Текст книги "Non Cursum Perficio (СИ)"

Автор книги: Heart of Glass

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 48 страниц)

–Да, осень – невесёлое время, особенно ноябрь, – на автопилоте подтвердил Камилло и зачем-то добавил, – в ноябре Адель умерла. Жена моя. От рака крови. Пять лет назад.

–Плохой месяц ноябрь, отчаянный, – помолчав, откликнулся Рыжик. – И февраль не лучше. Агония зимы и полная бессмысленность. В эти дни серых небес так не хватает тепла…

Камилло ничего не ответил, но на своего нечаянного попутчика посмотрел с ощутимой симпатией. Редко когда встретишь человека, который говорит то, что ты думаешь. Ощущения Диксона в этот момент были, как будто где-то у него в душе зажглась лампочка. Или что-то возле того. Камилло никогда не был мастером облекать свои мысли и ощущения в слитки слов.

–В магазин нужно зайти, – продолжением каких-то подкорковых мыслительных процессов заметил Камилло. – Уже должны свежий хлеб завезти. Его в семь часов всегда завозят.

Рыжик кивнул, вбирая в себя ощущения осени. Плеск дождя, запахи прелых листьев, холод, свет тусклых фонарей, лязганье троллейбусных проводов за домами, аромат свежего хлеба тонкой струйкой из дверей магазина… В такие моменты ему нравилось жить. В такие моменты он кончиками нервов ощущал тонкие-тонкие грани, отделявшие его жизнь от странных, чужих миров, от этих тёплых огней, дрожащих за шторами, от сонных улочек, засыпанных листвой. Тонкие-тонкие пальцы, нежно проводящие по щеке, оставляющие холод и дрожь – пузырьками шампанского в прохладной полынной крови. Рыжик поднял лицо к небу, и по его бледной щеке скатилась блеснувшая в свете фонарей капелька – слезинка осени. Не люблю дождь и слёзы…

Камилло молча положил руку Рыжику на плечо. Ему казалось, что он видит эту улицу с облетающими клёнами и лужами на тротуарах первый раз в жизни. Как он ни старался, так и не смог вспомнить её названия. Дождь, вечер. Осень…

Не сговариваясь, они одновременно шагнули вперёд и двинулись под одним зонтом к манившему уютом магазинчику «Вкусняша». Стараясь не расплескать странное ощущение повторяющегося сна о чём-то таинственном и родном, Диксон купил буханку ещё горячего хлеба, молока и пахнущих свежестью яблок.

–Возьмите ещё кофе в зёрнах и корицы, – шепнул Рыжик. Он стоял где-то за левым плечом Камилло, собирая на ресницы блёстки света и карамельные запахи кондитерского отдела.

–Спасибо, – искренне откликнулся Диксон, вспомнивший, что кофы у него оставалось на донышке, и что он утром клялся себе, что не забудет закупить божественного напитка перед выходными. Нагруженные двумя бумажными пакетами, они опять вышли в вечер и дождь, и побрели домой, наслаждаясь предвкушением тепла, осенним молчанием и обществом друг друга.

«А ведь если бы Адель тогда не сделала аборт, моему сыну сейчас было бы столько же, сколько Рыжику», – подумал Камилло, и эта мысль почему-то испугала его. В ней был какой-то намёк и непонятное обещание. Диксон поудобнее перехватил пакет с яблоками, и, ускорив шаг, свернул к своему угловому подъезду. Под бетонным козырьком с кустиками мха светила тусклая лампочка на сорок свечей без плафона.

«Совсем не похоже на Аннаполис магистральной оси, – размышлял Рыжик отрешённо. – Скорее всего, какая-то грань по линии Северная – Никельский округ… Тут совсем рядом гиблые земли, восхитительное и страшное Некоузье. Недаром на пустырях пропадают девочки – в принципалки наверняка забирают, в Кирпичное. И ни при чём тут маньяк. Точно эта линия, рядом с конечной трамвая 67д. Потому и ехали мы два часа вместо двадцати минут. Этого Фабричного квартала нет ни на одной карте, кроме меркаторских карт Ангелов дороги из Кронверка… Впрочем, и Антинеля на них тоже нет».

Изящные руки Рыжика дрогнули, сминая бумажный пакет. «Господин директор Антинеля, Норд, – произнёс в его голове мягкий, с южным акцентом, мужской голос, – где вы? Я не могу вас найти… Но я чувствую – вы где-то рядом, совсем близко…».

Рыжик тихо вскрикнул, нервно обернувшись, и закусил угол губы. Неустойчивая плотина, возведённая им между прошлым и настоящим, опять рухнула, погребая под собой. Мигрень вновь царапнулась в висках, а ветер донёс ароматы шоколада и вишни… Захлебнувшись пряным осенним воздухом, ничего не соображая, Рыжик инстинктивно уткнулся лбом в пропахший табаком и кофе пиджак Камилло в нелепой попытке спрятаться от собственного прошлого.

–Что с тобой? – Диксон несмело коснулся ладонью модно подстриженных золотисто-рыжих волос – они были гладкими, словно шёлк, и мерцали в свете лампочки над подъездом. От этого прикосновения Рыжик вздрогнул и очнулся, тут же шагнув назад.

–Да это… мигрень. У меня бывает иногда, я привык, – еле слышно проговорил он, слизывая кровь с прокушенной губы. Ему стало стыдно за проявленную в присутствии чужого человека слабость – так, что на щеках вспыхнул румянец. Помолчав немного, Рыжик легонько вздохнул и добавил, чтобы успокоить встревоженного Камилло:

–Сейчас выпью крепкого кофе, должно пройти. Извините.

–Пойдём… домой, – промолвил Диксон, вновь вздрогнув и вспомнив ощущение волос Рыжика под своей ладонью. Странные мысли приходят, когда осень, и вечер, и дождь, когда так жаль, что жена сделала тогда тот неудачный, кошмарный аборт, после которого не смогла больше иметь детей… Ошибки и свойственное молодости небрежение к собственному будущему, расплата за которые – одиночество.

–Кто твои родители, Рыжик? – тихо спросил Камилло, пока они поднимались на шестой этаж по узкой кирпичной лестничке с забранными решётками окнами.

–У меня их нет, – ответил Рыжик тем самым своим неживым тоном, из которого словно вымыло все краски и эмоции. – Вы мне просто не поверили, когда я сказал, что у меня нет дома и родных. Я же вижу.

–Не обижайся. Просто в такие вещи страшно верить, Рыжик, – тяжело вздохнул Камилло, – да и не похож ты на бездомного, честно говоря. Знаешь, СМИ кричат нам: всё прекрасно в этом лучшем из миров. Вот в это хочется верить. Так и нужно. На это и рассчитано. Чтобы верили и не замечали бездомных людей, просящих подаяние у церквей и в подземке, одиноких стариков с глазами побитых собак… Яркий фасад улиц и нищие дворы… Уж не знаю, как и почему у тебя нет дома и родных – может, расскажешь потом? – но я тебе верю. Вот.

Рыжик молча опустил ресницы, стиснув пальцы на пакете с кофе. Он так устал от этой серой, осенней пряжи ненастных дорог. Камилло Диксон был первым за последние полгода человеком, пригласившим его к себе домой. И Рыжику отчаянно хотелось тепла, уютного молчания за чаем и ночёвки под крышей, в жилье, а не в электричках и на остановках…

–Следуй линиям своей судьбы… – Рыжик, сидя на подоконнике, прочертил на запотевшем стекле две параллельные прямые. Вокруг абажура над столом кружила поздняя мошкара, из приоткрытой форточки тянуло зябкой пряной сыростью. Камилло сидел в кресле, потягивая кофе, и слушал шёпот дождя из застекольной темноты. Рыжик подумал, что старикан похож на фермерское чучело из Канзаса или Небраски – сплошная дерюжка. Вельветовые брюки «привет из шестидесятых», вязаный свитер с оленьчиками на животе и немыслимые шерстяные носки в полосочку. Не хватало только драпового пальто с заплатками и шляпы с подсолнухом за лентой. Лоскуточный такой старикан. Совсем не вредный, хоть и бурчит в усы. Это так – корка, ракушка, броня. Как мой чёрный шёлк и молчание арктических равнин.

–Что ты будешь делать, когда наступит завтра? – аккуратно спросил Камилло поверх чашки и дремотного дымка, и тонкий лёд опасно хрустнул под его ногами, когда Рыжик обернулся и уставился на Диксона раскосыми чёрными глазищами. И опять безо всякого выражения.

–Уйду своими дорогами, как и всегда, – голосом, похожим на холодную изморось на живых цветах, отозвался Рыжик. В его бесстрастных глазах тонуло, кусая губы, отражение Камилло.

–Не… не останешься? – еле выговорил Диксон, почти задыхаясь. Рыжик казался ему сейчас константой собственной жизни, все эти годы по чудовищной ошибке вынесенной за скобки уравнения. Дрожащее, бьющееся, как лунная рыбка, на донышке души, обморочное понимание – так и должно было быть. Эти осень, вечер, дождь, испечённая вдвоём шарлотка, кофе с корицей, тёплый свет лампы под жёлтым матерчатым абажуром, шелест деревьев из мокрой темноты.

Рыжик, сидящий на подоконнике за белой шторой, и полузабытая мелодия из старой радиолы:

One time to be back to the point when everything is start,

One chance to keep it together, things that fall apart,

One sign to make us believe it’s true…

Следуй линиям своей судьбы.

–Ты не останешься? – повторил Камилло, всё ещё ставя зачем-то вопросительный знак в конце этого утверждения. Оно уже падало ножом гильотины, разрывая тонкие нити-паутинки наметившегося взаимопонимания. Яблочное зёрнышко упало в землю, но прорастёт ли оно? Так много вопросов для одного вечера.

Рыжик настороженно посмотрел за окно, обеспокоенный остановившейся у подъезда чёрной машиной с тонированными стёклами, пугающе похожей на Mitsubishi Lancer Садерьера. Потом соскользнул с подоконника и, по-прежнему ничего не отвечая, обхватил пальцами чашку с кофе, пытаясь согреть руки. Жест из холодных Антинельских зим.

–Понимаю: глупо с моей стороны, хотеть, чтобы ты доверял мне. Вообще глупо я поступаю.

–Дело не в доверии, Камилло, доверие штука наживная. Дело даже не в том, что остальная часть человечества сочтёт твоё приглашение, адресованное абсолютно незнакомому найденышу с обочины, совершенно ненормальным. Проблема во мне самом. Осенние листья, сорванные с ветвей – я лечу с ними. Мертворожденные рассветы, гниющие на кромке ночи, словно дохлые рыбины на берегу – я поневоле собираю их каждое утро, кривясь от отвращения. Ты такой настоящий, Камилло – а я всего лишь химера, вечный странник, перекати-поле. Я… я не как все.

Рыжик чуть нахмурил тонкие брови, задумчиво глядя на освещённую шкалу старой радиолы, где стояли названия других городов. Даже тех, которых в этом мире не было. Да, Фабричный квартал, последний рубеж перед Некоузским клином… А ведь Диксон, наверное, никогда и не обращал внимания на эти чужие города на шкале своего радио. Милый, обычный старикан. Не стоит его вплетать в нити собственной кривой, вывихнутой, вывернутой наизнанку судьбы, это жестоко. Нужно пересилить свою тягу к домашнему теплу и уйти как можно скорее. Но так не хочется снова под дождь, в эту слякотную темень… Может быть, ненадолго остаться? Ну совсем на чуть-чуть. Чтобы старикан не успел к нему привязаться. Только отдохнуть немного. Капельку.

–Я останусь, Камилло… – в том, как Рыжик произнёс его имя, Диксон ощутил ароматы трав и ромашки в нагретом солнцем июльском поле. – Но когда настанет пора – я уйду без промедления и без предупреждения. Камилло, понимаешь ли ты, чего просишь?

–Да, – кивнул Камилло, серьёзный как никогда. Он привёл в свой дом незнакомого подростка, странноватого и при этом неизъяснимо близкого ему, и собирался связать воедино нити их судеб. Он знал, что ничто теперь не будет, как прежде. И он сам – в первую очередь. Потому что у него теперь есть Рыжик по имени Джель.

–Да, – повторил Диксон, – оставайся здесь, покуда хочешь. Здесь твой дом. Оставайся.

Про искренность и искания

–Игры в беззаботность имеют свой скрытый смысл. Иногда я даже начинаю им верить, стоя с бокалом шампанского в блёстках снега, когда над головой с грохотом взрываются фейерверки, и все так неимоверно счастливы только потому, что наступил триста шестьдесят шестой день. Все так искренне веселятся, но для меня это мероприятие с запахами ёлок и снега – помесь похорон и маскарада, я ведь не верю в сказки. Но стоит хотя бы попробовать. Ещё разочек. Я попробую.

Рыжик сидел на полу среди открытых коробок с ёлочными украшениями и как-то рассеянно распутывал старые довоенные стеклянные бусы, доставшиеся Камилло ещё от деда. Сам Диксон, взгромоздившись на стремянку, пытался присобачить звезду наверх ёлки.

–Во что же ты веришь? – Камилло с неприкрытым интересом сверху вниз посмотрел на склоненную растрёпанную голову Рыжика. Не поднимая взгляда, тот пожал плечами и нехотя проронил:

–Ни во что. Во мне не осталось ни капли света, Камилло. Неужели ты не разглядел меня за эти два месяца? Я… я всего лишь оболочка для пустоты, фасад, за которым нет дома, монетка с одной стороной. У меня нет меня, Камилло. Что-то отняли, что-то потерялось само в дорогах…

Рыжик поднял на разведённых руках гирлянду, задумчиво глядя на блики света в малиновых, бледно-жёлтых, белых и персиковых бусинках.

–Я так не думаю, – Камилло всё-таки прикрепил серебряную звезду, спустился со стремянки и присел на её нижнюю ступеньку. Ему было немного неуютно от затронутой Рыжиком темы: как правило, на обсуждение жизни, чувств и мыслей своего найдёныша Камилло сам для себя налагал строгое табу, чтобы не причинять Рыжику боли расспросами.

Они отлично уживались рядом все эти недели – две непохожести, страстный рассказчик Камилло и бесстрастный слушатель Рыжик. Пока Камилло исправно втюхивал обывателям страховки, Рыжик неторопливо читал книги из Камиллового шкафа – в Антинеле он был лишён такой своей прихоти, как чтение художественной литературы – и изредка делал не вполне искренние попытки разобраться в себе. Ему не хотелось прекращать этот сладостный обморок безмыслия и бездействия. Сентябрьские обещания «пожить у Диксона недельку» начали увядать в октябре вместе с пёстрыми листьями, изрядно вылиняли под ледяными дождями ноября и окончательно рассыпались в прах где-то в середине декабря. Их с Камилло несколько однобокое общение заключалось в самозабвенных заплывах Диксона по извилистым руслам линий судьбы на своих ладонях, или в дружеском молчании над чашкой чая. Никому из них не требовалось большего для изготовления маленького кусочка счастья. Но сейчас Рыжик сам заговорил о себе – и в уютной натопленной комнате неожиданно повеяло тленом, отчаянным дождём и стылыми сумерками. И опять, как и в сентябре, в голосе Рыжика не было никаких эмоций – обесцвеченная картина мира, в котором умерло солнце. У него вообще сам по себе был невыразительный голос.

–А как ты думаешь, – прошептал Рыжик, осторожно встав и вешая бусы на ёлку. Камилло понял, что он специально встал спиной – не хотел, чтобы Диксон видел его лицо.

Камилло вступил сейчас на очень тонкий лёд, и дальнейшие слова надлежало произносить с аккуратностью оперирующего на открытом сердце хирурга – чтобы не дрогнула рука, отбирая неосторожным жестом чужую жизнь. Глядя на поправляющего бусы Рыжика, Диксон отозвался:

–Ты знаешь... Мне кажется, что ты просто заблудился в темноте. И так к ней привык, что уже боишься выйти к свету. Никто не хочет идти за тобой, никто не хочет тебя спасти, в том числе и ты сам. Я… (господи, как бы ему объяснить-то, не сморозив при этом банальную глупость?!) … Я готов тебе помочь обрести гравитацию в этом мире, прекратить твои метания в потёмках – но одного моего желания тут недостаточно, нужно и твоё. Понимаешь… Джель?

Камилло льдинкой в бокал уронил настоящее имя Рыжика, и тот сильно вздрогнул. Медленно обернулся – всё то же отталкивающее, равнодушное выражение лица, только на прикушенной губе остался тёмный, похожий на прилипшее яблочное семечко след – будто ещё одна родинка.

–Ты видишь слишком много, Камилло, – промолвил Рыжик, в очередной раз удивляясь тому, насколько зорким оказалось сердце этого, в общем-то, самого обыкновенного старикана. Потом опустился на колени, вытащив из коробочки с ватой большой зеркальный шар, и задумчиво посмотрел на своё отражение. – Но тебя прощает то, что ты принимаешь всё, что видишь, таким как оно есть, без страха и отвращения. Даже то, что видишь в зеркале… – он протянул шар Камилло на ладони. В душе у него саднило от истинности слов Диксона. Даже дерзкий побег из Антинеля не стал бальзамом, способным сгладить шрамы и швы на его расколотой душе.

«А может быть, Диксон прав? – отрешённо подумал Рыжик, сидя на полу среди новогодней мишуры, держа в руках шар и глядя снизу вверх на мерцание, шелест и шуршание ёлки. – И я на самом деле, где-то в глубине души, не хочу менять себя, сопротивляюсь, цепляюсь за страхи и обиды Норда, и за гордыню и надменность того, кто был до Норда?.. И что дальше-то?».

–И что дальше-то?.. – ни к кому не обращаясь, произнёс Рыжик вслух; в его тёмных глазах тонули, как в вязкой смоле, блики света от ёлочных шаров и гирлянд.

–А дальше мы идём пить чай и баловаться плюшками, – решительно объявил Камилло, ногой отодвигая с дороги коробку с ватными шишками. – Это лучшее лекарство от грусти, поверь моему огромному жизненному опыту. Веришь?

Рыжик с радостью отложил в сторону зеркальный шар и неприятные мысли, и прошёл на тёплую Камиллову кухню, тем самым молчаливо признавая, что его жизненный опыт – ничто рядом с великой мудростью Диксона. Хотя, может, так оно и было…

====== 8. Пустыри ======

–Февраль на переломе… Посмотри, как искрится снег. До времени вербы осталось полторы вьюги и сорок тысяч километров серого неба, – сказал Рыжик, прижимаясь к оконному стеклу. В его глазах отражалось первое февральское воскресенье. Камилло неторопливо доел печенье, стряхнул крошки с усов и тоже посмотрел за окно.

–Не хочешь откусить кусочек грядущего марта здесь и сейчас?

–Я… – Рыжик не отрывался от стекла. – Сколько слякотных минут я отсутствовал на дорогах, сколько мне ещё идти? Я не знаю… Сегодня отличный день для того, чтобы сорваться с цепи, которую я выковал себе сам, Камилло. Пойдём гулять, пока солнце не зашло.

Одинаково щурясь от солнечных брызг, они выскользнули в весёлый воскресный мир из затхлости подъезда. Дети играли с большим пятнистым вислоухим щенком в прятки. Непонятно чья бабушка созерцала их игру, сидя на лавочке и покровительственно улыбаясь в пространство. Вдоль цоколя спешил бандитского вида кот с такой подозрительной мордой, что его хотелось немедленно упечь за решётку.

–Пойдём сегодня туда, – указал Рыжик рукой в перчатке на северный конец улицы, странно изгибавшийся вокруг местного «чипка» и ускользавший в густой березняк. Оттуда покинуто и уныло торчала верхушка серой панельной свечки. Камилло уставился на березняк с откровенно неприязненным видом, сунув руки в карманы видавшего виды пальто едва ли не по локоть:

–Я не знаю, куда ведёт этот переулок. Я там и не был никогда. Там сплошные пески, пустыри, говорят, и вообще это уже не Фабричный квартал… Нечего нам туда ходить, неприятности одни из этого выйдут.

Рыжик побледнел и опустил глаза, ощутив знакомое прикосновение ледяной боли в висках. Знак? Напоминание? Предостережение? Некоуз рядом, и черта почти незаметна, всего один шаг.

–Я чувствую, что мне туда зачем-то нужно, – вырвалось у него. Рыжика с неумолимой силой тянуло прочь от успевшего набить оскомину, впечатавшегося в ладони вместо линий судьбы маршрута, по которому они с Камилло всегда гуляли.

–Это грань между мирами, линия скола клина, линия отражённого излучения генерального меридиана… я должен всё-таки понять, я… – Рыжик вздрогнул, уцепил Камилло за край рукава, потянул за собой. – Я должен туда идти.

–Только не говори потом, когда мы влипнем, что это была моя дурацкая идея, – сдался Камилло, свистом подзывая лохматого щенка и кидая ему печенюшку.

–Утонешь, домой не приходи, – ухмыльнулся Рыжик в ответ. Потом просунул руку в перчатке под локтём у Камилло и доверчиво прижался к нему боком, чтобы было удобнее идти в ногу. Диксон вдохнул свежий прохладный воздух – и почему февраль под синим небом всегда пахнет свежевыстиранным бельём? А может, всё наоборот? Отогнал мысли о том, что завтра паковаться обратно в офисную серость и монотонность, улыбнулся и пошёл рядом с Рыжиком, стараясь не поскользнуться на замёрзших лужах. Хорошо, что он вытащил Рыжика на улицу – всё-таки он просидел всю зиму в четырёх стенах, бледный ребёнок вечных сумерек, заложник плохой погоды и собственной потаённой печали…

Сопровождаемые гонявшим птиц щенком, они дошли до края улицы, повернули и ступили на колею меж берёз. Камилло оглянулся – что за хитрый поворот! От всей его улицы остался только покосивший набок, стоящий на двух тонких ножках почтовый ящик, а многоэтажных домов будто и не было никогда, и нависавшей над их кварталом фабрики тоже не видно… странно.

–Странно! – вслух повторил его мысли Рыжик, указывая взглядом на проплешину в густом березняке. Там кто-то соорудил детскую площадку – несколько турников, две обезглавленные годы назад лошадки, песочница и цепные качели. Сейчас на них сосредоточенно раскачивалась малышка лет четырёх, в стареньком пальто, резиновых сапожках на колготки и небесно-голубой шапочке с помпоном.

–Назад не пройдёте, вперёд не ходите, – неожиданно чётко сказала малышка, не прекращая раскачиваться. По её сосредоточенному личику летали тени от ветвей берёз. – Там Пустыри, гиблое место. И ездит алюминиевый трамвай с красными дверьми. Мама и старшая сестрёнка просили меня всех предупреждать, потому что на Пустырях уже пять девочек пропали, их в интернат в Кирпичное забрали. Один останется, один вернётся – так что не ходите. Не надо…

–Я всё понимаю, – прошептал Рыжик, – но я должен.

Его глаза казались двумя омутами на неподвижном, фарфорово-белом лице, и в них (Камилло содрогнулся) плескалась обречённость. Рука в перчатке выскользнула из-под локтя Диксона, и Рыжик продолжил путь вперёд, не замечая округлившей глаза и рот малышки на качелях, изо всех сил пытающейся притормозить и слезть.

–Постой! – едва не растянувшись на мёрзлом снегу, девочка соскочила с качелей и пробежала пару шагов за Рыжиком с явным желанием повиснуть на нём и тем самым остановить, но в метре от него замерла и опять удивлённо открыла рот. Постояла так, глядя вслед удаляющейся спине в чёрном пальто, потом что-то удивлённо пробормотала: Камилло расслышал «швея», «и правда надо», «как девочка-айоша» и «вот сестра удивится». Потом девочка повернулась к Диксону и сердито надула губы, уперев кулачки в голубых варежках в бока:

–Так и будешь стоять? Догоняй свою иголку, нитка, иначе ничего не выйдет у вас!

–Спасибо тебе, – зачем-то поблагодарил малышку Камилло и бросился следом за Рыжиком, успевшим удалиться на довольно приличное расстояние. Ему казалось, что все его внутренности завязали тугим скользким узлом. Он ведь что-то когда-то уже слышал и о местечке с непонятным названием Кирпичное, и о тамошнем интернате, и о тех пропавших прошлой осенью девочках. Сейчас информации уже стёрлась из памяти, остались только ощущения – что-то вроде грязных, подсыхающих кровавых пятен и привкуса ржавого железа. Неужели Рыжик оттуда? Тогда отчего его притягивает это гиблое место – с такой же силой, с какой магнитный полюс притягивает стрелку компаса?

Пока Камилло шёл за Рыжиком, машинально пытаясь не поскользнуться на корочке наста, он чуткими пальцами перебирал в памяти все те обрывки знаний, что ему удалось собрать за эти полгода. Вспомнилось отчего-то, как на осенней улице, когда у них спросил дорогу приятный смуглый мужчина в вишнёвом костюме, Камилло подробно объяснил ему дальнейший маршрут и даже проводил до ближайшего нужного поворота. А вернувшись, вытащил оцепеневшего от ужаса, с прокушенной насквозь губой Рыжика из соседнего подъезда, куда тот забился. И держал рычаг старинной водонапорной колонки на перекрёстке Овражной и Октябрьской, пока Рыжик ледяной водой смывал с лица кровь и беззвучно плакал, надеясь, что Камилло этого не заметит. Отчего, почему? Камилло боялся задавать эти вопросы. Потому что знал: он не хочет слышать никаких ответов, не хочет трогать раны в изорванной душе Рыжика, своего осеннего бродяжки… Ещё одно воспоминание: он приходит с работы, а Рыжик без сознания лежит в прихожей возле сдёрнутого с тумбочки, разбитого телефона, и в мёртвой трубке – странный пугающий шорох, шепот пустоты. И те слова Рыжика, в их первый вечер вместе: «Камилло, понимаешь ли ты, чего просишь?». Кто он такой – призрак его нерождённого сына, или безымянный росток чужих грехов, проклюнувшийся в это мир дождливым сентябрем, или просто сирота с исковерканной судьбой?

–Знаешь ли ты это сам, Рыжик? – тихо проговорил Камилло, догоняя его и крепко беря за руку.

Ещё минут с пять они шли по петлявшей меж берёз дороге, провожаемые призрачным эхом скрипа качелей, а потом очутились на песчаном пустыре, где гулял неожиданно холодный ветер. По правую сторону стояло облезлое блочное здание, в лучшие свои времена имевшее тускло-жёлтый цвет, а слева недовольно щетинилось соснами заброшенное кладбище.

Дорога, всё так же похабно виляя, спускалась вниз с холма к уже замеченной серой многоэтажке и приплюснутому магазину, застывшему в состоянии вечного переучёта. У Камилло чуток отлегло от сердца: на смутно помнившееся ему Кирпичное это было непохоже.

–Фу, ну и выселки, – скривился Диксон, отнюдь не понарошку – откуда-то с песком и ветром прилетел запах дешёвой рыбы, поджаренной явно на машинном масле. Рыжик мелко дрожал на пронизывающем ветру, неотрывно глядя на жёлтое облезлое здание. Ветер трепал его волосы и полы пальто с абсолютно разумной, осязаемой злобой.

–Пойдёшь со мной? – неуверенно спросил Рыжик, полуоборачиваясь к Камилло и глядя на него с некоторым сомнением. Тот задумчиво и недовольно пожевал усы, пытаясь рассмотреть местность за приплюснутым магазином. Никакого оптимизма она ему не внушала.

–И что тебе может быть интересно на этих пустырях? Пошли лучше домой, всё равно погода испортилась, – Диксон обнял Рыжика за плечи. – Пошли домой, пить чай, греться.

–Ты не понимаешь, Камилло… Здесь такое место… Мы заблудились, как только свернули с твоей улицы, нам теперь так просто не вернуться домой. Нужно спросить дорогу… там должны знать, я думаю, – Рыжик мотнул подбородком в сторону жёлтой облезлости. – Это ведомственное общежитие номер сорок восемь, там люди не злые, просто несчастные очень. Пустыри...

Камилло с подозрительностью покосился на одиозное здание, но решил не спорить. Вдвоём они с непонятной осторожностью подобрались поближе по бесснежному, каменистому пустырю, засыпанному песком и мусором. Дом в упор таращился на них грязными окнами – редко где глаз выхватывал на них шторы, в основном, стёкла были прикрыты старыми тряпками или жёлтыми выцветшими газетами.

–Не бойся, – неожиданно сказал Рыжик и толкнул створку двери в единственный подъезд. Из темноты пахнуло теплом, гнилью и той самой жареной рыбой. Рыжик бестрепетно исчез в чёрном смердящем зеве подъезда, и Камилло не оставалось ничего, кроме как последовать за ним.

Прямо из подъезда начинался длиннющий коридор, похожий на слепую кишку; в его глубине что-то происходило – оттуда слышалось жужжание, позвякивание и звук льющейся воды. Едва ли не наощупь, ориентируясь в темноте на эти звуки, оба пробрались к бездверному проёму на закопченную, неимоверно грязную кухню. На злобно жужжащей электроплите чадила сизым дымом чугунная сковорода с жарящейся рыбой, а рядом, у оцинкованного рукомойника, худая женщина ловко разделывала свежую порцию обеда, выпуская в слив чёрную рыбью кровь и длинные кишки. Камилло откровенно замутило, и он предпочёл уставиться в серую от грязи кафельную стену.

–Извините, – тихо позвал Рыжик, – вы не могли бы подсказать нам дорогу на текстильную фабрику? Я знаю, что вы туда не ходите, но…

–А кто сейчас дальше Северной будет ходить? Никому ни с ведьмами, ни с трамвайным депо проблем не нужно, я молчу про ту, что нас на Пустыри позагоняла, – откликнулась женщина устало, и швырнула очередную потрошёную рыбу в круглый тазик на столе. – Нас тут совсем мало осталось, кто из Берёзников от греха подальше убрался, все попередохли в январях. Я тоже думала, уйду в эту зиму, сил нет, как здесь тяжело выжить в морозы…

–Нет, эта зима особенная, тёплая, – Рыжик чуть покачал головой, отрешённо глядя в окно на песчаный пустырь. – Даже телефоны не отключали.

–Не говори, сама удивилась, – женщина закрыла воду и вытерла руки о выцветший передник. Она выглядела очень усталой и потускневшей, в тёмных волосах виднелись седые прядки, хотя ей, судя по всему, не было и тридцати. – Так ты говоришь, на фабрику тебе нужно? Сам-то ты откуда, Рыжик? – женщина говорила только с ним, а Камилло словно не замечала. Рыжик чуток помолчал и с явной неохотой отозвался:

–Я не из Некоузского клина, я из Антинеля. Здесь случайно оказался, просто шёл в прошлом сентябре на север, но задержался в Фабричном квартале Аннаполиса… вот у него, – жест тонкой руки в сторону ничего не понимающего Диксона.

–Осенью дожди, без крова тяжело, – кивнула женщина. – Хотя я не верю в случайности. Раз оказался в клине, значит – не так всё просто. Сам понимаешь, Рыжик… Ты озяб? Будешь чай? Я погрею. Всё равно, пока солнце не сядет, идти опасно.

–Спасибо, но всё же… – Рыжик вздохнул и потёрся плечом о рукав Камилло, безмолвно прося поддержки и понимания. – Мы не можем ждать заката. У нас крайняя улица, судя по всему, во-он там за кладбищем, а там рядом стрелка на трамвайных путях, и ночью она ведёт в Центральный Некоуз. Нам надо успеть, пока с 18 на 67 маршрут не перевели. Собаки с Пустырей в этом случае всё-таки меньшее зло, согласитесь.

–Не в одних собаках дело, Рыжик, – женщина опустилась на кривую железную табуретку, противно скрежетнувшую ножками по керамической плитке на полу. – Из-за этой тёплой зимы границы между самим клином и ближними сопредельями размазались, и дорога в Кирпичное осталась открыта. Тут частенько чернявки шастают, даже к нам заходили. Ничего не спрашивали, просто молча перешарили все комнаты и ушли. Минут за двадцать до вас патруль на Северную ушёл, так что не будет ли самоубийством для тебя, Рыжик, идти сейчас через Пустыри?..

Рыжик вздрогнул и невольно попятился, впив пальцы в рукав Диксона. Женщина с печальной усмешкой опустила глаза, потом неожиданно глянула на Камилло.

–Оставайтесь лучше у нас на ночь, – обратилась она к Диксону приветливо. – В панельке, в сорок пятом доме, сейчас много пустых комнат, оттуда в Черёмушки в новостройки поуехали, кто всё-таки решился пойти на никельные заводы работать. У меня там подруга жила в комнате 66, сейчас она уехала, комната стоит пустая. Так что идите и ничего не бойтесь. Утром в рассвет смена с Северной на фабрику пойдёт. И вы с ними в толпе идите, так безопаснее. Ладушки?

–Как вас отблагодарить? – тихо и серьёзно спросил Рыжик, сжав руку Камилло. Женщина грустно улыбнулась ему в ответ:

–Ты тоже помоги тому, кто заблудится, Рыжик, неважно, кто он будет и откуда. Обещаешь? Спасибо. Ну же, идите. Прощайте…

–Такая добрая, – задумчиво проговорил Рыжик, когда они с Диксоном вышли из подъезда.

–Эмигрантка из Берёзников. Там… там произошла ужасная вещь. Затеянный над населением Берёзников эксперимент обернулся катастрофой, и сейчас посёлок мёртв. Не осталось никого: все, кто сумел выжить, убежали и пытаются забыть этот ужас… Камилло.