнике открывать. Я ещё и поэтому так сильно хотел его получить.

Рыжик вытащил из кармана обменянный у Ливали ключ, и аккуратно воткнул в замок зажигания – мягкое серебро, растаяв на миг, идеально вошло в скважину, тут же застыв и приняв её форму. Старенький мотор недовольно чихнул пару раз, «Паккард» вздрогнул всем корпусом, как внезапно разбуженный крупный пёс, и завёлся. Майло потёр локтём заиндевевшее окно и попросил:

–Включи печку, а? Я понимаю, тебе уже всё равно, а я ещё...

Ляпнуть немыслимую бестактность Майло не позволила чья-то решительная рука, рванувшая на себя дверцу возле водительского места. Там, порождением погибшей зимы, стояла решительно сжавшая губы Мария Оркилья, и снегопад лепил на её теле новое белое свадебное платье, а длинные, распущенные чёрные волосы терялись в близкой, стоящей за её плечами ночи.

–Я поеду с вами, – известила она с напором разогнавшегося до предела трамвая с заклинившими тормозами. – Я не хочу оставаться здесь, понятно? Все эти девочки пустые и счастливые, а во мне слишком много осталось жизни, и я еду с вами – обратно. К поездам, воронам и коровам. Пусть они отдадут мне меня. Марию Оркилья. Пусть только попробуют не отдать!!

–Но... – тихо пискнул Майло, отводя взгляд – Оркилья содрала с лица повязку из холста в знак протеста и нежелания смириться с потерей себя. В её жестах всё ещё сквозила скованность и неловкость, что были так явно видны тогда, на закате – но близкое ощущение Рыжика, те его слова и зов памяти требовали от Марии не опускать руки и сражаться. Раздавить туфлей извивающуюся гадину-страх – и идти напролом, не подчиняясь чувству бессилия, тянущему на дно, в сладкий ил забвения.

–Что «но»?! – тут же повернулась к вздрогнувшему Майло Оркилья, сжавшая пальцы на краю дверцы так, что ногти скрипнули о заиндевевшее стекло. – Насколько я понимаю, эта машина – единственный способ убраться из Депо, кроме своих двоих. Кому не нравится ехать со мной – тот вылезает и идёт пешком!!

С пушечным грохотом захлопнув дверь, Мария через секунду нырнула на заднее сиденье, прошелестев рваным кружевом и громко чихнув от скопившейся там за последние полвека пыли. Майло попробовал было возмущённо повзирать на Рыжика, но все его потрясания руками и гневное пыхтение разбились о холодное безразличное пожатие плечами и слова «Пусть едет».

Рыжик отпустил ручник и с полминуты смотрел в снежную круговерть, в которой таяли два луча фар. Стоянку замело, стерев даже их собственные следы, оставленные четверть часа назад. Потом, словно вслепую, прижав ладонь к ветровому стеклу, стронул «Паккард» с места, и повёл его через вязкую плоть снега, взрезая её тупым неудобным скальпелем авто и собственной бритвенно-острой волей. Майло круглыми глазами смотрел перед собой, ощущая, как все они втроём протискиваются сквозь сугробы, и тянет их не древний фыркающий мотор, а целеустремлённость шьющей Иглы. Мария тихо дышала на заднем сиденье, успокоенная своим исчезанием прочь из Депо, а снег всё крал и крал у них ненужные Озёра и всех их обитателей.

====== 36. Господин директор Антинеля ======

...Если вам кто-то скажет, что это замечательно и восхитительно – быть директором Антинеля, не верьте этому чудовищу и бегите от него со всех ног. Бегите, не разбирая направления и не слыша крики «Стой, одумайся!» из-за спины. Бегите, покуда хватит дыхания... это вам говорю я. Тот, кто не убежал, а доверчиво схватил, по своей сорочьей привычке хватать всё блестючее, ключи от ворот Антинеля. И кто сидит теперь в кабинете, где пахнет мёртвыми цветами и сердцами, в чужом кожаном кресле, схватившись за голову и глядя в зыбкое отражение полных паники карих глаз в полированной крышке письменного стола. Подбитое сознание вошло в штопор, оставляя за собой дымный след – и не оставляя надежды выжить.

–...Сао Седар? – в дверь бледным лепестком проскользнула Ирина с чашкой в руке. Я уставился на неё дико: комендант общаги химиков явно светилась от удовольствия, отыскав меня на пяти тысячах квадратных метров Антинельской многоэтажности, что явно было непросто, учитывая всю кривизну моих последних передвижений по территории. Однако появление Ирины меня как-то неожиданно успокоило. На общем фоне её жизни мои проблемы начинали выглядеть не то чтобы надуманно, но уже как-то менее остро. Словно она холодным молоком разбавляла горький-горький, раскалённый кофе мира. Так, что его можно было начинать пить.

–Ирина, я же просил не бродить в одиночку, – укорил я чуть снисходительно и чуть тревожно, беря у Маркес чашку и суя в неё нос. Оттуда пахло крепким Ассамским чаем с барбарисками.

–Это мне? Ох, спасибо. А то я такой дряни в реанимации нахлебался, до сих пор невкусно.

–Вы были в реанимации, Сао? Что-то случилось с флигелем? – встревожилась Ирина, ухватывая бант на своей косе и глядя снизу вверх.

–Всё поправимо, Ирина, – ответил я – и сам поверил в это. Что я смогу найти потеряшку Норда, что освобожусь от уз, что прищучу пробравшуюся в мои владения Элен Ливали... Ну и всё такое прочее, в духе сопливых притч про прутик и веник. И кстати о постулате «Вместе мы сила».

–Ирина, тут на меня столько всего за короткое время свалилось, но я сейчас увидел вас и резко осознал одну важную вещь! – я в ажиотаже едва не выплеснул чай на белёную стену, добавив к безупречному стилю кабинета Норда чисто индусской самобытности. – Не сразу у меня эти кусочки в голове совместились, а жаль! Я бы и ей тоже сказал!! Вот было бы радости вам обеим в нынешние смутные времена...

–Нам обеим?.. – по лицу Ирины пробежали лёгкие тени, словно от облаков на воде. Она коснулась губ пальцем, задумавшись на миг, а потом тихо-тихо, едва слышно прошептала, – Марика… здесь?

–Да, здесь, в Антинеле. Она как раз там, во флигеле, у инфекционщиков. Как-то пробралась сюда под видом иммунолога, и ведёт герилью с нашим общим врагом, Элен Ливали, – просветил я и, могу поспорить, морда у меня была довольная-предовольная. Обожаю приносить людям хорошие новости и смотреть, как они расцветают и светлеют лицом. Ирина же была так сражена свалившимся на неё счастьем, что попыталась усесться прямо на ковёр, всё так же держа свой бантик и робко, неверяще улыбаясь. Я вовремя поймал комендантшу в полуметре от пола и переместил на диван, посидеть – отдышаться.

–Марика... – лицо Ирины начало понемногу окрашиваться жизнью, словно волшебные бумажные цветы. У меня в детстве были такие. Бледные и невыразительные в туго стянутых бутонах, они оживали, распускаясь в чаше с тёплой водой. Странная аналогия, но при взгляде на зарумянившееся личико, на капли света, дрожащие в светло-голубых глазищах, у меня в памяти начали стремительно разворачиваться тюльпаны, примулы, ирисы и какие-то ещё весенние растения, бережно вынутые из бесцветного небытия моей рукой.

В кабинете Норда как-то на редкость весело и оттого кощунственно пахло барбарисками. Этот запах был странен, словно красный лоскут-заплатка на чёрной шёлковой блузе. Но я точно знал, что иных запахов здесь уже не будет...

Ирина меж тем похлопала себя ладошкой по лбу, словно стараясь что-то вспомнить, и встала:

–Сао, может быть, вы согласитесь пойти со мной к Марике? Мне в самом деле неуютно одной. То и дело натыкаюсь на офицеров – они мне ничего не говорят, но смотрят так, что горло схватывает от страха. Весь корпус общежития химиков под узами...

–Я подозреваю, что Элен Ливали где-то рядом. Среди нас... – я чуть прикрыл глаза и попробовал ощутить магнитное и электрическое поля. Может быть, с навязанным мне подарочком это получится лучше, чем обычно?.. Как-то же они друг друга чувствуют, та же Марика, скажем?.. Здесь, в здании старого флигеля, мир дрожал, мир чуть заметно пульсировал. Эта дрожь была сродни подводной жизни с её течениями, с омутами и отмелями. С колыханием водорослей – силовых контуров мощной нуль-аппаратуры, со стайками рыб и рыбёшек – тех сотрудников Антинеля, которые, как и я, смутно чуяли магнитные линии пространств... Светлая рябь соседних граней, в которые отсюда открыты двери; глубинные течения далёких миров. И среди них ослепительным бликом, от которого хотелось заслонить глаза рукой, сияет провал в мир Некоуза. Кусочки этого сияния, словно медузки, плавают там и сям, касаясь всего тонкими щупальцами. Возле пятна-провала этих вот «медузок» было больше всего, но попадались они и в других местах – в водовороте флигеля с геранями, в тихом спокойном мерцании второго корпуса, у инфекционки...

–Сао!.. Сао... – позвал меня далёкий голос Ирины, и я с усилием вынырнул в обычные измерения мира, задыхаясь и тряся головой.

–Что такое? Можно было подождать и не отвлекать меня? – я с некоторым раздражением уставился на Иринины пальцы на белом рукаве моего пиджака. – Ир, я всё-таки общественно полезным делом занят – ловлю зубастую вёрткую рыбку в мутной водичке, а не развешиваю свою несостоятельность по заборам, в отличие от некоторых там... особ! – мне в последний момент удалось удержать язык за зубами. Иногда Иринина бледная беспомощность начинала меня здорово бесить, и это самое иногда сейчас как раз со мной и произошло.

Комендантша невольно присела на полусогнутых ногах и тихо промяукала нечто типа «Я просто это...», но меня уже понесло по ухабам негодования.

–Нет, в самом деле! Я тебе помог, чем мог, но не всё же в одну сторону одеяло-то тянуть! Я между прочим даже не имею представления, как эта Ливали выглядит, тычу чем-то в небо, хуже британских учёных! Единственный способ её найти – это почуять с помощью уз, которые мне тут уже, между прочим, без моего спросу навязали, и ходи Седар как можешь! Только если при этом тебя хватают за рукав и тянут в разные места неизвестно на кой фиг только потому, что скучно стало, то мы так ещё долго будем вилами на воде китайские иероглифы вырисовывать!!

–Сао, простите... что так... влезла, – еле слышно проговорила Ирина, и румянец на её щеках погас, словно смытый холодной водой. – Я совсем плохо с людьми умею общаться. Я… такая неловкая… простите. Я пойду, наверное. Не хочу мешаться.

–Пошла она! А ну, сядь, – я постучал кружкой с остатками чая по столу, посмотрел внутрь и допил остывший «Голден Ассам». – Телефон она мне свой написала, Марика. Сейчас вообще вызовем сюда в штаб твою сестру, нечего лишний раз отсвечивать на территории. Сиди! И молчи.

Ирина послушно кивнула и вновь опустилась в кресло, глядя в окно, где доплакивал куцый март и таяла очередная зима. Казалось, что её лицо отражает всё то, что было за стеклом. И ещё казалось, что я что-то слишком уж пристально наблюдаю за чередой выражений лица госпожи коменданта 71 корпуса Ирины Маркес. Как оно там отражает нашу бледную весну и всё такое. И чего?..

–И чего? – раздражённо спросил я вслух у телефона, который тоскливо и протяжно гудел в моей руке, словно поезд, заблудившийся где-то в тумане. Марика решительным образом не хотела следовать старым добрым традициям индийского кино и воссоединяться с сестричкой. И вообще хоть с кем-то соединяться. На сороковом гудке я понял это окончательно и бесповоротно, после чего дал отбой и глянул на Ирину. Она сидела в кресле, вцепившись в него всеми пальцами, как кошка когтями, и медленно покачивалась из стороны в сторону, закрыв глаза. Вид у комендантши был при этом довольно безумный. А я в который раз подумал, что долго с таким балластом не протяну. На Патрика её, что ли, спихнуть. Он у нас типчик смышлёный, найдет, чем девушку занять.

Пока не угас грозовой запал, я натыкал номер О’Филлона и попросил зайти.

–Господин директор хочет кофе? – сиропным томным голоском прощебетал Патрик, весьма неумело подражая нашей знаменитой звезде секретарского небосвода Диане Монти. – Слииивки, саааахер?.. Печеньки?..