Текст книги "Non Cursum Perficio (СИ)"

Автор книги: Heart of Glass

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 48 страниц)

Алия нервно облизнула губы, ощутив сладкий вкус собственной помады с розовым маслом. Посмотрела на Рыжика – резко, пронзительно, будто вогнала в него заточку или стилет, требуя ответа «Да» и не собираясь отпускать, пока не ответит.

–Не знаю. Я умею стоить стены… и никогда не стремился их разрушать… – Рыжик поднял голову, уничтожив иллюзию; его отрешённые чёрные глаза бестрепетно и спокойно встретили требовательный, жгущий нетерпением взгляд Алии. Так ледяная вода встречает раскалённый, только что выкованный клинок. – Но Элен Ливали кто угодно, только не глупая женщина... и некоторые её суждения я принимаю. А ты, должно быть, принимаешь все?..

Алия вспыхнула, как зажжённая спичка:

–По крайней мере, это куда правдивей и правильней, чем тупо следовать давно устаревшим догматам, которые вколачивают нам в головы, не взяв на себя труда объяснить, что к чему… Ты просто никогда не ходил в общеобразовательную школу, Ррыжичек, тебе не с чем сравнивать.

–До-о-о, Са миловал, – протянул неожиданно развеселившийся Рыжик и откинулся на стуле. Воображение живо нарисовало ему картинку: школа Фабричного квартала, первое сентября, усыпанный палой листвой двор, и он с букетом раскисших астр и со своим рюкзачком за спиной, в сопровождении Диксона. Красотища. Со своими вечно бунтарскими умонастроениями Рыжик вряд ли бы долго смог сносить школьную уравниловку, и Диксона вызывали бы к директору для длительных педагогических бесед и уговоров сдать своё сомнительное сокровище в интернат для трудных подростков…

–Нет, ну а собственные мозги тебе для чего? – возмутился Рыжик, взмахом чайной ложечки отогнав от себя видение о школьных годах чудестных. – Чем бессловесно проглатывать чужие постулаты, не интереснее ли создавать свои?

–Из пустоты и информационного вакуума, что ли? – Алия презрительно оттопырила нижнюю губу с заметно съеденной помадой. – Тысячи лет умные люди говорили умные вещи, а ты теперь предлагаешь их обходить десятой стороной, тридцатым забором… Это уж как-то…

–Аффигительно умные вещи!! Что мир всего один, что музыка не имеет никакого отношения к математике, что смерть – это конечная точка, дальше которой двинуться невозможно, – Рыжик раздражённо швырнул кусочек рафинада обратно в сахарницу, не попал и разозлился ещё пуще прежнего. – Люди учатся ходить на широком асфальтированном шоссе, проложенном всеми их предыдущими поколениями и потому не содержащем ничего нового. А я предпочитаю тёмные задворки и закоулки, где множество всяких интересностей и тайн… И я, если хочешь знать, даже где-то уважаю Элен Ливали за то, что она рискнула идти поперёк основной дороги и вести за собой единомышленников! Протест учёных из Гильдии давно потерял остроту и стал подобен пресной лепёшке. Уйдя на Озёра, они скопировали здесь всё то же устройство научного мира, со всей его иерархией, пусть и занимаются решением иных проблем, нежели коллеги из НИИ клина. Именно поэтому Поль Бонита, которого я бесконечно уважаю за его чудовищный выбор, ушёл с Озёр… А вот Элен Ливали до сих пор бунтарка. Бунтарка бархатная, а иногда и стальная. Она не застывает в самосозерцании, Алия, и не верит истинам прошлых лет. Истины не универсальны, они должны меняться вместе со временем, иначе они осыпаются шелухой и чешуйками ржавчины, обнажая под собой не суть вещей, а невнятную пустоту… Да что ты вообще понимаешь в этом, коханая девочка, книжный ребёнок, цветочный бутон!!

Обычно тихий и невыразительный голос Рыжика сейчас дрожал и вибрировал, как натянутая струна; глаза лихорадочно блестели, на фарфоровых щеках вспыхнул злой румянец. Алия сидела, вжавшись всей спиной в стул и одурело приоткрыв рот.

–Ты чего кричишь на меня, а? – тихо пролепетала девушка, когда Рыжик дошёл до той точки кипения, за которой исчезает способность связывать слова в фразы, и остаётся только пинать мебель да немо потрясать руками. – Ты на меня не очень-то кричи, Ррыжичек… я в душе, может быть, уже взрослая женщина, даже почти старуха седая, только умело крашусь… а вот ты, как ни крути, всё равно мальчишка. Превредный, хоть и хорошенький. Я – убийца, Рыжик. Да-да.

Алия неожиданно улыбнулась Рыжику – так, что на щеках появились милые ямочки.

–Такие детки-ранетки, как я, быстро взрослеют… даже если не очень-то рвутся за запретными яблоками, – Селакес прямо с каким-то мазохистским удовольствием опять отхлебнула успевшего вторично остыть сладкого чая.

Рыжик, полезший в холодильник, презрительно шевельнул лопатками, показывая, что ему до лампочки Алия заодно со своими душевными исканиями. От этого жеста девушка раззадорилась не на шутку, забыв, что полчаса назад, идя к домикам трамвайщиц, обмирала при одной мысли о том, чтобы выложить Рыжику свою историю. Сейчас Алия была готова костьми лечь, лишь бы эта рыжая высокомерная зараза проглотила назад свои слова про коханую девочку и розовый бутон.

–Я человек принципов, – убеждённо, напористо продолжила Алия свой монолог. – Не терплю, когда на меня давят. И не выношу предательства… Знаешь, кому в аду отвёл Данте самый-самый ужасный, девятый круг?..

–Не знаю. Не читал, – равнодушно отозвался Рыжик, подходя к столу с двумя помидорками в руке. Откусив одну, он с набитым ртом добавил, – я вообще не люблю современную прозу.

У Селакес на миг аж перехватило дыхание от такой махровой, можно даже сказать, мохнатой дремучести. Потом Алия решила не отвлекаться на частности, и торжественно объявила, свысока поглядывая на Рыжика:

–На девятом кругу ада были те, кто обманул доверившихся. Понимаешь? Она обманула меня. Сама впихнула к Элен Ливали в объятия, а потом даже не пыталась вернуть. Махнула на меня рукой. Отказалась. И не хотела по-хорошему отдавать Лилу… это сестра моя младшая. Была.

–Была, да вся вышла? – рассеянно осведомился Рыжик, раскачиваясь на стуле и вкусно поедая помидорку. Алия вошла уже в такой раж, что не замечала «кошачьей колыбельки», в которую Рыжик умело играл с её чувствами – как с алой ленточкой тогда, на озере. Бездушное замечание Рыжика довело Селакес практически до слёз:

–Как ты можешь! Я пришла вместе с Элен, просто чтобы забрать Лилу в Кирпичное, ей бы там понравилось жить. Не то, что с этими жуткими детьми никельщиков, да в нашей кошмарной древней общаге на аллее Прогресса, где одна душевая на весь этаж… Прогресс прогрессивнее аж некуда! Не хотела она нам счастья, понимаешь? Как это может быть вообще – мать, которая не хочет своим детям счастливой жизни? Не в одной комнате втроём, а по-человечески, когда не надо по вечерам ложиться в восемь, чтобы не жечь электричество, а то топливо дорогое и паукам мяса нет, когда Лилке не надо за мной донашивать, когда не надо вставать ночью, чтобы дров в эту мерзкую буржуйку на кухне подкидывать… Кто меня осудит? Ты, что ли, кукла фарфоровая?..

Алия со всхлипом врезала кулаком по столу. Рыжик еле заметно вздрогнул и инстинктивно потянул на себя край клетчатой скатерти, словно хотел её спасти от следующего Алиного удара. Девушка же продолжала, не в силах остановиться, словно вошедший в пике самолёт, у которого намертво заклинило рули, или словно летящий с горы поезд со сгоревшими к чертям тормозами:

–Мы по-хорошему пришли, а она с этой бледной спирохетой, с этой подпевалкой Ириночкой заманила Элен в душевую и включила лампу-рефлектор. Она как «молния» в операционной, с зеркалами, и такая же мощная. Мы под ней всегда тряпки сушили, балконов-то в общаге нет, а батареи всегда еле тёплые, на стенах грибок… Я знаю, что всё эта мерзкая сучка придумала, эта Ирина. Она с виду тихоня тихоней, вот только по таким тихоням Дантов девятый круг и плачет! Как они могли… Элен пришла без защиты, без офицеров, с белым флагом, а они её там заперли и держали… А ты знаешь, Ррыжечка, что с нами бывает от лёгкого электричества?..

–Знаю, – равнодушно отозвался Рыжик. Он теперь сидел, подперев голову рукой, и наблюдал, как снуют по белой паутине круглые паучки. – Твоё счастье, что в депо жгут ртутные лампы, не то не пить тебе со мной чай у трамвайщиц на кухне…

–Да! А лежать, захлёбываясь кровью, с порванными без озона лёгкими! – Алия сжала губы в тонкую линию, скрипнув зубами. – Так, как лежала Элен Ливали! А я ждала её внизу, у подъезда... Я даже не думала, что моя мама, Мария, что мазала руки розовым маслом и всегда совала конфеты этим детям никельщиков, может… так… с живым человеком, с нашей любимой светлой девочкой…

–Ваша светлая девочка до этого вполне триумфально шествовала по трупам в хорошеньких синих туфельках с багряным крапом, и тебя это не смущало, Селакес. Или я что-то не так говорю? Или я где-то не прав? – в голосе Рыжика был сладкий мёд, такой отвратительный, что Алия вся передёрнулась. Помедлила. Прошептала:

–Ррыжик, я не всегда была первой принципалкой. Тогда Ливали была в ореоле невинности и чистоты – для меня… и для всех девчонок из Кирпичного. Она была идеалом, которого никогда не касались ни кровь, ни грязь. Мы не знали, из каких немыслимых трущоб, подворотней, дебрей выбралась, выбилась Элен. Она… очень умело обращается с информацией. И при этом никогда не лжёт. Ливали это просто не нужно.

–Ну да, – тоже помедлив, откликнулся Рыжик, отрываясь, наконец, от созерцания перипетий паучьей жизни и глядя на Алию. – Понимаю. Ты полагала Элен святой и беспомощной – и на эти святость и беспомощность замахнулась твоя мать?..

–Да. Да! Мы часто ссорились, я говорила, мама была очень авторитарной, бескомпромиссной, властной… но я всё равно любила её. Хотела её потихоньку перетянуть на сторону уз… – Алия подобрала под себя ноги, натянув на колени подол измявшегося платья, словно ей было зябко в этой залитой солнцем кухне. Словно вновь поднимался туман…

–И этот поступок… Я увидела, как они с Ириной стоят над Элен, прямо в её крови, и как мама собирается потрогать Ливали ногой, чтобы проверить, жива она или уже нет. Мир треснул, Рыжик. И рассыпался, и пропали запах розового масла и все хорошие воспоминания о том, как она нам с Лилкой косы расчёсывала после мытья, и как мы ходили по воскресеньям в парк за Стеклянный мост, кормить уток старой булкой и есть сладкую вату на палочках… Там была не моя мама. Чужая женщина. Мария Селакес. Моя мама… не могла убить Элен Ливали. Я… не могла убить свою маму. Это ошибка… ошибка… – Алия тяжело всхлипнула; она была уже там, в луговом колодце того дня.

Высокие лестничные пролёты с дрожащим светом тусклых жёлтых ламп; идущая вверх по ступенькам растерянная, угловатая девочка-подросток с двумя хвостиками на макушке… Странный, как будто бы медный запах. Голоса. Звук падающих капель. Эхо. Предчувствие беды… Красные туфельки бесшумно ступают по истёртому дощатому полу – туда, где звучат голоса и что-то капает.

Чуть приоткрытая дверь. Сразу по глазам – очень много красного. Как будто на полу разбили банку с густым клюквенным соком, или, может быть, с вишнёвым соком, вот только он так не пахнет… В этом красном – клочки белизны: тонкие кружева, льняные волосы, раскинутые руки; искажённое страданием, обращённое вверх белое лицо, всё в красных кляксах. Кляксы почему-то берутся сверху, удивилась девочка. Это кровь… и она из лампочки капает… а там внутри тлеет и, кажется, извивается ниточка накала – словно червь во всё ещё живом сердце…

Осколок голоса, знакомого:

–…дрянь живучая. Пни её на всякий случай, Мария.

–Будет знать, как чужих детей уводить… Гаммельнский крысолов, блядь, – другой голос, произносящий совершенно неправильные слова. Злые слова, слова-осколки, слова-бритвы…

Девочка делает шаг вперёд. Красное и белое странно кренится набок; тонкие пальчики с «взрослым» алым лаком на ногтях вцепляются в косяк двери. Два женских лица, одинаковых из-за выражения брезгливого любопытства, торжества и опаски. Солоно пахнет кровью, звенит нить накала в красной лампе…

–Алия?.. – то, как она повернулась к ней – суетливо, напуганно – это было и обвинением, и приговором. Застигнута с поличным на месте преступления, как говорят в детективных романах.

Девочка видит, как мир рассыпается на кусочки. Как меняется – от растерянности к злости – красивое лицо, так похожее на её собственное. Нет, этого не может быть… Чужая женщина, что убила Элен Ливали, превратив её в неподвижную, осквернённую, разбитую на белые черепки фигурку ангела, шагает к девочке. Протягивает руку, начинает что-то говорить…

Разряд молнии. Как будто с треском порвали ткань: это рухнуло то, что было раньше жизнью Алии Селакес. Как кровь из рассечённой артерии – шквал чистой энергии, горестный крик, рука, в отчаянии сметающая всё, всё на своём пути, но бессильная стереть застилающие глаза слёзы…

Девочка просто спасалась. От кого? И спаслась ли?..

…Алия Селакес не плакала. Даже не шевелилась: неподвижная, безмолвная, неодушевлённая, она сидела на стуле, выпрямившись в струнку. Но в тишине Рыжик отчётливо видел и слышал то, что случилось давным-давно и что до сих пор продолжает происходить в душе Алии. Большие часы на стене, украшенные по традиции трамвайщиц какими-то тряпочками, лоскуточками и бинтиками, отзвонили полдень. И лишь на их звук Алия, словно еле выживший пассажир-опоздашка, вслепую выбралась из лугового колодца памяти. Глубоко вдохнула запахи сегодня: молоко, пыль, апрель, герань на окнах. И не сразу поняла, что Рыжик стоит рядом, и его узкая прохладная ладонь лежит на её плече, так легко и естественно, как ложатся на землю тени от облаков.

–Я был не прав, когда говорил, что мёртвые не прощают. Она простит тебя, – тихонько сказал Рыжик, чуть сжав пальцы. Алия неуверенно посмотрела на него снизу вверх карими глазами – в них прошлое отражение белого и красного постепенно сменялось отражениями интерьера кухни и собственно Рыжика. Переспросила придушенно, не вполне понимая:

–Что?..

–Твоя мама простит тебя, Алия… когда вы встретитесь. И я уверен, что местом этой встречи будет никакой не девятый круг ада. Главное, чтобы ты простила Марию Селакес…

Алия прерывисто вздохнула; хотела заговорить – и не смогла, лишь молча кивнула головой, соглашаясь. Всё, что было изорвано и разбито когда-то… Алия поверила: это можно починить. Только надо сильно-сильно захотеть и постараться.

–Тебе надо отдохнуть, впереди Церемония открытия вод, которая длится до полуночи… да и мне, честно говоря, тоже, – Рыжик потёр царапину на подбородке, еле слышно чихнул – от его пальцев почему-то пахло розовым маслом. Такой знакомый аромат… Он влетел в кухню, словно бумажный самолётик со словами любви на крыльях, брошенный чьей-то знакомой рукой за мили и ветры отсюда. А может быть, как алый луч солнца – предвестник заката и встречи. Этот аромат роз, словно воздушный поцелуй, остался на коже, заставив Рыжика задохнуться от предчувствий и развернуться на запад подобно намагниченной стрелке золотого компаса. Рыжику захотелось, чтобы запах роз стал осязаем – и тогда он смог бы зарыться в него лицом, как в ткань брошенного на край постели красного платья, как в густые чёрные волосы. И поверить в то, что…

–Ррыжик… эй, что с тобой?.. – Алия испуганно накрыла ладонью уже начавшие безвольно соскальзывать с её плеча пальца Рыжика. И вздрогнула – до того они были холодными.

–Сегодня будет очень кровавый закат, Алия, – тихо прошептал Рыжик, и от этого шёпота у девушки внутри всё как будто схватилось льдом и заиндевело. – Я чую это кожей. Сегодня ещё до конца дня я проложу свой последний шов…

–Не надо! Не говори так! – Алия вскочила, сжав ледяные пальца Рыжика в своих руках, не желая выпускать, пытаясь согреть. – Церемония открытия вод подчинена жёсткому регламенту уже многие столетия, и даже противоборствующие стороны складывают оружие в этот день… Я буду рядом с тобой, я не оставлю тебя, Рыжик. Я… я помогу тебе шить, если тебе будет трудно, или больно, или страшно. Ведь ты…

–Я очень устал, Алия, – еле слышным, вылинявшим и бесцветным голосом прервал её Рыжик, и посмотрел девушке в глаза из-под упавшей на лицо длинной косой чёлки. – Пойдём на крыльцо что ли, там скамеечки есть и солнышко греет. И может быть, там не будет…

Он смолк, не закончив фразы. Запах роз тёрся об его руки и лицо, словно ластящийся зверёк, напоминая о том, чему не суждено сбыться. О той, с кем не суждено быть.

–Там не будет чего, Ррыжичек?.. – Алия заглянула ему в глаза, но они оставались тёмными и непостижимыми, как окна давно заброшенного дома, и в них отражалась сама Алия. От этого почему-то делалось жутко. Не дождавшись ответа, девушка потянула Рыжика за манжету:

–Не надо на крыльцо, лучше к Тамсин в комнату. Она утренним рейсом в этот день всегда уезжает, вернётся не скоро…

–Ну пойдём, – согласился Рыжик безразлично.

====== 33. Where the wild roses grow… ======

Комната Тамсин была последней в коридоре, и её окна выходили на разворотную площадку трамваев – затканная железным кружевом, проросшая тонкими стеблями ртутных фонарей земля. Собранные в высоком буфете безделушки тоненько звенели от вибрации пола, сотрясаемого трамвайными колёсами – очень странные безделушки, как выяснил Рыжик, подойдя поближе. На полочках в буфете были собраны черепки чашек. Самых разных чашек. Дорогих коллекционных, простеньких ширпотребных, и каких-то совсем уж экзотических пиал, глиняных, с наводящими необъяснимый ужас завитками древних рун. Посреди этих осколков была водружена большая круглая оранжевая сахарница в крупные белые горохи.

–Тамсин очень верит в то, что посуда бьётся к счастью, – объяснила Алия, тихо подходя сзади и кладя подбородок к Рыжику на плечо. В стёклах буфета зыбко отразились их лица, чем-то неуловимо сейчас похожие. – Она мне рассказала, что когда только пришла в Депо, дольше всех девчонок не могла привыкнуть к своей слепоте. Постоянно всё роняла, врубалась в косяки, попадала в аварии, один раз даже переехала трамваем какого-то мальчишку. Ужас, в общем. Вот Тамсин и стала собирать разбитые чашки, чтобы отвлечься от проблем, и как-то незаметно втянулась. А её лучшая подруга Аанна ещё посоветовала склеивать из разных черепков новые чашки – как будто в мозаике. Находить кусочки, подходящие друг к другу по форме и размеру. Тамсин это занятие здорово помогло обвыкнуться в Депо и смириться со своей новой жизнью. Аанна умница, что это придумала. А что было делать? Тамсин первые полгода с ума сходила, всё норовила повязку содрать или в озеро уйти… Леди Джанне ей потом сказала: «Дурочка, ты же такая счастливая! Чашки из осколков клеишь, а остальные люди то же делают со своими судьбами. И я по пальцам могу сосчитать тех, чьи усилия, после долгих лет трудов, после изрезанных в лохмотья рук, всё-таки увенчались успехом…».

–Любопытно, – Рыжик смело открыл дверцы буфета и взял в каждую руку по черепку. Потом попробовал их соединить, покачал головой. Чуть повернулся к Алии, почти коснувшись её щекой, и спросил, – а ты не пробовала сама поиграть в это джексо с посудой?

–Пробовала. Пыхтела часа четыре, склеила в результате блюдце с двумя ручками по краям. Оно у меня дома в Кирпичном в комнатке живёт, на удачу, – Алия улыбнулась, опустив ресницы.

–Приезжай к нам в интернат, я тебе его подарю.

–Ага, а меня, в свою очередь, по принципу транзитивности, ты подаришь Элен Ливали? – изогнул бровь Рыжик и взял другой черепок: его заметно увлекло хобби Тамсин.

Алия прикусила нижнюю губу:

–Не говори так, Ррыжик! Знаешь, очень обидно, что ты думаешь обо мне только как о первой принципалке! Я не предам тебя.

–Что, даже ради идеи уз и ради счастья светлой нежной девочки Ливали?.. Даже зная, что это предательство поднимет тебя в заоблачные выси власти, и спасёт новый Некоуз от исполнения пророчества? – Рыжик склонил голову набок, прислонившись виском к скуле Алии – они так и стояли рядом перед буфетом, как дети перед украшенной ёлкой.

–Я знаю, что ты не простишь, – просто отвечала Алия. – И, самое главное, что я сама себе не прощу. Такие, как ты… встречаются очень редко. Ты звёздный жемчуг – не чета рубиновым бусам, или марлевым ленточкам, или даже белым-белым цветкам ландыша. Если бы, Ррыжик, ты был жемчужиной, я бы носила тебя на шее на самой крепкой нитке из красной меди, белого света и чёрного шёлка, и сжимала в кулаке, когда волнуюсь, на удачу. А если бы ты был на самом деле иголкой, я бы держала тебя в бархатной коробочке, и вышивала тобой лишь на самой дорогой и роскошной ткани… Жаль, что тебя невозможно удержать, Рыжик.

–Это точно, – тот чуть улыбнулся, блеснув глазами, и вдруг взял да и соединил две половинки разных чашек – бело-синей фарфоровой, расписанной ландышами, и глиняной, с замысловатым узором, похожим то ли на паутинку инея на стёклах, то ли на завитки сигаретного дыма.

Эти две половинки идеально совпали, словно раньше были одной целой чашкой, и Рыжик удивлённо присвистнул через щербинку между передними зубами. Алия от интереса взяла его за локоть и вытянула шею через Рыжиково плечо:

–Ух ты, да у тебя талант! Да, это не блюдца с ручками лепить…

–Это кое-что похлеще, – Рыжик поставил полученный гибрид на полку – тот не развалился, остался стоять, как склеенный. Медленно и бережно Рыжик закрыл створки буфета, потом так же медленно и бережно высвободился из рук Алии. Постучал по стеклу ногтями и, не оборачиваясь, тихо сказал:

–Это мой последний шов в Некоузье, Алия. Он будет… вот таким.

Девушка вздрогнула, как от удара током. Комнату на минуту закрыло тенью: прямо за окном, в полуметре от них, прогрохотал трамвай, уничтоживший часть реплики Рыжика, так что Селакес досталось только два последних предложения:

–… так уж, видно, суждено. Любовь... ты знаешь, у сакилчей есть такая присказка: l’amor tres forte el muerte…

–Любовь сильнее смерти, – блеснула эрудицией Алия, забираясь в кресло и стягивая туфельки.

–А ты… ты веришь этой присказке, Ррыжик?..

–Я её постигаю на личном опыте, – еле заметно улыбнулся Рыжик и заправил за ухо длинную чёлку. – Слушай, мне что-то неспокойно… Ты здесь отдыхай, а я схожу, у девчонок пустырника попрошу, или валерьянки какой.

–Ты из-за шва волнуешься? – робко спросила Алия, сворачиваясь в кресле клубочком. Ей было неловко из-за того, что Рыжик так откровенно признался девушке в своей слабости. Она всё-таки больше настроилась на то, чтобы тихо восхищаться Рыжиком и учиться у него, а не по-дружески общаться с бывшим директором Антинеля, которого даже сама Элен Ливали старалась не поминать ближе к ночи. Это обескураживало Алию, воспитанную на концепции «сильные люди никому и никогда не открывают своих эмоций и переживаний».

–Из-за шва не очень… это просто обязанность – довольно неприятная, но от неё никуда не денешься. Когда я шью, то почти ничего не ощущаю. Я выпадаю из любых чувств, словно вместо крови сплошной новокаин, – Рыжик прислонился спиной к буфету, устало опустив плечи.

–Тут дело в другом… и я даже боюсь начинать обдумывать, в чём именно. Что-то страшное грядёт, Алия. Настолько страшное, что… что я не смогу закончить шов. Сломаюсь на полдороге, ощутив себя живым человеком, а не Иглой Хаоса, или, как ты выразилась, фарфоровой куклой с невзаправдашним сердцем из алого шёлкового лоскутка…

–Я в тебя верю, Ррыжик, – тихо сказала Алия, и от её голоса раскатились по дощатому полу тёмно-красные бусины с искорками пламени внутри. – Ты сможешь, я веррю…

…В коридоре, длинном и сумрачном, было пусто и тихо – только с кухни долетало невнятное воркование радио. Рыжик, бесшумно ступая по полосатым матерчатым коврикам, устилавшим пол, прошёл вдоль череды дверей, пытаясь отгадать, в этом ли доме живёт Ленточка – и заодно отгадать облик той или иной трамвайщицы по внешнему виду двери в её комнату. Посмотреть было на что – вышивки, коллажи, венки, узорчики… Временно забыв обо всех тревогах, Рыжик неторопливо прогуливался по коридору, словно по выставке авангардного искусства, и созерцал двери. У одной из девчонок он увидел множество маленьких, не больше его мизинца, ящерок из дерева, глины и металла, как будто прятавшихся среди наклеенных на дверь метёлочек ковыля и тимофеевки, и с полуулыбкой подумал, что девчонка наверняка носит всё белое и ужасно любит мандарины…

А от другой комнаты, разукрашенной цветущими вишнями, Рыжик шарахнулся, как от чумы, и потом долго оглядывался через плечо, щёлкая пальцами, чтобы отвести беду…

Дойдя до входа с улицы, Рыжик немного поколебался, но потом тяга к прекрасному победила, и он пошёл обратно по другой стороне коридора, удивляясь талантливости обитательниц дома.

Двересозерцание так его увлекло, что когда перед Рыжиком оказалась бледно-голубая, местами облезлая створка безо всяких украшений, бутоньерок, картинок и надписей, он серьёзно завис, пытаясь понять, кто за ней живёт. Какая-то непримиримо настроенная аскетка? Или жильё пока пустует, дожидаясь очередную жертву привокзальных ворон?..

Рыжик коснулся двери кончиками пальцев, отчего та охотно подалась внутрь, и вздрогнул – аромат роз усилился, проникая в его кровь, заставляя голову кружиться. За дверью было темно, но Рыжик, отлично умевший обходиться без света, различил контуры большого трёхстворчатого гардероба, квадратики кафеля на стенах, натянутые под потолком верёвочки с прищепками и ряд рукомойников. «А-а, так это просто прачешная или умывальня. А розами, должно быть, мыльце какое пахнет. Ничего такого», – попытался Рыжик успокоить сам себя. Но здравые рассуждения и логические объяснения не помогли; от вида этой умывальни Рыжика пробирал озноб. Ему просто непереносимо захотелось щёлкнуть выключателем, зажечь яркий свет и избавиться от всех этих невнятных недосказанностей и намёков. Он шагнул внутрь, и каблуки сапожек хищно клацнули по керамической плитке на полу. Здесь было тепло, даже душно; пахло влагой и мокрым деревом – но эти запахи перекрывал сладкий, дурманящий аромат роз.

На стене над умывальниками мутно взблеснуло зеркало без рамы – зеркало?! В доме, где нет ни одного существа, способного видеть? Рыжик пошарил рукой по стене, ища выключатель, чуть ли не в панике. Расскажи ему кто, что он станет чего-то бояться в самой обычной прачешной, где стирают свои платья девчонки-трамвайщицы, Рыжик бы от души посмеялся и покрутил пальцем у виска. На своём веку он видел вещи поистине страшные – да тот же самый Антинель, далеко ходить не будем – и давно утратил способность пугаться. Так откуда же эта дрожь в пальцах и невыносимое желание закричать?!

Где-то в глубине помещения хлопнула дверь, брякнула шпингалета, – и одновременно с этим Рыжик всё-таки нашарил выключатель. Щёлкнул по рычажку с такой силой, что сломал ноготь. Где-то далеко зажглась тусклая пыльная лампочка – умывальня оказалась куда больше, чем это казалось в темноте, и продолжалась ещё одним помещением с душевыми «лейками» по стенам и стоками в полу. Рыжик нервно сощурился; переступил с ноги на ногу. Пока он маячил у порога, здесь кто-то был – а потом сбежал, и остался только запах роз и… И что-то белое, валявшееся на мокром полу душевой. Старясь не цокать каблуками, Рыжик осторожно подошёл и опустился на одно колено возле лежащей на керамической плитке свадебной фаты, крепящейся к венку из белых шёлковых роз. На тонкой вуали темнели бурые пятна – засохшая кровь. «А может быть, – сказал себе Рыжик, – это никакая не кровь, а просто ржавчина, или это пятна от сока, или даже от краски «сурик», которой красят двери трамваям… Или пусть это кровь, но ведь трамвайщицы вымачивают в ней семечки кровежорок и берут у пассажиров, как плату за проезд… Трамвай, в котором ехала владелица фаты, сильно качало… вот она и измазалась…».

Уговорив таким образом самого себя, Рыжик невесть зачем подобрал с пола фату. Опустил на волосы венок из розочек – и вздрогнул, потому что в белых шёлковых цветках оказались то ли шипы, то ли просто плохо закреплённые булавки, больно оцарапавшие лоб. Длинная вуаль была невысокому Рыжику ниже колена. Подобрав её неловким жестом, чтобы не запутаться, он подошёл к зеркалу и замер, глядя на своё отражение. Странно и даже нелепо: мальчишка в перепачканной, мятой свадебной фате; из-под шёлковой розы ползёт по лбу лаково блестящая капелька крови…

Рыжик попытался представить на своём месте ту девушку-трамвайщицу, что потеряла фату и сбежала от него из умывальни – но видел лишь себя, сжимающего в чуть подрагивающей руке край тонкой вуали. От ткани сильно пахло розами и ещё – едва уловимо – дымом. Или гарью?..

–Отстань от меня! – Рыжик резко сдёрнул с себя фату, будто очнувшись, и зло и испуганно отшвырнул её в дальний угол.

–Я пытался тебя спасти, слышишь?! Но есть вещи, которых не могу даже я…

–Ррыжик? – в скрипнувшую дверь просунулась гладко причёсанная голова Алии.

–Ты... что?..

Рыжик обхватил себя руками за плечи; его откровенно затрясло. Судорожно вздохнув, он сумел выговорить надломанным голосом:

–Ничего, Алия. Я так… нечаянно провалился в свой собственный луговой колодец. Меня-то оттуда вытаскивать некому… В моём колодце растут розы, у которых вместо шипов булавки да заколки. Вот я и… поцарапался. Хотел быть для своей Розы Маленьким Принцем, да не вышло. Ничего не вышло, Алия…

–Пойдём-ка отсюда, – Селакес, ухватив Рыжика под локоть, решительно увлекла его прочь, прочь от испорченной фаты в пятнах крови, от запаха роз, от всех топких, страшных мыслей и домыслов.

–Пошли-пошли. Не нравится мне здесь. Я вообще, знаешь ли, не люблю всякие умывальни со старыми стеклянными лампочками и полом в керамическую плитку…

Поскольку Рыжик не сопротивлялся, Алии легко удалось вытащить его в коридор, захлопнув ногой дверь, и свернутым платком промокнуть струйку крови на лбу. От прикосновения Рыжик сильно вздрогнул и по-змеиному зашипел на девушку – та аж уронила платок, отдёрнув руки.

Наклонилась, чтобы поднять и отряхнуть, сказала укоризненно:

–Ну вот, вместо спасибо ещё и шипит! Зачем ты туда вообще пошёл, Ррыжичек? Тебя что ли специально тянет туда, где опасно и страшно?.. Даже я в мойку к трамвайщицам не лазаю. У них там вечно пустые шприцы валяются, и грязные миски из-под кровежорок, и эти бинты, что они на глазах носят… Они ведь их снимают, чтобы умыться… То ещё местечко. И лампочка с зеркалом, зачем они им? Я понимаю, в кухню и в комнаты к девчонкам учёные из Гильдии заходят, обратно же леди Джанне, но в душевой к чему свет? Кто и на что там будет смотреть?..

–А ты не спрашивала? У Тамсин, скажем. Вы ведь подруги, – слегка успокоившийся Рыжик потрогал исцарапанный лоб. Поморщился, глядя на испачканные подушечки пальцев: кровь всё никак не унималась, хотя обычно ссадины на Рыжике заживали, как на бродячем коте. Селакес опять приложила к ранке платок и ответила: