Текст книги "Non Cursum Perficio (СИ)"

Автор книги: Heart of Glass

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 48 страниц)

–Ладно, ладно, – Диксон, изобразив испуг и благоговейный трепет, бросил монетку в фонтан. Но она, отрикошетив от торчащего камня, вылетела обратно и тюкнула Камилло в плечо.

–Я же говорил, – с абсолютно искренней убеждённостью откомментировал Рыжик, – поздняк метаться, воины – ребята серьёзные, с ними шутки плохи.

–Не хотят – как хотят, я навязываться не буду, – Камилло бережливо спрятал монетку.

–Сказал старый жид Диксон, – продолжил Рыжик сквозь пломбир.

–И заминировал сейф! – не остался в долгу Камилло, снимая шляпу и лениво ей обмахиваясь.

–Дай мороженого куснуть.

–А вот фиг! – сказал на это юный жид Рыжик и торопливо затолкал в рот остаток пломбира, облизывая пальцы и вытирая уголки губ запястьем.

–Как неэстетично, милорд, – укорил его Камилло. И лишь после того, как прозвучали слова, испугался сказанному – он невольно обратился к Рыжику так, как это почему-то делал Садерьер.

Заметит? Или?..

–Что бы ты понимал в эстетике, деревенщина, – Рыжик фыркнул, выдёргивая из Камиллова кармана платок и вытирая руки. У Диксона отлегло от сердца; он даже улыбнулся каменным Освободителям, но те никак на это не прореагировали. Сурово сдвинув брови и сжав пальцы на рукоятях мечей, воины продолжали смотреть поверх Камилловой лысой макушки и тревожно прислушиваться к шифрованным переговорам Ковыльских генералов с Центром. И не могли их успокоить ни брызги, ни радуги, ни обманчивая безмятежность солнечного дня…

Гостиница на окраине города, уютная и старая, стоящая среди тихих дворов с пёстрыми клёнами, что шелестяще погружаются в сентябрь. Рыжик сидит на широком подоконнике – чернильный, гуашевый, антрацитовый силуэт, вобравший в себя все оттенки тьмы. Не спится; призрачно тикают часы, скользя стрелкой-усиком по невидимому циферблату, тихонечко сопит Камилло. Посмотри сейчас на Рыжика тот скульптор, что много веков назад освободил из камня души великих воинов – и он бы узнал эти резкие черты замершего в напряжённом ожидании лица: сощуренный взгляд, высокие скулы, тонкую линию сжатых губ. Предчувствия, шорохи, звуки во тьме, подобно умелым рукам камнетёса, вытачивали ночное лицо уже не Рыжика, а…

–Шелуха, – он соскользнул с подоконника, отбросив с лица длинную чёлку, поправил одеяло на дрыхнущем без задних ног Камилло и глубоко вздохнул в попытке успокоиться. – Чепуха…

В пять часов утра Рыжик растормошил Диксона. Небо ещё только начало выцветать и розоветь на востоке; выпала холодная роса, воздух пах дымом и осенними цветами.

–Ты не спал, что ли? – сонный Камилло, ёжась и зевая, натянул одежду. Рыжик отрицательно помотал головой. Его тонкие пальцы нервно перебирали два гладкобоких лаковых каштана, на лице смешались тревога и нетерпение.

–Это не принципиально – я могу выспаться и следующей ночью, если будет.

–Что если будет?

–Наша следующая ночь, Камилло. Идём скорее, я уже расплатился. Идём, поторопись, мне не по себе, должно что-то произойти, я чувствую… запах дыма слишком сильный… приближается беда…

Задыхаясь, Рыжик едва ли не волок за собой зевающего на ходу Камилло по старым улочкам, окутанным сладостной предрассветной дымкой. На перекрёстке с ведущим в центр Променадом они поймали первую маршрутку. В тот момент, когда Диксон полез в карман пальто за деньгами, начался обстрел. На глазах обмершего Камилло видневшаяся за кронами клёнов черепичная крыша гостиницы разлетелась на куски и превратилась в погребальный костёр…

–Оставь! – Рыжик вцепился в рукав Диксона, вытаскивая его из маршрутки, – через центр уйдём, там подземка есть до Дождьграда, только про неё никто не знает… Не бойся, ты же со мной! Я и не из таких… – его голос утонул в грохоте очередного взрыва. Диксон вздрогнул и кивнул, признавая за Рыжиком право командовать эвакуацией. Через проходные дворы и подворотни они добрались до площади Звезды, где находился каменный фонтан – сейчас в нём не было ни радуг, ни брызг, ни… воинов-освободителей.

Камилло сжал в кармане медный дайм и ничего не сказал.

Аннушка и трамвай № 3

Дождь – нити прозрачных бус, в которых весь мир. Два доминирующих цвета: серое (камни старинных домов, влажный гранит мостовых, низкое небо, глаза под чёлками и зонтами) и зелёное (мокрые тополя, скачущие в тёплых лужах лягушата, трамваи и светофоры, яблоки в каплях дождя на лотках торговцев).

–Я вымок до последней шерстинки, – пожаловался Камилло, давно оставивший попытки двигаться короткими перебежками под козырьками подъездов, балконами и густыми кронами деревьев.

–Зато, если тебя посушить мощным феном, получится классный мухнявый Камилло в виде круглого шерстяного шарика, – засмеялся Рыжик. – А я теперь не боюсь дождя. После той ночи на Каховского. Похоже, я с тех пор вообще уже ничего не боюсь.

–Расскажешь? Кстати, какой нам нужен трамвай?

–Зелёный, – увидев, как надувается Диксон, Рыжик опять расхохотался, мотнув мокрыми прядками, и всё-таки ответил, – тройка нам нужна.

–Лягушку бы тебе за шиворот, – мечтательно изрёк Камилло в никуда.

–Зря ты так, Диксон. Лягушек здесь уважают. Смотри, видишь, фирменный книжный киоск «Дождьград»?.. Спорим на сигарету, что на полочке бестселлеров будет лежать книжка «Сто способов вкусно приготовить лягушку»! Это заодно даст тебе чёткое представление о том, что у нас сегодня на ужин…

Диксон подозрительно покосился на Рыжика, безмятежно жующего длинную травинку с метёлочкой. Он уже понял, что его найдёныш может с равно серьёзной миной как врать самым бессовестным образом, так и говорить самую чистую правду. Потом оглядел собравшихся в ожидании трамвая горожан – зелёные дождевики и зонты, светлые волосы, задумчивые мягкие улыбки, серые глаза, в которых отражается непрекращающийся дождь.

–Вот за ужином в гостинице и посмотрим, – пробубнил Камилло и отдёрнул ногу от шумно плюхнувшейся в соседнюю лужу серой лягушки с ярко-салатовой полосой вдоль спинки.

–Привет, – глаза неслышно подошедшей к ним девушки были того же цвета, что и лягушкина шкурка, а широкий рот неуверенно улыбался. Камилло вообразилось, как девушка, сидя на листе кувшинки, держит во рту стрелу и точно так же смущённо улыбается младшему царскому сыну. Не подозревая о фольклорных думках Диксона, девушка поправила на плече ремешки зелёной сумочки и продолжила:

–У меня зонтик есть запасной, возьмите – а то вы простудитесь, трамваи вечером редко ходят, ещё долго стоять…

–Вряд ли можно быть мокрее, чем мы есть, но спасибо, – Камилло чуть поклонился с улыбкой (за что был тут же ущипнут Рыжиком) и взял у девушки серо-зелёный клетчатый зонт.

–Вот так оно всегда – как не надо, само в руки приходит, – философски изрёк Рыжик, показно игнорируя Камилло под зонтиком. – Девушка, а у вас случайно нет с собой электрочайника?

Та от неожиданности отшатнулась, распахнув серые глазищи:

–А вы откуда знаете? Только сегодня новый купила, домой везу… – она махнула пакетом.

–Оттуда, – ни капли не удивившийся Рыжик махнул рукой куда-то на северо-запад, в сторону задумчиво шелестевшего мокрыми липами бульвара. – Где вы были с этими своими зонтиком и чайником год назад?.. Надпись в скобках: риторический вопрос. И ещё… так, люди, временно прекращаем рефлексировать и готовимся к битве за сидячие места: трамвай номер три пошёл обратно с круга конечной.

–Откуда ты знаешь? – хором спросили девушка и Камилло, каждый из-под своего зонта: словно разом прокуковали две кукушки.

–А вот, – Рыжик кивнул на заросли подорожника между шпал, откуда торопливо прыгали в сторону приостановочных луж новые полосатые жабки и лягушечки. – Никому не хочется повторить судьбу булгаковского Берлиоза, даже земноводным.

–А меня Аннушка зовут… – захихикала девушка.

–Подсолнечное масло при себе имеется? – деловито поинтересовался Рыжик.

–Не-а…

–Ну, тогда хоть чайник кому-нибудь под ноги кинь…

Все трое захохотали – с зонтов полетела водяная пыль.

Трамвай, задорно побрякивая и сияя огнями, подкатил к остановке и распахнул двери. Девушка Аннушка села напротив Рыжика и Камилло. Уставилась в заливаемое потоками дождя окно, чуть прикусив пухлую нижнюю губу и о чём-то сосредоточенно размышляя. Потом резко обернулась к безуспешно пытавшимся отжать одежду визави:

–Скажи, а номер трамвая ты тоже по лягушкам определял, да? На конечную несколько ушло, с разными номерами, не факт, что первой приехала бы тройка…

Рыжик неожиданно смутился – Камилло никогда ранее не видел у него такого выражения лица.

Нечто сродни взъерошившемуся, беспородному помоечному котёнку, у которого спросили, кто его родители.

–Нет, я просто знал, – ответил он пару дождливых минут спустя. Поймал взгляд светло-серых глаз и резко добавил, – зонтик свой забери… те.

Камилло покосился с укоризной, вздохнул, но промолчал.

–Оставьте себе, – Аннушка слабо улыбнулась. – В Дождьграде без зонтика, как в Юндланде без воды. И вообще, он же запасной…

Помолчали; дробно перестукивали колёса, дробился в дожде свет зажёгшихся на улице фонарей – тоже слегка зеленоватых.

–Нам на полную стоимость, до конечной, – Диксон пробил у кондуктора два билета по десять крон. Аннушка поступила так же и отчего-то залилась румянцем.

–Пейте кипячёную дождевую воду, – в пространство провозгласил Рыжик, вертя в тонких пальцах прокомпостированный билет. – Макайте туда пакетики чая и добавляйте сахар по вкусу. Может быть, вы всё-таки станете серебром, о золотые слитки Аннушкиных недосказанностей?..

Он из-под опущенных ресниц посмотрел на смутившуюся, алую как маков цвет девушку. И в этот момент в памяти Камилло утопленником всплыл тот подслушанный разговор на лестнице: «Я не могу допустить вашего дальнейшего общения с чело…». Диксон содрогнулся в ознобе, велел себе не психовать – и внезапно понял, что ужасно замёрз и хочет домой и горячего чая.

–К сожалению, – услышал он тихий голос Аннушки, – у меня нет запасного чайника, чтобы подарить его вам вместе с зонтиком. Но… я рядом с конечной живу, и… вы можете зайти ко мне выпить чаю.

–С подсолнечным маслицем, – чуть слышно фыркнул Рыжик и подмигнул улыбнувшейся Аннушке. – Спасибо за всё-таки прозвучавшее приглашение… мама, кстати, не будет против?

–Мама не будет. Я одна живу.

–Вот и славно. А чай у нас, если что, есть с собой. И даже сахар есть. Мокрый, но сладкий…

…С побелённого потолка, изрытого трещинами, как равнина – руслами рек, лилась в расставленные по всей квартире тазики дождевая вода. Аннушка скользила между занавесями из капель с застенчивой грацией серой цапли. Камилло втихомолку ужасался изумрудному мху на подоконниках и крику чаек с потолочных балок. Рыжик блаженствовал, раз за разом, словно сосуд клепсидры, вбирая в себя влажные плеск, шорох, шелест, стук дождя. На столике курились паром с запахом болотных трав три чашки зелёного чая, в котором плавали мята, душица, чабрец и дивные цветы без названия, что распускаются на серых шиферных крышах Дождьграда каждое полнолуние.

–Принцесса болот, – Рыжик бестрепетно утопил Аннушку в ночных водах своих глаз,

–Садись с нами, послушай мои истории…

–У меня всего одна табуретка, – Аннушка чуть подумала и села прямо на выкрашенный зелёной краской дощатый пол, привалившись спиной к тёплому боку голландки.

За окном, в крытом дворике, качался на ветру старинный корабельный фонарь, и казалось, что стены старого двухквартирного домика тоже качаются – крутые борта баркентины, бороздящей море дождя. Тикали ходики, в которых вместо кукушки была, конечно же, лягушка. По потолку летали тени и текла вода.

–Как невыносимо мне сейчас осознавать, что tempus fugit и что всё бренно… – Рыжик с невесомым вздохом опустился на пол напротив Аннушки, сев на круглый вязаный коврик и предоставив Камилло радость общения с четвероногим другом. Взял свою чашку.

–Год назад ветры перемен принесли меня в суровую северную столицу Полуострова, на длинные каменные набережные и разводные мосты Льчевска, – произнёс он задумчиво. Кричали чайки, тонко пел в воздуховодах тёплый ветер. Рыжик бережно, не отводя взгляда, тащил из своей души глубоко засевший шип того июньского вечера. Не столько для замерших Камилло и Аннушки, столько для себя – он не мог, не мог носить в себе яд и железо в этом городе дождей…

Переулок Каховского

Год назад точно так же лил дождь, расходясь кругами на воде, размывая краски лиц и домов холодной северной столицы. Озябший и глубоко несчастный Рыжик брёл по заросшей старыми липами улице, безуспешно кутаясь в мокрый до нитки форменный китель – подарок офицера, с которым он ехал в одном купе. У Рыжика было немного денег, но столь отчаянно вожделеемые им зонтик и горячий чай – где их взять в чужом незнакомом городе, полвторого ночи?..

Смахнув текущие по щекам капли сердитым жестом, Рыжик прикусил губу и спрятался от припустившего ещё сильнее дождя под узким козырьком крыльца. Напротив, спрятанное в густых кронах лип, уходило в сумеречное небо старинное здание – то ли библиотека, то ли архив, то ли жилой дом. Высокие окна в частых переплётах, арки, кариатиды, освещённый пролёт парадной лестницы с бронзовыми перилами и мозаичным полом… Кое-где скользят за шторами безмолвные тени, а кое-где выбитые стёкла впускают в дом холодную мокрую темень. Рыжика заворожило это странное сочетание домашнего уюта и заброшенности, пустоты. Дрожа, обхватив себя за плечи, в полуобмороке, он стоял на грязном крыльце перед стеной ливня и всё смотрел на здание за кронами лип. Какие-то стёртые, смутные образы, невнятные и печальные, как песня со сжатыми губами, кавалькады воспоминаний… Рыжик стоял в них, как в густом сигаретном дыму, и тихо сходил с ума – столь сладостно, что по щекам по-прежнему катились и падали на чёрный шёлк капли…

Капли ночного дождя.

Потом началось. То старинное здание оказалось последним рубежом пред территорией высокого напряжения. Внешне же всё выглядело буднично до того, что скулы сводило:

–Ты что, из дома сбежал? – тётечка, втиснутая в джинсы с заниженной талией и блестючую кофту, стояла у крыльца и таращилась на Рыжика из-под зонта с весело играющими в мячики щенками. Неопределённый жест плечом: в зависимости от желания, его можно трактовать как «да», «нет» и «не лезьте не в своё дело». Тётечка выбрала вариант номер один. Ей самой так хотелось. Это совершенно точно была тётечка, а не женщина – сумма самых разнообразных слагаемых, от чёрных шлёпок при белой сумке до визгливо-игривых ноток в голосе. Это почему-то напомнило Рыжику попытки отрубленных поросячьих голов радостно улыбаться покупателям на рынке.

–Слушай, у меня подружка работает комендантом в общаге, а студенты на лето разъехались, и она потихоньку комнатки-то сдаёт, дёшево, – тётечка решительно ухватила Рыжика за локоть и, словно мухоловка, ловко втащила под заколыхавшийся зонт. Рыжик испытал лёгкий приступ брезгливости, но, понимая, что ещё одну ночь без сна ему не вынести, выжал кривую улыбку, столь же жизнеспособную, сколь выкидыш на пятом месяце. Тётечке, впрочем, было всё равно: она была вся в своём самаритянстве.

–Пошли! – скомандовала она, и Рыжик побрёл под сенью мячиков и щенков, втайне надеясь, что они направляются в старинное здание. Увы, нет – две неприкаянные души молча канули в лабиринты ночных дворов по растрескавшемуся асфальту, чтобы через десять минут выплыть из ослепительной темноты к тусклому маяку подъезда. В холле общаги хамски пахло варёными сардельками; на стенах висели натюрморты с похожими на кабачки грушами и ни на что не похожими яблоками. Произошёл короткий и деловой процесс обмена наличных на ключи у заспанной комендантши, от которой так пахло табаком, что у Рыжика запершило в горле. Ничего не соображая, он поднялся на второй этаж, освещённый единственной флуоресцентной лампой, и по вспучившемуся от постоянной сырости линолеуму побрёл к последней в коридоре двери.

–Только у нас воды горячей нет! – несказанно напугав Рыжика, громко предупредила табачная королева – оказывается, она неслышно следовала за ним, чтобы новый жилец не заблудился.

–Её на летние профилактические работы отключили.

Рыжик, уже грезивший облаком горячего пара в душевой и блаженным теплом, от такой жизненной несправедливости тихонько застонал, прижав к мокрому лицу застывшие пальцы.

–Ну, чего ты, сирота, – неожиданно ласково спросила комендантша прокуренным басом,

–Замёрз, что ли? Что с тобой делать… Ладно, обожди тут в холле минуточку, ща чё-нибудь придумаем. Ой, горюшко…

Рыжик без сил опустился на стоявший в холле продавленный диван, вытянув ноги в мокрых до коленей джинсах и заляпанных грязью, истрепавшихся остроносых сапожках – эта обувь всё же не для длинных дорог и бездомных мальчишек. Он вздохнул и велел себе радоваться хотя бы тому, что не торчит сейчас под узким козырьком крыльца, коченея от холода – parvo mea contenta и всё такое в духе суровых латинских прагматизмов.

В пятне света неслышным ангелом дождя и пустоты возникла комендантша, которая несла перед собой слегка затасканный электрический чайник, как бы отстраняя, отделяя его от себя – дар чистого сердца. Рыжик смотрел на явление чайника с мыслью: «Вот идёт Мессия!» – и, вопреки надписи Vitek на боку, уже окрестил белое чудо Машиахом. Радуйтесь и пляшите, дети земли иудейской! Рыжик, скажи тёте коменданту «спасибо».

Ухмыльнувшись самыми уголками губ, Рыжик принял в объятия новоявленного Машиаха и изобразил хомсу: шаркнул ножкой и благодарно посмотрел из-под длинной мокрой чёлки.

–Живи, – непонятно чему вздохнула комендантша и ушла по коридору, студенисто колыхаясь и закуривая на ходу.

Рыжик хлопнул ей вслед глазами – ему всегда, всегда было любопытно, о чём они думают, эти люди, живущие параллельно и перпендикулярно к его дорогам. Потом пошёл заселяться в нумера. Через десять минут чайник, окутываясь клубами мокрого пара, как ракета перед запуском, сотрясал тумбочку. Рыжик с дрожью расстилал пахнущие крахмалом простыни, желая как можно быстрее отогреться, смыть с себя пыль трёх суток бездомности и рухнуть спать. Умывальня встретила розовато-бежевым кафелем, светильниками-ракушками и незанавешенным широким окном в чернильную, непроглядную ночь.

Рыжик умылся, зачёрпывая из взятого напрокат в закутке уборщицы ведра найденной на рукомойнике пластмассовой мыльницей. Дверь не запиралась, ну и фиг с ней, всё равно тут никого нет, общежитие пусто и покинуто, как старая раковина… Горячая, даже обжигающая вода топила лёд в крови, нежными прикосновениями наносила румянец на белую как фарфор кожу, возвращала из чёрного омута ночной неприкаянности. Как мало нужно, чтобы улыбнуться своему отражению в заплаканном стекле – всего двенадцать литров горячей воды и одна чашка чая.

Рыжик спал, спрятанный в сердцевину собственных иллюзий, пока ледяные дожди смывали упавшие звёзды, опавшие листья и припозднившихся прохожих с длинных и прямых проспектов Льчевска. А там, где дышал ржавью и оттаявшей землёй поздний, набухший влагой март – там зазвонил старый чёрный телефон с диском и дырочками для пальцев. И чья-то сильная рука уверенно сомкнулась на трубке – как когти ястреба, схватившего добычу. Бесполезно трепыхаться…

Плелась по углам паутина, шуршал телефонный эфир, а зажатый в руке золотой компас на тонкой цепочке настойчиво и справедливо указывал на Север. Три часа ночи. Дождь…

Девушка с пудреницей

Рыжик проснулся точно на бритвенно острой кромке серого рассвета: чужие голоса, сквозняк по волосам, едкий запах дешёвых сигарет.

–Департамент планирования и управления семейными отношениями Некоузского округа, – странно и абстрактно представился сухопарый мужчина, бесцеремонно куривший у двери. Второй сидел на единственном стуле у окна и рылся в папке с бумагами, демонстрируя полный пох на весь окружающий мир. Где-то в полутьме коридора неуверенной медузой колыхалась комендантша, уже готовая раскаяться в звонке «органам» на предмет сделать бедного сиротку счастливым в тесных объятиях государства.

–А почему в Льчевске? Он что, тайком от меня за три дня успел переехать в Некоузский округ? – Рыжик, быстро всё вычисливший про комендантшу по имени Павлик Морозов, задыхался от возмущения и страха, комкая в руках край одеяла. – Что вообще происходит?

Он не был удостоен ответа, и это само по себе было самым страшным ответом. Хрустнувшее стекло золотого компаса, побелевшие ногти, треск захлопнувшейся мышеловки, которая сломала два чёрных шёлковых крыла того, кто так хотел свободы…

–Спасибо за ночлег, мне пора идти, – в сторону коридора негромко сказал Рыжик, застёгивая сапожки – пальцы дрожали, замок заедало. Торопливо накинул подаренный китель, встал и обнаружил, что вместо двери в комнате теперь сухопарый инспектор. Подрабатывает, видимо, на совмещении. С почасовой оплатой. Ни грамма не веря, что сумеет выбраться из этой кирпичной клетки, Рыжик вежливо проговорил:

–Позвольте пройти, я тороплюсь, – и был пригвождён к месту одним лишь взглядом тусклых глаз неопределённого цвета. Что-то вроде несгораемого шкафа для документов, который полвека простоял в углу канцелярии, и был многажды перекрашен в самые унылые оттенки палитры.

«Исполнитель, – подумалось пригвождённому Рыжику сквозь влажную, облачную пелену обречённости. – Ему никакая иная должность в принципе и не подходит. Инструмент в руках системы. Вооружённый придаток административного делопроизводства, мать его так…».

–С нами пройдёте, – голос второго мужчины обвился вокруг шеи Рыжика мотком колючей проволоки. Рыжик, бессильно прикрыв глаза, уже был готов услышать произнесённое с издевкой осведомлённости обращение «милорд» – но не услышал. Молчание позволило ему судорожно глотнуть воздуха и взять себя в руки. Не знают. Не знают, что их неводах бьётся не треска и не камбала, а золотая – золотисто-рыжая! – рыбка… Некоуз ещё не воспринимает его, как угрозу своим драгоценным узам, ещё не объявлена охота, и это хорошо, это значит, что есть шанс спастись.

–Имя? Фамилия? Дата рождения? – в три выстрела разбил благословенное молчание тот, что у дверей. Рыжик чуть поднял левое плечо и посмотрел с таким отвращением, будто это была половинка яблока с откушенным червяком. Причём в яблоке, подразумевалось, осталась задняя часть этого червяка.

–Я не собираюсь отвечать на эти бессмысленные вопросы, и вообще мне глубоко непонятны причины вашего навязчивого интереса к моей особе, господа… – процедил Рыжик через плечо. Золотая цепочка от компаса нервно позвякивала в его стиснутой руке.

–Ах, глубоко непонятны?! – завёлся второй, бросая папку на подоконник и вскакивая. Пиджак на нём как-то странно топорщился подмышкой. «Наплечная кобура, – отстранённо констатировал Рыжик, – мне такая не нравилась, неудобно… Я на поясе носил».

–Дай я сам, – первый шагнул к оцепеневшему мальчишке, сгрёб в пятерню золотисто-рыжие волосы и стиснул так, что у Рыжика слёзы навернулись на ресницы. Душевным тоном, насквозь пропитанным издевкой, исполнитель продолжил:

–Слушай сюда, ты, дрянь спесивая! Это ж мы с тобой по-хорошему разговариваем! А можем и по-плохому, да? (тот, что возле окна, кивнул) Поэтому снизойди до нас, мразь, будь так любезен! И уясни, что таких, как ты, мы без горчицы жрём. Вы такие милые все с виду, а внутри одна гниль, уж сколько перевидали...

Рыжик зажмурился, стиснув зубы. Чужие грязные пальцы терзали его огненные локоны и рвали швы на наспех зашитой душе. Да, да… Ты прав, цепной пёс законности и порядка, ты даже сам не знаешь, как ты прав – все мои потроха, включая сердце, давно вырваны и проданы. Осталась гниль, на которую не польстился командор войны, да красивый фантик из шёлка…

–Имя? – скучно спросил тот, что у окна, и тогда Рыжик, одновременно скалясь от боли и дерзко ухмыляясь, прошипел ненавистное:

–Дьен. Дьен Садерьер.

Сухопарый отпустил его – так резко, что Рыжик упал на колени, закинув голову и тяжело дыша. Кровь пачкает золото, истина пачкает душу. Впереди – запреты, решётки, конвой, узы Некоузья.

Не те нежные, невидимые ниточки драгоценной марионетки, что привязывал к тонким запястьям командор Садерьер, а вполне осязаемые неволя и унижение.

«Очень в моём духе – сменять мыло на шило», – горько усмехнулся Рыжик, вставая и глядя на этих инспекторов департамента планомерного убиения личности. Он знал, что не вынесет ни единой минуты несвободы. Лучше… лучше… да.

Лучше.

…За плечами у инспектора было семь лет безупречного служения системе, тренировки на закрытом полигоне и в тире, курс психологической подготовки и опыт участия в боевых операциях. Не помогло ничего – он даже не успел моргнуть и зафиксировать движение, как Рыжик прыгнул на него, вцепившись в горло под воротничком мундира, опрокидывая спиной вперёд – в окно… Хруст стёкол, треск хлипкой общажной рамы. Отчаянный крик раскаяния и ужаса бедной комендантши, медленной медузой сползающей в полуобмороке на грязный пол. Мат второго инспектора, рвущего из кобуры штатный РСА. И лишь двое в этом разломанном, нереальном мирке молчали, а с серого хмаревого неба продолжал лить дождь…

Рыжик, оглушённый, с осколками и щепками в волосах и блузе, продолжал неистово душить уже мёртвого мужчину, с ужасом смотревшего вверх стеклянным взглядом. Не бывать ему в раю, за мокрыми облаками, за сотнями дверей… Жаль, что размер груза собственных грехов мы зачастую способны оценить лишь на последней таможне. «Извините, мы пропускаем только с ручной кладью. Нет, «красный коридор» не работает, – как, вы не знали?! А почему не читали наших инструкций, там ведь всё есть? Их всего двенадцать, могли бы найти время!».

Овдовевший инспектор № 2 сумел отклеить от себя захлёбывающуюся истерикой табачную комендантшу, залепив ей звонкую пощёчину, и бросился к окну. Прицелился этой рыжей твари на два пальца ниже левой лопатки – чтобы бить на поражение. Все инструкции, предписания, акты и прочая бумажная вермишель – подстилка законности – были сейчас забыты, скомканы, смяты, отшвырнуты прочь. Хотелось крови и торжества справедливости – до того, что звенело в ушах и стискивались со скрипом зубы. Получай! Получай, дрянь, за то, что осмелился так дерзко сопротивляться и почти выиграть…

Тихое клацанье взводимого курка – как тихий смешок девушки-таможенницы за стойкой регистрации: сдаём багаж?..

Рыжик многое, неисчислимое количество раз слышал этот призрачный смех. Он даже как-то раз кокетничал с девушкой-таможенницей и совал ей пудреницу – «пудрить носик». А потом, сдав свой лёгкий саквояж, бежал к ожидавшему его лайнеру компании Seventh Heaven.

Вот только его рейс тогда отменили. И он вернулся.

–Не сегодня, – извиняющаяся улыбка кокетке с таможни – она обиженно надувает губки и хлопает вслед той самой круглой пудреницей: приходи поскорее! Мне без тебя скучно багаж принимать и взвешивать! Рыжик уходит прочь длинными пустыми коридорами аэропорта, чтобы в конечном итоге оказаться в Льчевских дождях, под прицелом РСА, за три секунды до рейса, которого вновь не будет.

Вся обойма, в ослепительной ярости, в алой пелене безумия – выстрел за выстрелом – ушла в спелую человеческую мякоть. Да что толку расстреливать того, кто уже мёртв?..

Позже в рапортах это будет описано сухим, неинтересным официальным языком. А сейчас инспектор, выпустив раскалённое, дымящееся оружие, в опьяняющем ликовании сидел на протёртом коврике, часто дыша и вытирая пот со лба. Он даже на судебном процессе не верил, что расстрелял своего мёртвого коллегу, ни разу не попав в мальчишку, который успел скатиться на асфальт и прикрыться трупом врага от собственной смерти. Но факты оставались фактами, а факты, как известно, вещь упрямая – и упустивший Рыжика инспектор был казнён своими же коллегами из Кирпичного, упорно не желая понять, в чём его вина.

А Рыжик, сосчитавший глухое шмяканье пуль – восемь из восьми! – уполз прочь по грязному асфальту и битому стеклу, всё так же сжимая в окровавленной руке со сломанными ногтями свой золотой компас на цепочке. Дождь смывал всё, всё…

–Но это воспоминание он смыть не смог. Или не захотел.

Рыжик, обняв колени руками, смотрел прямо перед собой – на тени от ветвей яблонь, тёмным узором пропечатавшиеся на белом тюле. Испуганное дыхание Камилло и Аннушки порхало вокруг него, как мотыльки вокруг зажжённой лампы. Диксону было до того страшно от подобной откровенности, что старикана трясло в ознобе. В серых же глазах Аннушки перемешались меж собой искренне соучастие, восхищение и негодование. Но девушка молчала, не желая спугнуть преждевременностью слов повисшую дождливую тишину…

–Теперь мне не страшно идти по Дороге рядом с тобой, Рыжик, – неожиданно прошептал Камилло, склонившись близко-близко к своему найдёнышу – так, что нечаянно пощекотал пышными усами его шею с двумя тёмными родинками. Рыжик передёрнул плечами от озноба и пробурчал, скосив глаза на Диксона:

–Твоими бы усами, Камилло, да ботинки чистить! Спасибо…

–Я понимаю вас, Диксон. Я бы тоже пошла, – Аннушка легла на пол, разметав гриву светлых волос по круглым зелёным вязаным коврикам, похожим на листья кувшинок. – Только не могу я уйти из города – высохну без дождя, как выброшенная на берег ряска.

–А я вот так умираю без свободы, – Рыжик тоже растянулся на тёплых досках, голова к голове с Аннушкой. Раскинул руки, ловя в ладони дождевую воду, капающую с изрытого трещинами потолка. Они с Аннушкой обменялись трепещущими и зыбкими, как рябь на воде, улыбками. Их волосы спутались на полу – золото и серебро, их ресницы соприкасались и тёрлись друг о друга – крылышки двух бабочек, траурной и светлой…

–Спокойной ночи, – куда-то самому себе в усы еле слышно пожелал воспитанный до чёртиков Диксон и в три длинных шага исчез из кухни. Прикрыл дверь, оставляя за ней шуршащий шёпот, сплетение мыслей и тел, танцы теней на коже и биение пульса дождя в гулкой пустоте старых Аннушкиных тазов с чёрными дырами на дне. Вздохнул о чём-то своём и ушёл спать.

Укладываясь на длинном, старом и скрипучем, как и сам Камилло, диване (мы с ним братья-близнецы, разлученные в детстве!), Диксон по-вечернему медленно думал о себе и о своём месте в мире. В дрёме ему мерещились полторы комнаты его квартирки на Текстильной, и Камилло уже не мог сказать – была она в его жизни, или это просто сон, навеянный ливнями Дождьграда?..

Камилло Диксон спал, и ему снился переулок Каховского и табачная комендантша, которой никогда в жизни ничего не снилось, ну и бог с ними, со снами. Дьен Садерьер не спал, ну и бог с ним, с Садерьером. Рыжик и Аннушка слушали дождь и своё дыхание, а девушка с таможни смотрелась в зеркальце круглой пудреницы и кое о чём при этом сильно сожалела…

====== 15. Гроза в Кривражках ======

–Вопрос вечера: кто такая Спать и почему я её постоянно хочу?..