Текст книги "Non Cursum Perficio (СИ)"

Автор книги: Heart of Glass

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 48 страниц)

Рыжик, опасно пошатываясь на хлипком гостиничном стуле, развешивал на протянутой через номер бечёвке постиранные Камилловы рубашки. Диксон же возлежал на диване, то и дело зевая с такой самоотдачей, словно был пытающимся проглотить баскетбольный мяч бассет-хаундом.

Щёлкнув последней прищепкой, Рыжик отозвался:

–Если тебе тяжело, давай останемся в Льчевске до конца недели. У меня пока хватает денег на гостиницу, а в северной столице есть что посмотреть, скучать не станем. А ты тут пока отъешься, выспишься…

–Слуш, ты такой заботливый! – восхитился Камилло ехидненько в перерывах между зевками. Рыжик в ответ очаровательно оскалился:

–Я не заботливый, я практичный. Что толку гнать на выгул чахоточную корову? Ещё помрёт где-нибудь по дороге, не дойдя до сочной луговой травки, думай потом, куда труп девать…

–Э! Значит, это я корова? – Диксон, ещё не решивший, обижаться ему всерьёз или нет, кинул в Рыжика барбариской.

–Нет, Камилло, – тихо и печально изрёк Рыжик из-за рубашки: над верёвкой виднелись только его чёрные глаза и длинная чёлка. – Ты не корова, Камилло. Ты дятел.

–Вредина, – Диксон метнул ещё одну барбариску и попал своему найдёнышу в лоб. Рыжик едва не рухнул с инвалидского стула, в последний момент схватившись за мокрую рубашку и удержав равновесие. Устыдившийся Камилло быстро запихнул третью сосульку в рот и сделал невинные глаза.

–Кстати о коровах, – Рыжик слез на пол, унёс пустой таз в душевую и оттуда более громко продолжил, – ты что-нибудь слышал про Кривражки и тамошних бурёнок?

–Не-а! – Камилло, смекнувший, что сейчас будет сказка на ночь, поудобнее развалился на диване и насыпал себе на живот барбарисок про запас – чтобы не шевелиться потом лишний раз. Вытирая на ходу руки и расправляя закатанные рукава блузы, Рыжик вернулся в комнату и сел в ногах у Диксона, обняв колени руками и глядя куда-то вдаль.

–Началась эта история в сильную грозу – такую, какой Кривражки не знали уже лет сто…

Такой грозы Кривражки не знали уже лет сто – особенно если учесть, что антициклон накрыл небольшое поселение в совершенно неурочное время, в конце ноября. Старожилы крестились и вздрагивали, слушая удары крупного, как смородина, града в закрытые ставни. Ветер заворачивал листы кровельного железа так, словно они были бумажными, валил деревья и фонарные столбы – расшалившийся ребёнок, разрушающий спичечные домики и раскидывающий их по всей комнате. Он завывал в печных вьюшках и воздуховодах немногочисленных многоэтажек, и от этого звука даже взрослым хотелось спрятаться под одеялом с головой и не вылезать, пока гроза не окончится.

Арина Арахис, совсем недавно переехавшая в Кривражки из Кирпичного, тоже не спала этой ночью. Девушка, бледная, встрепанная, похожая на привидение в длинной белой сорочке, нервно бродила по кухне, грызя ногти. Ей было страшно – очень страшно. Даже когда Арину в детстве за провинности оставили однажды ночью в трамвае, идущем в Депо, она и то так не боялась.

Свет отключился уже на пятой минуте грозы, и теперь тесную кухоньку Арины освещали лишь фотографически-белые, нестерпимо яркие вспышки молний. Наружное стекло треснуло, пробитое градом, и Арина понимала – внутреннее проживёт немногим дольше его. Глядя в небо, где рваные чёрные облака закручивались в какую-то безумную воронку, девушка вся тряслась от ужаса.

Всё это, – отключенная энергия, битые стёкла, плачущий за тонкой стеной ребёнок, – она уже видела, уже переживала во время войны между староверами и сторонниками прогресса. А потому знала: все понесённые Кривражками потери – это пока только первые жертвы, скошенные рукой тёмного жнеца. Будут ещё – ночь так длинна, да и рассвет может не стать избавлением.

«Я должна как-то это закончить, прекратить», – неожиданно подумала Арина, остановившись посреди кухни, застигнутая собственными мыслями врасплох.

На противоположной стороне улицы горел двухполовинный деревянный дом. Сквозь грохот града о жестяные подоконники и раскаты грома доносились отчаянные крики жильцов и гудение пламени. Арина прикусила нижнюю губу, глядя в окно. Её страх никуда не исчез – но он оказался как бы вынесен за скобки в том сложном уравнении, что сейчас решала Арахис.

Немного поколебавшись, девушка накинула плащ с капюшоном прямо на сорочку и сунула ноги в старые разношенные баретки. Выскользнула в тёмный коридор малосемейки, привычно нагнув голову, чтобы не удариться о висящий на гвоздиках соседский велосипед.

Там, в интернате в Кирпичном, Арина Арахис, дочь лифтёрши и технолога Никельного завода, была почти счастлива. Настолько, насколько может быть счастливой девочка, потерявшая обоих родителей и еле успевшая спастись сама при отключении их дома от городских коммуникаций. Её нашли между вторым и третьим этажом, на лестнице, задыхающуюся без привычного, напоенного озоном и электричеством воздуха, с ножом в спине. Тем самым кухонным ножиком с ярко-розовой ручкой, который наточил их сосед из 18 квартиры. Он же, этот сосед, и вонзил лезвие под лопатку девчонке Арахис, когда та замазывала алой краской прикрученные на месте вырванных галогенок стеклянные лампочки. Мир тогда сошёл с ума – а Арина нет. Она выдержала, выстояла, вытерпела, и – навсегда затаила в своём сердце ненависть к тем выродкам, что призывали отказаться от жизни в накрепко связанном узами сообществе. Смерть несогласным. Смерть.

–Немного светлее, – пробормотала Арина себе под нос, скользнув ладонью по железной дверце распределительного щитка. В галогенках под потолком коридора затанцевали мерцающие бледно-голубые огоньки, и Арина, слабо улыбнувшись, пошла к лестнице, не отнимая ладони от стены – там под штукатуркой тянулись жилы проводов. Несколько соседей, которые все ещё надеялись на восстановление подачи электричества, несмотря на болтающиеся под окнами оборванные провода, оживлённо высунулись из своих дверей, дабы собраться и обсудить чудо.

И, увидев Арину, тут же испуганно втянулись обратно, шепча и бубня: «Принципалка! Девушка из Кирпичного! Идёт куда-то, ненормальная… она ведьма, настоящая… с такими узами у нас дети не рождаются… ведьма!».

–Быдло неграмотное, – довольно громко сказала им всем Арина под аккомпанемент хлопающих и лязгающих по всей длине коридора дверей, и зажгла галогенку над плитой в той квартирке, где плакал испуганный ребёнок. Дитё тут же притихло, зато заголосили его родители… Арина опять слабо улыбнулась, вытерев лоб запястьем левой руки – эта зажженная лампа вытянула у девушки довольно много энергии. Но не помочь Арина не могла. Шлёпая задниками старых туфель, Арахис спустилась по лестнице и шагнула на крыльцо.

Ураганный ветер тут же сбил её с ног, бросив боком на железные перила, задрав подол белой сорочки и залепив рот жестоким, ледяным поцелуем. Девушка закашлялась, цепляясь за стену тут же онемевшими от холода пальцами, и сквозь навернувшиеся на ресницы слёзы посмотрела вдоль улицы на самое высокое место Кривражек – на Маслобойный хутор. Именно там делали лучшие во всём Некоузском клине молоко, сыр, сметану, творог и масло. Потом, согнувшись, прижимая к себе плащ, она медленно побрела в ту сторону, стиснув зубы. Град сёк лицо, но Арина не ощущала боли: от стылого холода кожа потеряла чувствительность, словно её обкололи новокаином.

Минут через сорок Арина взобралась на хутор по скользким от ливня и града, перекосившимся, разбухшим деревянным лестницам. Кривражки, замершие в немом крике о помощи, лежали у её ног. Захлёбываясь ветром и страхом, девушка обводила взглядом посёлок. Выхваченные из тьмы вспышками молний тёмные дома – сорванные крыши и ставни, выбитые окна. Деревянный мост, сметённый с места вздувшейся от ливня, как труп утопленника, речкой Болвянкой. На перекрёстке Сосновой и Колодезной алым заревом полыхал трёхэтажный домик. Ещё один до сих пор горел там, откуда Арина пришла – напротив её малосемейки.

Пока девушка, дрожа всем телом, стояла на холме, в посёлке распустился ещё один огненный бутон – совсем рядом молния ударила в здание старой школы. Это стало последней каплей. Арина, стерев кровь и воду с иссечённых щёк, подошла к уходившей своей вершиной в водоворот туч металлической вышке заземления. Обняла её, прижавшись всем телом, стоя по щиколотку в грязи, запрокинула голову. Сейчас… вот сейчас.

Да, Арина Арахис переехала в Кривражки всего несколько месяцев назад, и не всем в посёлке вышколенная девушка-принципалка из Кирпичного пришлась по вкусу. Но в Кривражках не было староверов, не было безумия надолго утонувшего в гражданской войне Никеля или коллективных самоубийств, как в Берёзниках – и Арина понимала, что не сможет не помочь жителям посёлка. Потому что умеет, потому что это в её силах – остановить сумасшедшую стихию…

Разряд молнии рухнул на холм вместе со своим грохотом, словно сошедший с рельсов состав, и вонзился в стержень высоченной трубы. Арина вскрикнула, принимая на себя удар; в окнах домов разгорелись такие уютные, такие знакомые бело-голубые лампы. Ещё разряд…

Эпицентр безумной грозы был сейчас как раз над Маслобойным хутором: Арина верно выбрала место. Содрогаясь, задыхаясь, словно в любовной горячке, девушка всё сильнее вжималась всем телом в раскалившийся металл вышки заземления, выпивая из неба, из волглых, мокрых туч, разрушительную энергию грозы. Сила переполняла её, словно вода – русло высохшей реки в сезон дождей, хлестала через край, заставляя стонать от боли и наслаждения, впивая ногти в начавшийся плавиться стержень вышки. Чёрные волосы Арины стояли дыбом, сорочка и плащ дымились, по коже пробегали синие электрические искры – и, увидь её сейчас Элен Ливали, не усомнилась бы она в исключительности собственного таланта?..

Последняя молния ударила в пять сорок одну утра, и полил дождь. Уже обычный дождь, без грозы и града... Сердце девушки остановилось несколькими минутами раньше, сведённое судорогой.

Умирая, принципалка Арина Арахис, спасшая Кривражки, улыбалась.

…Ночь окончательно загустела за окнами – сладкая, спокойная, тёплая. Не ночь, а манная каша. Посидев молча пару минут, Рыжик со стоном блаженства потянулся всем телом, зевнул и встал, чтобы занавесить шторы. Камилло только глазами ему вслед хлопнул:

–Эй, погоди, это всё конечно захватывающе и интересно до дрожи, но как же коровы?! Ты же говорил, что история будет про коров из Кривражек!

–А, про это, – Рыжик неопределённо махнул рукой и встал на цыпочки, дёргая верх гардины – колечко зацепилось за что-то и не хотело двигаться с места. – Ну, они же там коров всех своих держали на Маслобойном хуторе, в этом хозяйстве «Кривмолпрод». Хорошее, конечно, название, до визгу… Вот зараза охреневшая.

Разозлившись на неподдающееся колечко, Рыжик резко рванул гардину. Заранее почуявший последствия этого действия Камилло сорвался с дивана, разбросав по окрестностям фантики от барбарисок… С большим куском обоев и едва ли не с килограммом штукатурки деревянный карниз рухнул вниз, прощально взмахнув шторами. Диксон еле успел выдернуть остолбеневшего Рыжика из-под этой импровизированной гильотины – спустя пару секунд дубовая балясина грянулась об пол точно на том месте, где стоял Камиллов найдёныш.

–Дорес тэхе… Я смотрю, вы тут развлекаетесь.

На пороге комнаты, иронически улыбаясь, стоял Дьен Садерьер в несколько необычной для него одежде – красных джинсах и белой футболке с надписью «Так много женщин, так мало времени».

–Присоединяйтесь, капо, – Рыжик отвесил изящный поклон и крутнул рукой в сторону руин безвременно погибшего карниза.

–О, вряд ли я смогу внести в интерьер разрушения большие, нежели вы, милорд, – Садерьер без приглашения уселся на диван, закинув ногу на ногу и сцепив руки на колене. Над локтём у него был рубец от ожога, и Рыжик чуть поморщился – он не слышал этой истории, и вряд ли когда-нибудь услышит… Садерьер никогда не распространялся о своём прошлом. Жаль. Больше всего на свете Рыжик любил истории.

–Ладно, хватит, шутки в сторону. Я не зря посмел побеспокоить вас, милорд, к тому же в столь неурочное время, да простится мне эта дерзость, – Дьен поднял голову и по очереди посмотрел на Рыжика и на Камилло, как бы подтверждая, что речь пойдёт о серьёзных вещах.

–Кронверк потерял контроль над Некоузским клином – не выдержала защита. Глава Центра Элен Ливали сегодня в полдень встретилась с Льчевскими дожами. Результаты переговоров пока не были обнародованы, но наш человек в Льчевске сумел узнать, что с вероятностью в девяносто процентов дожи примут идею уз. Льчевск – это идеальный полигон для экспериментов Элен Ливали, не то, что провинциальные Берёзники. Крупный промышленный город, как-никак…

Рыжик, скрестив руки на груди, молча и не мигая, смотрел на Дьена безо всякого выражения. Камилло про себя обзывал это состояние Рыжика «Я памятник себе воздвиг нерукотворный», и успел смириться с тем, что его найдёныш редко улыбается и ещё реже смеётся. А вот Садерьера явно затрясло от злости под немигающим взглядом чёрных глаз.

–Вы должны понимать, что означает для всех нас потеря Кронверком контроля над клином, милорд, – Дьен пытливо всматривался в оцепеневшее лицо Рыжика, ища там тени и отблески хоть каких-то чувств. Тщетно.

–Я понимаю, Дьен. И что? – Рыжик в конце концов вскинул тонкие, как будто нарисованные грифелем брови – в этом жесте сквозило холодное, слегка недоумевающее презрение. И в эту секунду Дьену сильно – как никогда сильно, до дрожи в пальцах – захотелось влепить пощёчину по этому безразличному фарфоровому лицу. Так, чтобы остался отпечаток ладони. Хоть раз, но за всё, принесённое ему в жертву. За величайшее долготерпение Дьена, за роль безгласной тени, за то, что, неоднократно спасая его жизнь, Садерьер ни разу не услышал «спасибо». За пытки брезгливым пренебрежением и откровенной ненавистью, за все его бунты и демарши… А главное, за то чувство иррационального страха, что возникало у Дьена, когда он сталкивался с очередным поворотом в лабиринте по имени Норд – как раз тогда, когда уже надеялся увидеть выход.

–И ничего, – Дьен, чтобы избежать искушения, отвернулся, нервно хрустнув пальцами.

–Ничего хорошего на дорогах вас теперь не ждёт.

–Может, не будем каркать?..

–Может, не будем упрямиться?!

–Я не упрямлюсь, Дьен, – неожиданно мягко отозвался Рыжик, – я просто хочу понять, зачем тебе это всё нужно.

–Затем, – с нотками усталого раздражения откликнулся Садерьер, – что я, несмотря на все ваши плевки мне в душу, буду охранять вас, милорд. Пусть даже мне придётся наступить при этом себе на горло и задушить собственную гордость. Вы очень многое сделали для сакилчей в своё время, теперь наш долг – всегда быть рядом. Я повторяю, сейчас на Дороге очень и очень неспокойно. Из-за дестабилизации энергетического уровня в клине туда то и дело открываются провалы, даже из удалённых граней. Учитывая вашу связь с определёнными событиями и личностями в Некоузье, это вдвойне опасно. Вам нужно переждать всплеск весенней оттепели…

–В Антинеле, естественно, – спокойно закончил за него Рыжик.

–Лишь там я могу гарантировать вам стопроцентную безопасность.

–Нет, Дьен, я не поеду, – Рыжик отрицательно покачал головой. – Я ещё не дорассказывал Камилло про коров из Кривражек. И карниз у нас вот, видишь, упал. Так что извини – но никак не могу уехать! Обстоятельства превыше меня.

–Вас так прельщает участь воспитанников интерната в Кирпичном?..

–А что, из меня выйдет неплохой принципал, – Рыжик тихо засмеялся и сел на подлокотник кресла Камилло, качая ногой в остроносом сапожке. – Думаю, что ничуть не хуже самой Элен Ливали… да, Камилло?

Диксон, который не очень понимал, о чём речь, тем не менее, кивнул с серьёзной миной – чисто из желания подмазаться. Садерьер постучал себя по лбу согнутым пальцем:

–Вы что несёте, милорд? Знаете, я раньше не верил, что сумасшествие заразно, а теперь в этом собственными глазами убедился. Не знаю, кто из вас двоих от кого это подцепил, но теперь вы ненормальные оба!..

–А давай я тебя укушу, и ты станешь третьим? – участливо предложил Рыжик и кинул в Садерьера барбариской.

–Ну, кусайте! Раз для дела надо, – Дьен со вздохом протянул Рыжику смуглую руку. – Только пальцы не откусывайте, мне ж ещё обратно в Антинель ехать, машину как-то надо будет вести…

Рыжик с изумлением воззрился на Садерьера; потом хлопнул себя по колену и расхохотался, откинув голову – так, что волосы венцом рассыпались по обивке кресла. Посмотрев на него, чуть слышно хрюкнул в усы и Камилло.

Потом Диксон обратился к чуть приподнявшему уголки губ в улыбке Дьену:

–Послушайте, господин Садерьер, то, о чём вы сказали – это и впрямь опасно для Рыжика?..

Дьен сразу же перестал улыбаться. Серьёзно кивнул, не отводя взгляда.

–Я не знаю, рассказывал ли он вам про Берёзники и Кирпичное, Камилло…

–Нет, – Диксону вспомнилось то февральское воскресенье и разговор с женщиной из пустого, заброшенного общежития № 48, когда они заблудились на Пустырях. – Но я сам как будто ощущаю эти места. Ржавь, гниль, неволя. Это там, в другом мире, в Некоузье – теперь я понял. Это словно дежа вю. Раньше я этого не замечал, а сейчас едва ли не кожей чую, что ли…

–Да, вы большее, нежели кажетесь, Камилло. И ваша встреча с… Рыжиком – не случайность, – раздумчиво проговорил Дьен, щуря уголки глаз. Отсмеявшийся Рыжик прижался щекой к виску Камилло и шепнул едва заметно дрогнувшим голосом:

–Так ты хочешь, чтобы я поехал с Дьеном? Ты…

–Я очень за тебя беспокоюсь, Рыженька, – тихо отозвался Камилло, накрыв ладонью тонкие пальцы, рассеянно сворачивавшие и разворачивавшие обёртку от барбариски. – Знаешь, я готов потерпеть без тебя немного, лишь бы не потерять тебя навсегда. Весна скоро закончится, и мы снова сможем странствовать по разным городам, и обязательно навестим Аннушку, и…

Он умолк, запнувшись на полуслове, когда взглянул в лицо Рыжику – в чёрных глазах была такая обречённость, такая выворачивающая душу тоска, что Камилло осознал всю жестокую бессмысленность своих уговоров. Не говоря ни слова, Рыжик встал и молча пошёл к дверям.

–Прости меня! Но я хочу, как лучше! – отчаянно крикнул Камилло вслед. Но тонкая фигурка в чёрном шёлке уже исчезла, растворилась в наводнявших коридор тенях, слилась с ними – так естественно и необратимо…

–Спасибо вам, – Садерьер крепко сжал плечо бессильно откинувшегося в кресле Камилло, одновременно благодаря и утешая. – Вы… возвращайтесь пока в Фабричный квартал. Я пришлю за вами кого-нибудь из бригады, они вас отвезут домой, в Аннаполис… Я там вас быстрее всего смогу разыскать, когда настанет время. Да и Рыжик звонить наверняка будет.

Почему-то эта будничная фраза успокоила Камилло, он даже смог слабо улыбнуться в ответ. Запер за Дьеном дверь, подошёл к лишённому штор окну: Рыжик стоял, опираясь одной рукой на капот Дьенова «Mitsubishi Lancer», и нервно курил, не глядя на окна гостиницы.

Золотой компас, забытый, лежал на столике возле дивана.

–Смотри, Дьен – тот самый поворот, где полтора года назад разошлись наши дороги… – узкая ладонь Рыжика легла на тонированное стекло, словно странный кленовый лист-альбинос.

–Перестаньте! – Садерьер прикусил губу и ещё раз проверил, включена ли блокировка всех дверей. – Перестаньте, вы, вестник всевозможных несчастий! Можно хоть в этот раз не наливать мне полную чашку горя? Я и так предостаточно его с вами нахлебался.

Рыжик обернулся, не отрывая руки от стекла, и качнул головой:

–Где ваша хвалёная вышколенная вежливость и сдержанность, командор Садерьер? У меня сегодня весь вечер устойчивое ощущение, что вас в роддоме подменили. Особенно из-за этого партийного лозунга про то, что tempus всё fugit и fugit, а за Самедиром всё равно не угнаться…

–А, это… – Дьен ухитрился, не выпуская руля, посмотреть на собственный живот. Потом запустил руку под футболку и выудил из выреза золотой компас на цепочке – его алая стрелка указывала на букву S.

–Ой! – Рыжик забавно сложил ладони лодочкой и прижал их к губам.

–Видите ли, я за эти полтора года морозов и льдов, что носился по дорогам в поисках севера, – Дьен выразительно приподнял брови, – за все эти пять сезонов я понял и исправил свою самую главную ошибку. Это было очень сложно, но я всё-таки смог понять, почему вы…

–Чш-ш, – Рыжик прижал к губам Садерьера тонкий палец, заставляя его умолкнуть. – Я не хочу слышать соль твоих слов, пока раны не станут шрамами. Я хочу историй. И дождя.

–Да, так про каких там бурёнок вы не дорассказывали Камилло?

–А ты тоже не знаешь про Кривражских коров?.. – Рыжик откинулся в кресле, глядя в небо. О стекло разбилась первая дождинка.

–Честное слово, не знаю, – Дьен включил круиз-контроль и тоже поудобнее утроился в своём кресле, одной рукой придерживая руль.

–На Маслобойном хуторе Кривражек, где располагалась производственная база предприятия «Кривмолпрод», содержались все коровы. Предприятие делало сыр, молоко, масло и всё такое в том же духе, и весьма преуспевало до одного случая несколько лет назад. В ноябрьскую ночь, когда на посёлок обрушилась ужасающая гроза с градом и ураганным ветром, принципалка из Кирпичного, Арина Арахис, спасла Кривражки от стихийного бедствия. Она поднялась на хутор, где стояла вышка заземления, и через неё вытянула из фронта грозы всю энергию. Целую ночь в вышку, к которой прижалась Арина, били разряды молний. Часть уходила через узы девушки в городские электросети, а часть впитывалась в землю. Утром Арина Арахис умерла, не выдержало сердце. Но тела её не нашли, как не нашли и ни одной из коров, содержавшихся на хуторе. Все розыски ни к чему не привели, коровы как под землю канули. А через пару недель Кривражки всколыхнула волна слухов и сплетен: многие жители посёлка видели пасущееся в Заречье стадо абсолютно чёрных бурёнок с белыми глазами без зрачков. Чуть позже, со слов очевидцев, эти странные создания ушли в сторону Центрального Некоузья, и больше их в Кривражках никто не видел. Но весь посёлок до сих пор вспоминает ту грозу, пропавшую принципалку и чёрное стадо…

–Ого, – Дьен мизинцем почесал тонкие усики. – Так вот откуда на Заднем Дворе появились нефтяные коровы! А что они едят-то хоть? Если нефтью доятся, то явно не сено или траву…

–Нефтяные коровы едят просроченную память и опоздавших на поезда пассажиров без глаз – если они, конечно, уже совершенно точно умерли, – ответил Рыжик, не понять, то ли какой-то аллегорией, то ли совсем наоборот.

–А почему – без глаз? – не придумал ничего лучше спросить слегка ошарашенный Садерьер.

Про такие страсти он ещё не слышал.

–О, их привокзальные вороны выклёвывают. И жрут. Больше всего они голубые глаза любят, потому что в них, говорят, больше всего лжи. Практически все опоздавшие пассажиры так вот и пропадают с концами. А кто выдержал и сумел выбраться через собственную смерть – те становятся рабочими в Депо или водителями алюминиевых трамваев с красными дверьми. Только их совсем немного выбирается, потому что в грязи между путями ещё медные черви водятся. А им в общем всё равно, кого жрать, они всеядные, им что пассажир, что ворона, что пивные банки, всё едино. Резину вот только не любят. Одного неосторожного охотника сожрали раз, а сапоги его резиновые выплюнули. На медных червей охотиться – это не никель добывать, там мозги нужны.

–Ну, вы даёте, – выдохнул Дьен, которого от таких «сказочек на ночь» продрал озноб. Чтобы успокоиться, он вытащил из пачки на приборной доске две сигареты и угостил Рыжика.

–Если Камилло узнает, он тебя повесит на твоём же шейном платке. У нас с ним крестовый поход против курения, – заявил Рыжик, со вкусом затягиваясь предложенной «Davidoff». Дьен с ухмылкой стряхнул пепел в приоткрытое окно и спросил:

–Хотите теперь мою историю послушать?

–Он ещё спрашивает! – Рыжик смахнул с правого глаза длинную чёлку, едва не подпалив её своей сигаретой. – Ты же никогда не писал в моей душе свои кровавые откровения, не приносил своё старьё в мою кладовку чужих воспоминаний… Так хоть сейчас оставь свой автограф в моей гостевой книге, или швабру какую в уголок пристрой, что ли...

–Нет, – Дьен жёстко усмехнулся, – это будет не отнюдь не швабра, милорд.

====== 16. Dore Dias ======

Комментарий к 16. Dore Dias Эту историю я выкладывал здесь, как отдельное произведение, хотя по факту это часть большого лоскутного одеяла. Те читатели, кому уже знакома история братьев Садерьер – добро пожаловать в следующую главу. Остальные – что же, знакомьтесь...

…У командора войны Марио Садерьера было весьма своеобразное чувство юмора – примерно такое же, как у дерева с часами на картине Сальвадора Дали. И никто из его коска не удивился, узнав, как Марио назвал рождённых в День летнего солнцестояния сыновей-близняшек.

Доре и Диас, что в переводе с сарларо означает Добрый и День, – так, и не иначе. Эти имена связали братьев покрепче уз сиамских близнецов – слили воедино две капельки чистопробной южной крови в краю полуденных трав, знойного марева и золотистых песков. Одно имя тянулось за другим, словно нитка за иголкой, а поодиночке получалась бессмыслица. Как ни странно, отец никогда не путал своих сыновей, единственное различие между которыми заключалось в двух минутах и сорока трёх секундах, на которые Доре был старше Диаса.

Когда вечерами Марио выкликивал заигравшихся где-то на улице мальчишек, звучало это так, будто он энергично и немного раздражённо здоровается с кем-то невидимым. Братья прибегали на зов – босые, загорелые, пахнущие солнцем и свободой, с сухими травинками в чёрных волосах, с белозубыми улыбками. Их похожесть не тяготила близняшек, как не тяготит она двух мотыльков: беззаботные, словно бабочки-подёнки, Доре и Диас жили минутой, находясь даже не над любыми запретами и ограничениями, а где-то вовне их.

И так до седьмого дня рождения, когда их солнечный мир неожиданно треснул и распался на куски. И оказалось, что он был всего лишь скорлупой, защитной оболочкой – а сейчас одуревшие от шока братья Садерьер, ещё вымазанные в именинном пироге, стояли перед отцом на заднем дворе поместья и судорожно глотали правду. Всю жестокую, горькую правду о Священной войне их народа, сакилчей, с теми, кто имеет наглость вмешиваться в движение, грубо коверкает естественный ход вещей в мирах…

–Представьте себе, – говорил командор Марио, ходя взад-вперёд вдоль увитой плющом изгороди (розы в их пуэбло не жаловали).

–Представьте себе корабельный секстан, или хронометр, или астролябию, или любой другой изысканный и сложный прибор, служащий людям. Это и есть суть течения, движения, суть Са – множество единовременно происходящих процессов, которые в ходе своём дают нам знание, энергию; приносят информацию. Сакилчи все – абсолютно все! – в той или иной мере наделены способностями настраивать течения так, чтобы получать эти знания и энергию. Но теперь представьте себе невежду с отвёрткой, который колупается в приборе, пытаясь его заставить делать то, для чего прибор, в общем-то, не предназначен. Запихивая клещи в механизм и вынимая шестерёнки, время вспять не повернёшь, – лишь искалечишь часы и лишишь других возможности узнавать, который час. Вот от таких личностей и обязаны сакилчи оберегать миры Розы Реальностей…

–А Доре вчера сломал будильник, – неизвестно зачем ляпнул Диас.

–Я не хотел ничего в нём перекручивать, – закричал Доре, оправдываясь. – Он просто тарахтит ужасно, прямо горох в жестяном ведре!

Оба смолкли под ледяным взглядом отца.

–Между сакилчами, какой крови они бы не были, – южной, северной или западной, – не может быть вражды. Ни грамма. Ни капли. А особенно – между сакилчами одной семьи.

–Пап, – храбрый Доре всё-таки осмелился встрять в лекцию, – ты забыл про восточные кланы сказать, и про Истинный Полдень.

–Я ничего никогда не забываю, Доре, – со зловеще-ласковой улыбкой отозвался Марио, щуря тёмно-вишнёвые глаза. – Восточные коска предали нашу кровь, связавшись с Янтарной Цитаделью, в которой так любят порядок, что готовы остановить часы, если те мешают им спать! – ещё один ледяной взгляд, на сей раз персонально Доре. Тот глубоко вздохнул и мысленно дал себе клятву сегодня же вынуть из помойки холерный будильник и починить его. Пока не поздно.

–А Истинный Полдень, увы, сам отказался от своих братьев, считая их нечистокровными и осуждая за межклановые браки. Жаль – они замечательные воины и провидцы… Их помощь в общем деле была бы неоценима, – Марио блеснул глазами.

–С этого дня, сыновья мои Доре и Диас, я буду обучать вас военному делу и искусству настраивать течения. С этого дня я желаю видеть перед собой мужчин, а не маменькиных сыночков! Детство кончилось, пора вам вступать во взрослую жизнь. Вам ясно?

Доре и Диас одновременно кивнули, Диас – чуть-чуть раньше брата…

…И через десять лет, сидя за праздничным столом в компании многочисленной родни, и чокаясь бокалами их любимого вишнёвого домашнего вина, братья Садерьер были до невозможности похожи. Оба отпустили тоненькие усики и одинаково пренебрегали ножницами – чёрные волосы забавно лохматились, падая на плечи. Но Диас чуял – всеми натянутыми жилами, всем телом – как Доре… отстаёт? Отделяется? Отдаляется? Так может чувствовать себя круглый камень, поверхность которого, ровно посередине, прочертила тонкая, тонюсенькая трещинка, или, может быть, даже намёк на трещинку. Так может чувствовать себя еле заметно расщеплённая на кончике ветка дерева, или отстающая от ткани подкладка, в которой вот-вот лопнет первая нить.

Марио всегда старательно отделял любые эмоциональные оценки от процесса обучения сыновей – война есть война, сантиментам на ней не место. А вот Доре не отделял. И зачастую по его смуглому лицу пробегала тень, когда их десятка, выехав на охоту, возвращалась с добычей. А задумавшись или разговаривая по телефону, брат выводил на подвернувшихся под руку листочках узоры из роз – символа Янтарной Цитадели.

А ещё Садерьеров теперь можно было всё-таки различать. Не по внешности – по машинам.

У Доре был кабриолет Renault цвета войлочной вишни, с белыми цветками на капоте и дверцах, а у Диаса – наглухо затонированный чёрный Mitsubishi Lancer. И это различие всех ужасно удивляло: предполагалось, что и внутри, в душе, братья будут так же похожи, как и снаружи. Увы…

Диас отвлёкся от своих размышлений, переключаясь на происходящее за именинным столом.

–Третий тост – за любовь! – крикнула хорошенькая Лаэтта Салавэ, дочь капо их десятки, и откинула за плечо гриву чёрных волос, полыхнувших на солнце вороненой сталью.

–Я хочу пожелать вам, мои дорогие Доре и Диас, найти каждому ту девушку, что улыбнётся вам и скажет: «Доре диас, Доре!» и «Доре диас, Диас!». Уф. Едва не запуталась. Ну что, prozit!