Текст книги "Non Cursum Perficio (СИ)"

Автор книги: Heart of Glass

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 48 страниц)

–Поль, не тешь себя напрасными надеждами. Этот огарок похож на тебя не больше, чем я – на светлого ангела Некоузья.

–Я же говорю, что не уверен, – Бонита несколько удручённо поскрёб пятернёй в роскошных каштановых кудрях. – Зато Майло – копия своей матери, ведьмы из северного клана Стефании Пеккала, а я с ней… у нас ещё давно, когда я учился в Изборском НИИ… ну, это. Вы поняли.

–Ха! Конечно, понял. Неудивительно, что Ливали до сих пор чешется от желания тебя быстро, но болезненно прикончить! – Рыжик хлопнул ладонью по стойке и взял всем ещё по глинтвейну.

–Аналогично, – мрачновато отозвался Бонита, беря бокал. – Я тоже не настроен на перемирие. Тогда, когда меня в первый раз занесло в Никель, на меня почти сразу напрыгнул ни хрена не понимающий, но горящий желанием всех спасти Седар с пистолетом. Но я-то сразу вспомнил ту нашу беседу двухгодичной давности, когда я перевёлся из СИИЕС, и эту страшную сказочку про девочку-комендантшу Хелен из 7/1 корпуса, и всё сразу смекнул. Да и вы как-то уж чересчур по теме пропали в неизвестном направлении…

–Нет, вот кстати, изначально я совершенно не собирался иметь никаких дел с Некоузьем! Это Элен их захотела… поиметь… со мной, – Рыжик криво ухмыльнулся, болтая в своём глинтвейне декоративным зонтиком и ожидая, пока чуть остынет. – Изначально, Поль, я просто сбежал от драгоценного Дьена Садерьера, дабы ничего больше не слышать про священный долг сакилчей и прочую мутоту, тянущуюся за мной из моей позапрошлой жизни, как вонь за Баркли. И пожить нормальной человеческой жизнью. Ага, как же, пожил, щас… Честно говоря, я тогда не очень-то поверил в эту твою историю с пророчеством, ведьмами, меткой Иглы и Стрелы, и таинственным, никому не известным клином-миром. Тем более что госпожу Хелен Шульц, в девичестве Элен Ливали, на моих глазах сожгли в крематории и выгребли из топки на совочек. Конечно, родинки у меня на лице и плече действительно складываются в рисунок в виде иглы, да и происхождение не самое банальное, но… но ведьмы, узы и затерянный мир – это уже совсем какая-то мистика. Даже я в неё не поверил. И не верил, пока эта самая сожжённая Элен Ливали не пустила за мной офицеров из Кирпичного, дабы отловить бедного сиротку с даром уз и пристроить его к делу прогресса! Слава Са, Элен Ливали не знала обо мне всей весёлой правды, да и блузу на мне в Кирпичном никто, как ты, не рвал,… на такой суровый поступок наглости хватило, по ходу, только у тебя, Полли.

Бонита от этой реплики смущённо укусил свой бокал за край, едва не отхряпнув кусок стекла, и трогательно покраснел. История с собственным нападением на директора Антинеля была ещё жива в его памяти.

Чтобы избежать поддразниваний заметно разрумянившегося с глинтвейна Рыжика, Поль с любопытством осведомился:

–Раз вы здесь, значит, из Кирпичного как-то удрали?..

–Ну да, – с удовольствием подтвердил Рыжик. – Даже не стал дожидаться, пока Элен вернётся из инспекторской поездки в Сливянцы. Меня из Некоуза обратно меркатор вывел, сам бы я там заблудился к хренам, несмотря на компас. Но Элен упорно не поняла, что я совершенно не хочу с ней повстречаться, и пришлось отрываться от хвоста в виде стаи функционеров. А тут ещё Дьен Садерьер в затылок дышит – веселуха, в общем. Не Антинель, так Кирпичное – дилемма из серии «не понос, так золотуха», мда. И чтобы затеряться в пейзаже, я временно прописался у Камилло Диксона – может, видели его, такой прикольный мухнявый старикан, на чучело похож.

–Ничего он не прикольный, – плаксиво пожаловался Майло, выхлебавший свой бокал и теперь делавший некие намёки в сторону шоколадных крендельков. – Жадный дедок с характером, как у старой девы! Зажался на печенюшки с гаданиями, если бы не Полли, то не видать их мне, как от нефтяных коров молочка. А вот ты прикольный, – добавил он подхалимским тоном, заметив, как Рыжик выгребает из кармана мелочь. – Неудивительно, что вы с Полли дружите. Слу-ушай, а у тебя запонки из настоящих бриллиантов, да?..

–Не, это точно ребёнок Седара, – констатировал Рыжик и купил шоколадных крендельков: не столько из симпатии к Майло, сколько для того, чтобы тот помолчал. – Бонита, а раз ты здесь, то значит, из Никеля вернулся, да ещё и Седара взад за шкирку приволок!.. Я ведь был недавно в Антинеле, оттепель пересиживал, видел там этого друга принцессы Нури. Он же директором терь заделался, ему коварный Дьен предложил. Ну и Седар меня, сообразно принципу транзитивности, тоже видел. И даже опознал, зараза такая, хотя ума не приложу, на чём я прокололся. Косил там под практиканта из инфекционки, вкалывал у клёцконосого, особо так по опасным местам нашей географии не светил, даже шмоток у Садерьера занял, что-то такое вишнёвое,… и вот вам! Ты не знаешь, Сао потом себя после этого рандеву в кустах как вёл, адекватно? Я-то сразу к Диксону от греха подальше сбежал, даже переодеться не успел…

–Не, не знаю, – Бонита опять задумчиво поскрёб в кудрях, грызя кренделёк. – Да и из Никеля мы по отдельности возвращались. Нас тогда офицеры чернявки возле столовой засекли, я уже и поминальную молитву прочитал, но тут Седар из не понять каких соображений швырнул в них зажигалкой, и пока его расстреливали у стенки, я по щитку вломил. Там же полдома на старых коммуникациях сидит, мне дотянуться – раз плюнуть… такой фейерверк был, ла Пьерр со своим складом фугасных ракет отдыхает в сторонке. Но уйти не успел, ибо продырявленного Седара подобрать хотелось, а потом уже чернявки все входы-выходы перекрыли. Сутки партизанил там по коридорам, но трупа индуса в белом так и не нашёл. Потом подкопил сил и рванул через заслон на другую половину дома. Прямо через глухую стену. Меня вон камрады этого проглота на лестнице в полуобмороке подобрали – в куче битого кирпича и без половины ногтей… Пожил я у них пару дней, отлежался. Послушал детские сказочки и местное радио, почитал городские газетки, и понял, что ничего не кончилось. Ливали живее всех живых, а пророчество Тэй Танари живёт и, так сказать, побуждает. Ну и началась герилья. Элен всё это время, на моё счастье, где-то шлялась, а я доводил её солдат до белой горячки и мочеиспускания кипятком. То нефти им в водопровод напущу, то провода к хренам пообрываю, то в кастрюлю с компотом в столовке дохлую ворону с вокзала подкину, то тупо напихаю под придверные коврики тухлых кричайкиных яиц…

Рыжик неожиданно поперхнулся глинтвейном, и обеспокоенные Майло и Поль так постучали его в четыре руки по спине, что едва не сломали напополам.

–Это так, ничего, – завывая от смеха, выдавил Рыжик, всё ещё кашляя, – это личное. Ты давай продолжай, Поль, я весь заинтригован.

–Ну вот. Бегаю я, значитца, от стаи штурмовиков день так на третий, – Бонита патетически взмахнул крендельком. – А мои узы за это время уже прилично напитались энергией, мне сам чёрт не брат, и я этих барбосиков дразню тем, что исчезаю в одном месте и появляюсь в другом, в пределах десятка метров. Они психуют, верещат, палят в меня, слюни по стенам, короче. И тут, оба-на, оба-на, я высовываюсь им посвистеть из лифта, а там в холле стоит наш чудо-индус, весь такой с понтом под зонтом, причепуренный, только глаза почему-то квадратные и на лбу. А его опять пара чернявок убить налаживается. И что за мания у этого Седара?.. Пришлось отвлекать агрессию на себя, а потом быстренько выволакивать Сао наружу. И тут, что я вижу, волшебная картина: Антинель, ночь, артритные каштаны и какой-то перекошенный профессор физики из восьмого корпуса! К тому же, он пытается вменить Седару весело валяющийся у нас под ногами трупец чернявки с распоротым горлом, а Седар от таких натюрмортов тошнится и прилаживается без чувств рухнуть рядом с трупом в глубоком обмороке…

–Да ты што-о, – Рыжик подпёр голову рукой и, чуть приоткрыв от интереса рот, уставился на Бониту. – И чё дальше было?

–И тут ещё для полного и окончательного щасья приходит от вас sms, – сиропным голоском отозвался Поль и сделал бровки домиком.

–А, ну да, я пытался его как-то предупреждать, потому что в Кирпичном прослышал о планах Ливали по проникновению в Антинель, – Рыжик несколько раз кивнул, видимо, по инерции.

–Элен точила зубки сразу на нескольких человек. Ну, в первую очередь, на своего бывшего кудрявого обожэ, который вышел на поверку гнусным изменником, спутавшимся с ведьмой. То есть на тебя, Бонита. Ещё на эту девочку из 7/1, что заняла её место – забыл, как её звали, такая робкая, с косой… Лилия? Селия? Как-то так…

–Сильва, – подсказал Бонита сквозь кренделёк. – Сао нам сказал, что она тоже вроде сначала по Никелю бегала, а потом Сао её незадолго до нашей встречи видел в корпусе, с глазами в кучку и с косой в зубах. Я думаю, Ливали исхитрилась соединить две общаги, свою на аллее Прогресса и нашу, где химики живут, поэтому мы с Сильвой и проскочили в Антинель.

–Мда, хреново,… хотя, какая мне теперь разница, – Рыжик неопределённо махнул рукой.

–Седар теперь директор, вот пусть сам и разбирается, у меня тут дела поважнее есть. И я всё равно не понимаю, с чего Элен приковырялась к неповинному индусу и тем более к Оркилье…

–Ну, Седар, во-первых, только прикидывается шлангом. Лично я до сих пор в непонятке, как он с килограммом свинца в разных частях тела сдёрнул из общаги, хотя так не могу даже я. И тем более, как это чудо в белых носочках перегрызло горло чернявке. А во-вторых, даже меркатору было ясно, кого водрузят на трон и нахлобучат сверху короной вместо вашего сиятельства. Седар после Баркли – самое вменяемое создание в Антинеле, кому вы благоволили. Но Баркли к власти на пушечный выстрел никто не подпустит, а вот у Сао врагов нет, он никому на хвосты не наступал. Ну, разве что на кучеряшки, и то одному тому пуделястому физику… Он так плевался, когда узнал! А Оркилья, ну это же очевидно, с её беременностью…

–Что?.. – Рыжик пошатнулся; с его лица пропали все краски, кроме безумных, лихорадочно блестящих чёрных глаз. Бонита еле успел подставить руку – ещё мгновение, и Рыжик упал бы. Обхватил его за плечи, бросил Майло свирепый взгляд, и мальчишка, всё поняв, метнулся к бару за коньяком. Рыжик вслепую нащупал за спиной стойку, кое-как привалился к ней и зацарапал ногтями по повязанному на шее бинту в попытке вдохнуть.

–Тихо, спокойно… может, сядете? – перепуганный Поль торопливо сдёрнул с шеи Рыжика расшитую марлю, и тот судорожно глотнул воздуха. Прошептал:

–Нет, Поль, не стоит… прости меня… просто… я не знал.

–Это вы его простите! У нашего Полли тактичности, как у патологоанатома! – подлетевший Майло сунул Рыжику в руку бокал коньяка. Бонита грозно засопел, но промолчал: сейчас было не до споров и перехода на личности.

–Нет, как же так, – Рыжик бессмысленно таращился в бокал, всё ещё смертельно бледный и пришибленный. – Почему же Мария ничего мне не сказала?..

–Женщины! – хором вскричали Поль и Майло, и столь же синхронно пожали плечами.

Дальше продолжал Бонита:

–И надо бы промолчать, да что толку скрывать – всё равно ведь рано или поздно узнаете… Марио Оркилья единственная, кто не вернулся из Некоузского клина. Когда мы там совещались втроём с Сао и кучерявым физиком тем вечером, Седар отправил меня обратно в Никель, на поиски Марио. Я вместе с Майло и ребятами облазил весь город, даже крыло общаги, где живёт Элен, обыскал, но Оркильи и след простыл. Её нигде нет. Ни среди живых, ни среди мёртвых. Я не смог найти Марио… простите, – Поль склонил кучерявую голову, пряча глаза.

–Ничего. Я её найду, – глухо отозвался Рыжик и в один глоток прикончил весь бокал коньяка. Некоторое время все трое молчали, потом Майло непривычно робким голосом вежливо окликнул Рыжика, чуть коснувшись его руки:

–Слушай… те, этот твой, то есть ваш старикан, Диксон… вы же вдвоём будете на церемонии открытия вод? Завтра, на закате? Просто у него есть одна вещь, мамина – серебряный ключ, я бы хотел обменяться. Но этот Диксон заупирался, и заявил, что ключ принадлежит его другу. Это же вы, верно?

–Ничего не знаю ни про какой ключ, Майло, – удивлённо вскинул тонкие брови Рыжик. – Но я поговорю с Камилло, и завтра встретимся здесь же перед закатом, хорошо? Простите, но мне…

–Всё поняли, уже смываемся, – Бонита схватил Майло, Майло схватил кренделёк, и все трое исчезли в сторону трамвайной остановки. Рыжик глубоко вдохнул пряный, холодный апрельский воздух – близилась полночь, праздник постепенно затихал, разъезжались с круга трамваи, гасли фонарики. Ему так хотелось хоть одну ночь ни о чём не думать, ни о ком не заботиться.

Всего одну ночь… какая непозволительная роскошь – но сегодня он себе позволит.

Чёрный цветок с алой сердцевинкой

–Скажите, господин Диксон, – не утерпел Леонар где-то на полдороге к автостоянке. Он так сильно нервничал, что выдрал себе уже почти весь воротник: белый мех мягко планировал на тропинку, словно одуванчиковый пух. – Скажите, а вы тоже… это?..

–Которое? – довольно нелюбезно буркнул Диксон, нахлобучивая себе шляпу по самые брови сразу двумя руками. Он был расстроен из-за Ленточки и страшно переживал за постоянно куда-то теряющегося Рыжика, и потому разводить политесы с блондином Камилло как-то не особенно хотелось. И вообще, он не любил паучков-косиножек. Леонар от вопроса Диксона занервничал ещё больше и едва не удавил сам себя шарфом.

–Вы тоже, извините, это страшно нетактичный вопрос, тем более что вы встречаете Перемену у нас в депо, на Озёрах, но… простите, вы – узмар?..

–Вот что, Леонар, – Камилло резко остановился, засунув руки в карманы и глядя на невольно попятившегося блондина голубыми глазами, блестевшими ярче ртутного льда. Над ними мягким прозрачным шлейфом плыла мелодия последнего вальса; поднявшийся ветер качал бумажные фонарики на деревьях. – Кто я такой и для чего пришёл в Некоуз на Озёра, касается только меня одного. Не хочу в этот день с кем-то ругаться, но сожри меня медь, всё имеет разумные пределы! В том числе, и ваше любопытство, и моё терпение.

–Да-да-да, – ещё на пару шагов отступил Леонар, опуская глаза. – Извините мне эту нелепую настырность. Просто нечасто увидишь у нас в Депо… парочки вроде вашей.

Продержав паузу ещё с полминуты, чтобы Леонар окончательно проникся, Камилло грозно пошевелили усами. И продолжил путь по берегу озера, всё так же глядя из-под низко надвинутой шляпы и держа руки в карманах. Он сам недоумевал, отчего его так разозлил вопрос блондина, тем более что Камилло даже не знал, что это такое – узмар. Но Диксон до сих пор чувствовал, как у горла клокочет не нашедшая выхода ярость. Она походила на чёрный, с алой сердцевинкой, цветок розы, распустившейся в его груди. Новое, непонятное, незнакомое ощущение.

«Как он посмел приставать ко мне с расспросами? Какое вообще право он имеет совать нос в мои дела, этот до сих пор сидящий в аспирантах блондинчик, этот бесталанный амальгамщик с интеллектом паучка-косиножки?» – мыслил Диксон, меряя шагами тропинку. Леонар семенил следом, тараща испуганные серые глаза и держась за свой собственный шарф. От его давешней изысканной манерности не осталось ни следа. Камилло уничтожил, раздавил его образ холёного учёного, словно щипцы – грецкий орех, и Леонару было страшно от этого старикана в шляпе с лентой-бинтом и в старом пальто с заплатками. Гораздо страшнее, нежели от его черноглазого спутника, Рыжика.

«Он точно узмар, – обречённо думал Леонар, – куда только сморит леди Джанне? Хотя, может, его глава Гильдии пригласил, и не мне рот открывать на такие решения... Нам-то и одного узмара тут вполне хватало с лихвой, пусть даже учёного, а сейчас их целых три! Ладно, этот мальчишка, которого Поль приволок, вполне милый, да и мать его была северянкой… а вот это сто процентов западная кровь. И всё равно непонятно, зачем этому Камилло нужны кровежорки, и что у них за странные взаимоотношения с этим рыжеволосым отродьем, с Иглой хаоса? Может быть, Диксон просто присматривает за тем, как он шьёт? Поль сказал, в пророчестве об этом написано…».

–Voila, – оторвал Леонара от погружения в себя голос Камилло: он распахнул багажник своего «Паккарда» и жестом фокусника выудил оттуда корзинку яиц. – Можно даже не менять их на равное количество семечек, Леонар, мне хватит и трёх штук. В конце концов, этих вот куриных яиц у нас как грязи, и меня истерзает совесть, если обмен будет нечестным.

–Спасибо, – выдавил испуганную улыбку Леонар. Он предпочёл даже не задумываться, где это «у нас» такой редкости – куриных яиц! – как грязи, и просто молча протянул Диксону кулёк семян.

Не дожидаясь благодарностей, он ухватил корзинку и предпринял попытку смыться по берегу озера обратно, к зданию управления депо, но Камилло поймал его за шарф:

–Постойте, Леонар, куда же вы так быстро? У меня ещё есть к вам вопросы. И они отнюдь не праздные, в отличие от ваших. Послушайте, вы должны это знать: если леди Джанне развязала узел, завязанный кем-то из обитателей её депо…

–Это значит, что хозяйка депо освобождает и отпускает потерянную душу, – тихо отозвался Леонар; в его светло-серых глазах бликами отражалось снежистое мерцание стеклянных шахт над озером. – Сами они не знают об этом, иначе давно бы привязали леди Джанне парой сотен ленточек к рельсам у вокзала. И с нетерпением ожидали бы, пока она их все развяжет и тем самым освободит весь персонал депо. Подружки-трамвайщицы верят, что леди Джанне, развязав на их возлюбленном сделанные ими бантики да узелочки, заставляет мужчину забыть свою прежнюю любовь. Но, честно говоря, эту сказочку придумал конопатый Эвиард, заместитель Главы нашей Гильдии, он тот ещё ловелас.

Леонар тихонько хихикнул, прикрыв губы тонкими пальцами; подождал, пока мимо пройдут две кружевно-марлевые барышни со сладкой ватой на палочках, и продолжил:

–У него была девчонка с 48-ого маршрута, Тамсин, кудрявая такая, тоненькая, с Края Мира, та ещё дикая штучка. За измену поклялась ему глаза выцарапать, и в придачу трамвайчик подарить, чтобы, значит, при деле остался. А Эвиард ухитрился крутить при этом одновременно с нашей Сладой и с какой-то левой девахой с Нефтяги, чуть ли не королевой бензоколонки. Ну, девахе-то очевидно пофиг, а вот Сладка у нас не менее принципиальная, чем Тамсин, даром, что с чужой душой живёт. Ты, говорит, определись-таки, с кем из нас остаться хочешь. Нечего Буриданить, а то надвое порвёт. Вот Эвиард и выбрал Сладу, хотя они всё равно через пару месяцев разошлись, расплевавшись из-за работы, так что непонятно, к чему были такие жертвы. А Тамсин, чтобы она глаза Эвиарду не вырвала, мы и рассказали о леди Джанне и шнурочках-завязочках. Тамсин-то своему хахалю вечно галстук завязывала, у Эвиарда даже four-in-hand не получался, я молчу про Windsor. Девчонки разнесли эту весть, и теперь боятся всяких верёвочек да ленточек, как огня. А у нашей братии универсальная отмазка на случай измены появилась, м-да… Только плевать на нас леди Джанне хотела, Ртутная Дева с мужчинами не знается. Вот на такого, как вы или ваш Рыжик, клюнет. А мы для неё так, пыль под ногтями, одинаковые, серые и скучные.

В голосе Леонара прозвучала некая неопределённая обида. Видимо, ему на леди Джанне было вовсе не плевать. Внимательно слушавший Камилло почесал шляпу на затылке и уточнил, скорее сам у себя, нежели у Леонара:

–Значит, если леди Джанне развяжет у Рыжика шнурок, что заплела ему в косичку Ленточка, то Рыжик Ленточку не забудет?

–Нет, не забудет, – чуть покачал головой Леонар, – но тем самым Ртутная Дева отпустит вашу подругу на волю. Закончится её послежизнь в депо, девушка обретёт покой, а на её место придёт новая потерявшаяся душа… Леди Джанне всегда развязывает один узел в день Перемены. Завтра на закате ваша Ленточка покинет депо и наш мир – навсегда.

–Час от часу не легче, – Диксон тоже покачал головой, закусив губу и глядя в сторону здания на берегу. Последние парочки ещё упорно гнездились на ступеньках и за столиками кафе, но музыка уже стихла. Прошли к остановке легко узнаваемые даже с большого расстояния кучерявый Поль и наглый Майло в своём заметном светлом пальто с позументами. Глазастый Диксон различил даже копну белых волос с алыми маками – Ленточка, поджав ноги, сидела на оградке у здания депо и слушала взволнованно размахивавшего руками клетчатого Герберта. Рядом с ними виднелась и тонкая фигурка Слады в строгом небесно-голубом пальто – девушка согласно кивала головой в такт рукомаханиям клетчатого. Должно быть, они расписывали Ленточке торги с ним, с Камилло.

Эх, Ленточка-Ленточка…

–Господин Диксон, – серьёзно окликнул его Леонар, – вы не должны говорить вашей подруге о том, что произойдёт на церемонии открытия вод. Это запрещено.

–Ладно, – пожевав усы, с явной неохотой и слышимым скрипом пообещал Диксон, заталкивая поглубже в карман пакетик семян и захлопывая крышку багажника. Леонар теперь отчего-то не уходил, топтался рядом, насилуя свой злосчастный шарф.

–Что такое? – Диксон взглянул на блондина без особой приязни, но уже без прежнего злого раздражения: чёрно-алый цветок временно закрыл лепестки, спрятавшись в бутон. И из какого семени, из какого побега он только вырос в душе ромашкового Камилло?..

Сам Диксон не знал, но этот странный цветок выпалывать не торопился. Ему хотелось власть испробовать этого нового, непривычного ощущения, что рождало в его голосе жёсткие властные нотки и зажигало в серо-голубых глазах холодный блеск. Не подозревавший о глубинной ботанике Камилловой души Леонар опять занервничал, но решился сказать:

–Если вы остаётесь на Озёрах на ночь, советую обязательно прокатиться на первом утреннем трамвае, он по 48-ому маршруту идёт. Не знаю, правда, кто завтра выйдет: Тамсин, Аанна или Чиа, но все три – девчонки весёлые, с ними не соскучишься. Правда, не все способны после праздника встать в пять утра, но вот Слада каждый год ездит. Да и я пару раз катался, когда не валялся в коме где-нибудь на рельсах, кое-как одетый и весь в губной помаде…

Леонар опять хихикнул, крутанув шарфом.

–А куда ведёт маршрут? – спросил Камилло.

–Через Нефтягу в Никель, Кирпичное, и до узловой станции железной дороги. Маршрут не очень длинный, но интересный, он через наш Академгородок идёт, и по краю прихватывает Задний Двор.

–Кирпичное? – переспросил Диксон задумчиво, глубоко вдыхая холодный ночной воздух.

–Что же, интересно, надо съездить. Спасибо за совет, Леонар. Я пойду, поздно уже…

–И я пойду, – откланялся блондин и торопливо направился к одному из вагонов с цифрой 18, в котором горел свет. На ходу он пытался прихорашиваться и едва не рухнул в озеро, рассмешив какую-то трамвайную барышню в кисейном платье в цветочек. Через минуту оба уже, хохоча, под ручку шли к трамваю. Барышня давала Леонару кусать от своего шоколадного кренделька, а Леонар млел и свободной рукой жамкал свой шарф.

–Совет да любовь, – умилился Диксон им вслед, сложив ручки на животе. Глухо ворочавшееся раздражение окончательно утихло, и Камилло сладко зевнул, щёлкнув челюстями. «По-моему, во время вчерашней Перемены и обмена душами, я приобрёл что-то от Рыжика… его кусочек алого, терпко-сладкого, греховного, и такого притягательного», – подумал Диксон. Но это было правдой лишь отчасти: странное словечко «узмар» не давало Камилло покоя. Он чуял, что Леонар прав – и не понимал, в чём именно состоит эта правота.

–Так много свежих впечатлений – уже хватит для одного дня, – сам себе пробурчал Камилло и пошёл к Ленточке, организовывать себе ночлег. Рыжика он искать даже не пытался: понимал, с кем именно проводит ночь его найдёныш…

Тем более что для утренней поездки Рыжик ему не требовался. Даже наоборот.

Диксон чуть покривил губы в горькой улыбке и ускорил шаг.

====== 29. Тьма и лунный свет ======

…Темнота. Шорох чёрных бинтов и чёрного шёлка, клочьями и хлопьями сажи падающих на мягкие ковры из шкур белых рыбальщиков. Далёкое, дрожащее снежное мерцание стеклянных шахт за высокими окнами. Полнолунное, дикое серебро глаз Ртутной Девы. Шёпот полуночи, стоящей за твоим левым плечом. Тени в темноте: их не видно, но они есть – шуршат и шепчут. И чёрными мотыльками порхают прикосновения, и падает, падает, устилая белые ковры, марлево-шёлковый снег цвета ночи… Тихий щелчок замка в двери – леди Джанне бросает ключ куда-то во тьму комнаты, ведь до утра он ей не понадобится. Её взгляд режет путы разума серебряным ритуальным ножом, выпуская на свободу.

–Не бойся, – говорит Джанне еле слышно, пока её чуткие пальцы наощупь рвут, развязывают и расстёгивают, обжигая предчувствиями. – Это всего на одну ночь… Рыжик.

Он молчит – солоно губам, изорванным этим молчанием, сладко безумной душе, с которой сейчас срывают цепи и верёвки любой рациональности. Это слово, имя, произнесённое Ртутной Девой – оно никак не относится, ничего не значит, никому не принадлежит. Замерший маятник, остановленное время. Тьма. Две тени.

–Джанне, – зовёт он, и под его пальцами рвётся белая паутина платья, с шуршанием осенней листвы облетают чёрные бинты, открывая слабое лунное свечение плеч, рук, груди, бёдер, ног. Прекрасная и холодная, словно мраморная статуя – а через миг гибкая и игривая, словно ласка, она меняется с каждым вздохом, с каждым ударом сердца, повинуясь чужим рукам.

–Я твоя, – шепчет Джанне на ухо мохнатой ночной бабочкой. С её длинных волос осыпается серебристая пыльца, а пальцы бесстыдно блуждают, где им вздумается, оставляя на белой, как фарфор, коже свои постоянно изменяющиеся отпечатки.

–Я твоя, – шепчет она, – бери меня, делай со мной, что хочешь – ничего не бойся, выпусти себя на волю, милорд Хаоса, отродье Тьмы по имени Марджере,… я твоя всю эту ночь.

Вдох, короткая дрожь, стряхнувшая с него змеиную шкурку – его земное лицо, принадлежащее Рыжику, ненужное в этой темноте, населённой шёпотами и шорохами, наполненной свободой и страстью. Миг – и две тени, изогнувшись в древнюю руну на белом мехе и обрывках одежды, яростно додирают свои маски, а вместе с ними – все условности, правила и запреты.

Мир вокруг замер и онемел. Лишь они двое, леди Джанне и милорд Марджере, стремительно меняются, подобно стёклышкам калейдоскопа, проносящемуся за окном скорого поезда пейзажу или сокрушительному южному торнадо. Они взахлёб пьют друг друга, и кровь смешивается с ртутью, а тьма с лунным светом. Ничто более не имеет значения, кроме твоей собственной свободы.

Ничто.

…Теперь – немного больше света. Чтобы можно было дышать, чтобы послушать, как тикают, утекая к последней четверти четвёртого, часы на стене. Облокотившись на подушки и набросив простое, светлое кружевное платье, леди Джанне устроилась на белом мехе. На её точёном плече покоится рыжеволосая голова Марджере. Он лежит рядом, в джинсах и небрежно застёгнутой блузе, закинув ногу на ногу, и задумчиво покачивает висящей на кончике пальца туфелькой Джанне с пряжкой в виде цветка серебрянки. Оба лениво созерцают собственные тени, что пропечатались на светлой гардине, и им так хорошо, что даже лень разговаривать. Вкрадчивые пальцы Ртутной Девы серебристым мотыльком то и дело, будто невзначай, касаются то высокой скулы, то ямочки меж торчащих ключиц, то двух тёмных родинок на шее Марджере.

Джанне все ещё не наласкалась, не напилась вдоволь – ей хочется ещё этого горького, тёмного шоколада, этих губ, на которых засыхает сейчас кровь, этой свободы, что дарят тьма и хаос. Но Ртутная Дева не торопится вновь нырнуть в шёпот и шорохи, в водовороты и омуты ночи – да, мёд пьют по капле, а не полными пиалами,… как и яд, впрочем.

–Смотри, – Джанне подняла руки, сплетя пальцы, так, чтобы позади оказалась горящая лампа, и на шторе появился силуэт паучка-косиножки. Пугливо и нервно перебирая тонкими лапками, он пробежал вверх по гардине и превратился в вокзальную ворону. Взмахнув крыльями, ворона что-то беззвучно каркнула и стала нефтяной коровой. Марджере, поддавшись очарованию этой детской забавы, тоже поднял руки и с третьей попытки изобразил тень девочки-доярки. Правда, почему-то трёхногой, да к тому же и хроменькой, но это уже мелочи. Спотыкаясь, доярка боком подобралась к корове и ухватила её за хвост, разжившись при этом ещё одной ногой.

–Это уже две коровы, – откомментировала леди Джанне странные метаморфозы доярки.

Марджере опустил руки:

–Нет, это были корова и бык,… и они ушли… пастись. На сеновал. Да. На сеновал. Там ведь сено, они его едят. Насколько я вообще разбираюсь в коровах…

Джанне тихонечко хихикнула, тоже опустив руки. Потом её ладонь властно, и с тем безгранично нежно легла на скулу Марджере, заставляя его чуть повернуть голову и снизу вверх заглянуть в серебристые глаза. Долгий миг оба молчали, пронзённые этой невыносимой откровенностью – а когда леди Джанне опустила ресницы, по её щеке скатилась блеснувшая серебром капля ртути.

–Мардже, – прошептала она, – лунный цветок… скажи мне: отчего ты стыдливо прячешь себя за человеческим лицом, за бесстрастной маской, в ракушке изо льда и стали? Отчего запер самого себя в клетке и подрезал крылья?.. Я давным-давно слышала о тебе от своей сестры – луноликой Теа Стеллы, что учила когда-то тебя магии и синергетике и стала твоей первой женщиной… и с тех пор мечтала повстречать тебя. Ты достоин большего, чем то, что у тебя есть сейчас, Мардже! Я.., ты знаешь, я ведь понимаю твою привязанность к этому светлому, ромашковому Камилло. Он обладает самым честным и добрым сердцем из всех людей, кого я встречала. Но я не понимаю, что мешает тебе быть самим собой, лордом Мардже, рядом с ним – так, как ты есть рядом со мной. Ведь Диксон принимает тебя, кем бы ты ни был – Нордом, или Рыжиком, или Марджере.

–Ты не знаешь разве, Джанне? – в чёрных глазах была печаль, давняя и беспросветная печаль, и серебристое сердце Ртутной Девы вновь дрогнуло от этого взгляда, все ещё раненное, всё ещё отчаянно любящее. Леди Джанне отрицательно чуть качнула головой, прося объяснить.

–Горькая истина в том, что сейчас я – всего лишь фарфоровая кукла, украшение для буфета, – Марджере отвёл глаза, опустив голову, но спрятать звучавшую в голосе боль он не мог. – Во мне не осталось ни капли магии. Уже много лет мёртв тот, кого звали милордом Марджере, и кто погиб от руки Отца Света. Даже любая из принципалок Элен сейчас сильнее меня, Джанне. Этой ночью ты подарила мне самое драгоценное, что только могла – свободу. Но воскресить меня настоящего, милорда Хаоса и огненного мага, к жизни дольше, чем на пару часов, никому не под силу. Прости…

–Это ты прости. Я не должна была спрашивать, – тёплая, словно парное молоко с мёдом, леди Джанне соскользнула с расшитых подушек. Положила голову Марджере на колени, прося у него прощения, пытаясь загладить вину и безмолвно утешая.