Текст книги "Non Cursum Perficio (СИ)"

Автор книги: Heart of Glass

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 48 страниц)

–Черёмушки по требованию, – крикнула соседка блондинки, поднимаясь с места. В уголках глаз, у висков, у неё переливались радужными брызгами две огранённые металлические капельки-слёзки, третья висела на цепочке в вырезе платья. Трамвай со скрежетом остановился, выпустив девицу. Её подружка-блондинка с огорчённым вздохом откинулась на спинку сиденья; Диксон заметил у её ног в белых сапожках дорожную сумку. Значит, на вокзал едет...

За окном проплыл назад дымящий, как неисправный керогаз, заводик; потянулись жилые кварталы типовой застройки. Во многих окнах, несмотря на глубокую ночь, горели яркие, белые галогеновые лампы.

Засвистели всё ближе и ближе сирены поездов, земля и рельсы начали мелко вибрировать от мощи проходящих где-то рядом тяжёлых товарняков. Лампы с треском разгорелись ярче. Трамвай нырял в туннели, под эстакады, ловко петлял меж складов, путей и составов; один раз он даже проехал под железнодорожным полотном по гигантской бетонной трубе. Блондинка встала, перекинув ремень сумки через плечо и подойдя к дверям. Резким жестом стёрла со стекла нарисованные глаза.

–Нефть вам в воду, если ещё раз так сделаете, – негромко, но с осязаемой угрозой сказала она, наклонившись к отшатнувшимся девочкам. – Запомнили, ведьмины отродья? Нефть в воду! Я слов коровам не бросаю.

–П-простите, – пролепетала школьница с косичками, наливаясь густой, спелой помидорной краснотой от стыда. – Мы просто пошутить хотели. Мы больше не будем!

–Центральный вокзал клина, – стеклянный, дрожащий голос в динамиках вибрировал, готовый вот-вот разбиться на осколки. Камилло уловил в нём боль и страх.

Двери торопливо лязгнули, закрываясь; трамвай без объявления следующей остановки так резко взял с места, что Диксон стукнулся затылком о ручку на спинке сиденья.

–Вниманию граждан, – надрывался на здании вокзала громкоговоритель, – экспресс на Цветоград отправляется с пятого пути! Просьба провожающим покинуть вагоны и отойти от края платформы!

Откуда-то сзади долетело шипение спускаемого пара, глухое лязганье и скрип берущего с места поезда... Но его перекрыл полный отчаяния вопль с ближайшей эстакады. Бежавший по ней молодой мужчина в дорогом кашемировом пальто, с кейсом в руке, явно опоздавший на экспресс, увидел уходящий поезд, остановился и завыл, запрокинув голову. В этом вое был такой дикий ужас, такая обречённость, что у Диксона обмерло сердце. Разбуженный Рыжик, откинув с лица палантин, бросил взгляд в окно – и, увидев на эстакаде опоздавшего пассажира, двумя руками нервно вцепился в свитер Камилло:

–Не смотри! Не смотри туда! Отвернись и не смотри!

Диксон хотел спросить: почему. Диксон хотел спросить: в чём дело-то. Но тут он увидел сам.

На кричащего мужчину налетела стая огромных, лаково блестящих ворон, повалила его на решётчатый настил эстакады. Замелькали перья, пальцы, когти, кашемир пальто, загнутые птичьи клювы... Трамвай дёрнулся и замер; все пассажиры прилипли к стёклам, не в силах оторваться от ужасного зрелища. Мужчина пытался ползти прочь по эстакаде, продолжая невнятно звать на помощь и стонать. По его изорванному в лохмотья лицу текла кровь, а вороны всё налетали, и царапали, и клевали, хрипло каркая проклятия...

Камилло не мог сказать, сколько это продолжалось – время словно заморозилось в глыбу льда с замершим в ней трамваем. Но закончилось это, когда из грязной жижи меж путей выскользнул длинный медный провод и поймал на лету одну из птиц. Истошный хриплый карк, блеск меди – и обвитая проводом тушка с чавканьем исчезла в грязи. Остальное вороньё с переполошенными воплями бросилось врассыпную, оставив истерзанного мужчину лежать на боку – и смотреть на пассажиров трамвая пустыми окровавленными глазницами.

Рыжик первым очнулся от оцепенения и тут же метнулся в кабину водителя. Клацнула дверь, отрезав кусочек звеняще-дрожащего стона, и через пару минут трамвай всё-таки тронулся с места и медленно двинулся прочь.

–Следующая остановка, – несколько неуверенно произнёс в динамиках голос Рыжика,

–Норское, переход на Закатную линию. К трамваям до Кривражек – налево, до Мараморочек – направо. Эм... Камилло, посиди пока там, девушке-водителю нехорошо, так что трамвай какое-то время придётся вести мне. И когда я говорю не смотреть – не смотри!!!

Диксон машинально вжался в спинку сиденья, сделал ангельское лицо и торопливо покивал, забыв, что Рыжику его не видно. Школьницы захихикали было, но тут мужик-никельщик издал странный, низкий горловой звук, ощутимый больше нервами, чем слухом – и хихиканье как ножом отрезало. Диксон поднял с пола оброненный Рыжиком в спешке палантин, с ворчанием отряхнул и завернулся в него, спрятав лицо в чёрном мехе. Ему было отчаянно страшно. Но он понимал – н пойди он за Рыжиком в Некоузье, ему было бы в сто раз страшнее. Остаться без Рыжика навсегда для Камилло было значительно хуже, чем умереть. Значительно.

…Трамвай номер 67д всё ехал, вспарывая ночь алюминиевыми боками. Убаюканный его мерным покачиванием, Камилло дрёмкал, укутавшись в палантин. Школьницы вышли в Норском, и Диксон уже внутренне съёжился от перспективы остаться в компании никельщика и девицы с раной в руке. Но тут со стороны круглосуточного магазина прибежала супружеская пара с мешком картошки на тачке и принялась энергично запихиваться в трамвай. Мешок и тачка не поддавались, так и норовя вывалиться обратно на остановку. Супруги, однако, не теряли надежды, со стонами и ругательствами пытаясь втянуть свой хабар по ступенькам. В конце концов, не выдержав этого шоу дрессированных кулёчков, со своего места поднялась девушка с раной в руке, и втроём они всё-таки сумели запихать непокорные корнеплоды в транспорт. Пыхтя и отдуваясь, супруги влезли следом за картошкой и тут же заспорили, кому идти платить за проезд.

–Осторожно, двери закрываются, – объявил Рыжик. – Следующая остановка – Дальний перегон, переход на Рассветную линию. К поездам метро до Больших Солей и Тёплого Стана – в подземный переход направо. Трамвай работает без кондуктора, за проезд оплачиваем у водителя.

Камилло вздохнул и попытался поуютнее уместить свои старые кости на жёстком сиденье. За окном уплывали прочь бревенчатые домики с плоскими, густо поросшими мхом крышами, на которых паслись какие-то животные – белые с коричневыми пятнами. Камилло прижался лицом к стеклу, пытаясь разглядеть, что это за звери лазают ночью по крышам, интенсивно жуют мох и изредка протяжно окликают друг дружку – как будто кто-то медленно ведёт смычком по струнам виолончели.

–Это рыбальщики, – сказал кто-то рядом. Возле Камилло стояла девушка в чёрном пальто, дружелюбно взиравшая на него из-под пушистой чёлки. У неё были ярко-синие, почти светящиеся глаза, обведённые по краю радужки тёмным ободком, и большая коричневая родинка на скуле, похожая формой на детскую ладошку. Диксон на какое-то мгновение растерялся, потерял равновесие, пошатнулся на лезвии ножа... но с удивительной для себя самого лёгкостью вернул себе спокойствие и своё обычное радушие.

–Рыбальщики – это те, что на крышах? – переспросил он, кивнув за окно.

–Ага. Ночной выпас... А вы никогда не видели рыбальщиков раньше, да? Вы просто так смешно носом в стекло влипли, – девушка открыто улыбнулась и устроилась на соседнем сиденье, поджав ноги и натянув на колени край длинного синего свитера.

–Не-а, не видел. Расскажите про них, мне интересно. Они мох с крыш едят, верно? – Камилло действительно хотелось узнать побольше об этом странном Некоузье – и он внимательно слушал, стараясь не смотреть на ладонь девушки, сквозь которую виднелась синяя пряжа свитера.

–Рыбальщиков разводят на севере пустоши Айоа, отсюда и до самого Дальнего тракта. У моей мамы в Поднорках целое стадо. Они травоядные, питаются мхом или речной осокой, но только после рождения. А личинке, чтобы подрасти и закуклиться, нужны мясо и йод, и чем больше, тем лучше. Поэтому рыбальщики, когда заботятся о потомстве, ловят рыбу покрупнее, чтобы детке еды хватило, и откладывают туда личинку. Их давно одомашнили, и сейчас половину улова хозяин оставляет себе, а половину отдаёт рыбальщикам на развод. У них ещё шерсть просто здоровская, водонепроницаемая, она очень высоко ценится...

–Здорово, – Диксону прям самому захотелось поразводить рыбальщиков.

Девушка согласно кивнула и собралась сказать что-то ещё, но тут мешок с картошкой, до этого мирно лежавший на тачке, вдруг подпрыгнул на месте.

–Нефть в воду! Что это за хня?! – девушка машинально поджала ноги, поставив пятки на край сиденья. – Вы чё там везёте?!

Супруги обменялись быстрыми взглядами и загородили собой покачивавшуюся тачку.

–Милочка, что везём – то везём. Чего вы так беспокоитесь? – пропела тётенька, нервным жестом одёргивая облезлый синтетический пуховик и оскалив зубки в не менее синтетической улыбке.

–Того! Что оно прыгает и шевелится!

Мужик с задней площадки согласно помычал, требуя объяснений.

–Да мы выходим уже, – буркнул супруг, потихоньку отодвигая тачку от остальных пассажиров.

–И за багаж я заплатил, так что не вижу поводов придираться.

–Ну-ну, – недоверчиво отозвалась девица, косо осмотрела пыльный, заляпанный грязью мешок, но приставать с дальнейшими расспросами не стала. Вместо этого она пустилась рассказывать Диксону, как одна молодая и глупая рыбальщица сдуру отложила личинку соседу в носок, потому что перепутала его по запаху с дохлой рыбой... Камилло искренне веселился и даже рассказал в ответ, как подкладывал вредным соседям под коврик у двери тухлые яйца. И когда девушка, вместе с супругами и их прыгающей картошкой, вышла на Дальнем перегоне, Диксон долго махал ей рукой из окна.

–Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка – Военный городок, – объявил Рыжик и вышел в салон, сказав в мягко закрывшуюся за ним дверь, – я на минуточку, сейчас вернусь, не бойся.

Трамвай тихонечко покатился дальше – видимо, устал тыдыкать и громыхать. Лампы горели еле-еле, и Камилло включил подсветку в своём стареньком телефоне.

–Диксон, а Диксон, – ехидно окликнул его Рыжик, опираясь одной рукой на спинку сиденья, – а чего это ты тут свои яйца по салону раскидываешь?

–Я что?.. – Камилло непроизвольно сдвинул колени, – ничего я не...

Он запнулся, обнаружив возле своего ботинка продолговатое, бледно-розовое яйцо в тёмную крапинку. Оно смирно лежало рядышком, время от времени покачиваясь и потюкивая Камилло в щиколотку.

–Ой, и правда, яйцо... Должно быть, у тех странных дачников из мешка выпало, когда они со своей тачкой выгружались, – Диксон поднял яйцо, повертел в пальцах, зачем-то на него подул и домовито прибрал в карман. Рыжик, наблюдая эту мизансцену, изо всех сил пытался не хихикать.

–Что ты улыбаешься? – просёк его отворачивания Камилло. – Всё для дома, для хозяйства! Курочка по зёрнышку весь день сыта...

–Ага, Диксон по яичку, – пробормотал Рыжик в свой воротник тихонечко. – Кстати, о чём это ты с айошкой так мило беседовал? О влиянии повышенной влажности на брачные игры рыбальщиков или о видах на нынешний урожай репы?..

–О соседях, – невинно отозвался Камилло. – И о толерантности с дипломатией.

–Это чё, как ты им в щиток в распределительный бутылку уксуса вытряс?..

–Ну... типа того, – Камилло отвлечённо помахал рукой в воздухе, явно не желая углубляться в тему.

–Слушай, а что у девушки с ладонью-то? Дырка насквозь, жуть кошмарная...

–Она – Пряха, – Рыжик уселся рядом, закинув ногу на ногу. – Есть такая примета: когда в стаде обитателя пустоши Айоа вылупляется из личинки абсолютно белый детёныш рыбальщика, это значит, что через год в его семье родится девочка-Пряха. Правая рука у них от рождения похожа на игольное ушко. Через него Пряха может продеть всё, что угодно – и соткать этой рукой гобелен или ковёр.

–Всё, что угодно? – переспросил Диксон с непониманием.

–Ну да. Цветок, свет, камень, дыхание, ветер, сон – всё. Превратить в узор из нитей, в живое, прекраснейшее, изменчивое полотно. Это удивительный и редкий дар – на полмиллиона айошских девочек лишь одна рождается Пряхой. Их ковры и гобелены хранят веками, передавая в семьях из поколения в поколение, и почитают как святыни или реликвии. А когда Пряха готовится к смерти, она продевает в руку с игольным ушком саму себя – и остаётся жить в своём вышитом портрете. В Норском, в Усыпальнице Прях, живут эти женщины-гобелены, и посмотреть на них, коснуться их приходят паломники со всего Некоузья...

–Рыжик, ты не представляешь, как мне всё тут интересно! И уже почти не страшно, – Камилло от переполнявших его эмоций обхватил сам себя за плечи. – Расскажешь ещё что-нибудь?

–Нет, Камилло, мне идти надо. Там Ленточке плохо, – Рыжик кивнул в сторону кабины, – она из-за привокзальных ворон и того опоздавшего на поезд мужчины сама не своя. Ей нужно с кем-то побыть сейчас. А нам уже на следующей после Военного городка выходить...

–Слушай, а можно мне с тобой? – робко спросил Камилло. Рыжик пристально посмотрел на него, ощутимо щекотнув длинными ресницами – так, как будто видел этого старикана, похожего на деревенское пугало в его старомодном пальто, первый раз в жизни. А может, так оно и было, и раньше Рыжик не всматривался в Диксона как следует, скользя взглядом по поверхности...

–Ладно, – в конце концов, бросил он, накидывая свой палантин на одно плечо на манер гусарского доломана. – Только давай без всяких вопросов. Ленточка, словно настоящий бормотунчик – от вида вопросительного знака впадает в ступор или в истерику.

–Я буду нем, как никельщик со стажем! – клятвенно пообещал ему Диксон, показывая, будто зашивает себе рот. Рыжик усмехнулся:

–Вы с Некоузьем, я гляжу, нашли друг друга! Пошли уж, коллекционер яиц... Фаберже. Пошли.

Пройдя через салон, Рыжик первым скользнул в неплотно прикрытую дверь и придержал её рукой для Камилло. Тот остановился в проёме, не решившись войти: троим в кабине трамвая явно было бы тесновато. Внутри было темно; в этой темноте матово светились заросли паутины, густо покрывавшей все стены и часть лобового стекла. По мерцающим нитям деловито сновало множество маленьких круглых паучков цвета крови, похожих на пуговки. На приборной панели, сдвинув в сторону уже замеченную тряпочку с инструментами и поджав одну ногу, вполоборота сидела водитель трамвая.

Услышав шебуршание Камилло, она повернулась и испуганно вскрикнула – как будто стекло звякнуло.

–Не бойся, Ленточка, – сказал Рыжик, опускаясь в кресло водителя и жестом пианиста кладя пальцы на приборную панель, – это Камилло. Он соломенный, вельветовый и шерстяной, и очень хороший. Он первый раз в Некоузском клине, Ленточка... Не бойся его.

Ленточка в сомнении склонила голову – её длинные белые волосы, перевитые кожаными шнурками и украшенные алыми цветами, ниспадали до пояса, словно невестина фата. Потом протянула тонкую руку и потрогала свитер Камилло.

–И правда, шерстяной, – подтвердила она и издала странный звук, будто качнувшаяся от сквозняка «музыка ветра». Камилло честно постарался не отдёргиваться и не кривиться, пока пальцы Ленточки с алыми ноготками гладили и теребили его свитер. У девушки-водителя не было иной возможности убедиться в словах Рыжика... Её лицо было крест-накрест перечёркнуто повязкой на глазах – пожелтевшими от старости бинтами с разлохматившимся краем. Диксон вспомнил мужчину на вокзале, его крик и стаю воронья... он посмотрел на бинты на лице Ленточки, и всё понял. Она тоже когда-то опоздала на поезд...

–Да, я такой. Мухнявый-премухнявый, – тихо сказал Камилло и провёл ладонью по вьющимся белым волосам – легонько, почти не касаясь. Ленточка опять тихонько звякнула что-то, широко улыбнулась и, привстав, по-кошачьи потёрлась макушкой о ладонь Диксона. Рыжик одобрительно покосился на смутившегося Камилло, плавным движением руки заводя трамвай на поворот, и чуть приподнял в улыбке уголки губ. Камилло покраснел ещё сильнее и принялся яростно чесать усы, стесняясь собственной доброты – это было очень в его духе, сделать что-то хорошее и быстренько смыться, пока никто ничего не сообразил. Сейчас смываться было некуда, вот Камилло и маялся...

–Ой, ну перестань уже, а, – со стоном попросил Рыжик, не в силах наблюдать терзающего свои шикарные усы Диксона, и откинулся на спинку сиденья. Трамвай вновь пошёл по прямой. Рыжик перекинул на щитке пару тумблеров, выудил из стоявшей рядом миски с багровым варевом какую-то гадость, похожую на голого крысёнка, и бросил её в белую паутину. Камилло отвлёкся от самоедства и нервно дёрнул изрядно повыщипанными усами: в кабине резко, остро запахло медью и солью, что очень неприятно напоминало запах крови... Крови?..

Диксон взглянул на испачканную чем-то красным правую руку Рыжика – тот как раз рассеянно ополаскивал пальцы в другой мисочке, с водой. Потом перевёл взгляд на паутину – похожие на пуговиц паучки уже деловито облепили слабо трепыхающееся существо, на глазах раздуваясь и наливаясь ярко-алым. По матово светящимся белым узорам паутины бегали синие электрические искорки – и только сейчас Камилло заметил, что центральные нити паутины уходят в приборный щиток трамвая. Рыжик чуть двинул вперёд регулятор мощности, увеличивая скорость, и взглянул на паутину – она уже вся полыхала синим и опасно потрескивала, пуская маленькие молнии.

–Вруби на максимум, дальше до военного городка прямой перегон, и рельсы хорошие, – сказала Ленточка, поправляя примявшийся подол белого, сшитого из бинтов, кружев и кусочков меха длинного платья.

–Ты хорошо ведёшь трамвай, пауки тебя слушаются... Наверное, потому, что ты сам ужасно запутанный, – она провела лаковым алым ногтём по фарфоровой щеке Рыжика, оставив на ней длинную царапину, похожую на вопросительный знак. – И тёмный, такой тёмный, что твоя темнота ослепляет, словно сильный свет. Сквозь неё не видно тебя настоящего – почти никому...

Рыжик щелчком передвинул регулятор мощности до красной черты, кинул паукам ещё одну тварь из миски с кровью, и повернулся к Ленточке, облокотившись на спинку кресла.

–А ты видишь... – не спросил, а утвердил он. Ленточка тихо-тихо звякнула, смущённо спрятав руки в подоле платья, и кивнула. Помолчав, она неловко передёрнула плечами и проговорила:

–Твой мухнявый-премухнявый Камилло тоже тебя видит, так что можешь не прятаться. Твоя темнота – как мои бинты, они могут лишить зрения глаза, но не сердце...

Камилло и Рыжик после этих слов одновременно подняли головы и молча посмотрели друг на друга, словно взялись за руки. Ленточка, ощутив это, счастливо зазвякала, и, щёлкнув тумблером, громко объявила по внутренней связи:

–Военный городок!

После этого все почему-то все сразу ужасно засуетились, как те самые пауки при виде жрачки. Рыжик бросился тормозить трамвай, Камилло зачем-то зашарился по карманам, а Ленточка слезла с приборной доски и сообщила, что пойдёт, соберёт за проезд – на приближающейся остановке маячили ожидающие трамвай пассажиры.

–Смена на заставу едет, – обозначил Рыжик десяток загрузившихся в трамвай военных с рюкзаками и одной сонной овчаркой. – Осторожно, двери закрываются! Следующая остановка – Берёзники, переход на Промышленную линию. К трамваям в Сливянцы – налево, к электричкам на Резинотехнику и новой ветке Цветоградского направления – в подземный переход. Едем дальше...

Подождав, пока Рыжик проведёт трамвай через стрелку, Камилло слюбопытничал, кивнув в угол:

–А что, эта штукенция ездит на пауках, что ли?

–А ты видел над вагоном какие-то провода, Диксон? – сделал Рыжик круглые глаза. – На чём ему ещё тут ездить, на солярке, что ли?..

–Ну, не знаю. У нас в Фабричном троллейбус рогами ворон ловит и жрёт...

Рыжик хихикнул, опять увеличивая скорость до предела:

–Значит, рога у вашего троллейбуса из медного червя... Вот только остаётся открытым вопрос, во что же троллейбус тех ворон ест...

–Эм... я ещё не придумал, – смутился Диксон. Пропустил в кабину Ленточку, которая бросила на тряпку с инструментами на панели тонкий шприц и вылила в миску с тварями свежую порцию платы за проезд. Камилло было жутко интересно, как оплатили за овчарку, но он стеснялся спросить.

Ленточка меж тем деловито поболтала в миске пальцем, прошептала «Штуки три осталось», и подсыпала туда из газетного кулька круглых шариков, похожих на горошины. Ощутив интерес Диксона, она объяснила:

–Это семена кровежорок, их вывела Гильдия Изгнанников. В ней работают учёные, которых прогнали из Изборского НИИ за опыты с нефтью и ртутью... Семена эти очень дорогие, но трамвайное депо стоит на ртутных озёрах, и Гильдия платит ими за возможность вести у нас свои исследования. Мы вообще с учёными дружим, они хоть довольно замкнутые, но всегда готовы помочь, и их обыватели так же недолюбливают, как и персонал трамвайного депо... Так вот, о семечках. Одно такое семечко стоит, как катушка медного кабеля; их иногда покупают наёмные убийцы. Стоит семечку попасть в кровь, как кровежорка тут же вылупляется и начинает пить, пить... а потом перегоняет кровь в ртуть. И человек, конечно же, умирает. А когда трамвай ведёшь, главное – вовремя кинуть эту тварь паукам, пока она не насосалась и ртути в миску не напустила, они уже через пару часов начинают... Зато это лучшая еда для пауков. Вольтаж высокий даёт. НЕТ, Рыжик, я не подарю тебе всего-то одно семечко!!

–Подумаешь... подумать уже нельзя, – надулся Рыжик. – Я ещё даже вслух ничего не успел сказать, а она уже неткает... Ну и не надо нам семечек. У нас яйцо есть! Его там твои колхозники с тачкой уронили, а Диксон прибрал, он у меня хозяйственный...

–Покажите! – Камилло протянул Ленточке свой трофей, и она бережно ощупала его кончиками пальцев. Озадачено качнула головой:

–Даже и не знаю, чьё оно. У варакушек, кричаек и коростелей они совсем другие...

–У мужчин тоже, – с умным видом поддакнул Рыжик и тут же получил от Ленточки такой смачный подзатыльник, что едва не влетел лицом в миску с кровежорками.

–Но я же правду говорю...

Ленточка, недовольно позвякивая на тему «за правду и умирали», взмахами кружевно-бинтовых рукавов согнала Рыжика со своего места и начала сбрасывать скорость.

Трамвай переехал ручей по ажурному мостику. Рыжик, готовясь к выходу, закутался в свой палантин и спросил:

–Какой маршрут следующий за твоим приходит из депо на круг на Краю мира, на заставе?

–Сорок пятый, с Закатной линии, у нас одна конечная. Но он с семи утра начинает ходить, вы ещё можете успеть ко мне. Я постараюсь задержаться на заставе, народа побольше наберу, всё равно так рано от конечной три калеки едут...

–Спасибо, Ленточка, – искренне поблагодарил Рыжик.

–Это тебе спасибо, – звякнула та в ответ. – Я бы одна не смогла вести трамвай после... после вокзала. Спасибо, сумеречный ангел – и спасибо, мухнявый-премухнявый Камилло. Спасибо вам.

–До встречи, – шепнул Рыжик и под слова «Берёзники, следующая остановка – Тверицы» в сопровождении Камилло вышел из трамвая на пустынную остановку. Ночь медленно выцветала, холодный ветер нёс песок по растрескавшемуся асфальту. Трамвай, побрякивая и перестукивая, уехал – и упала тишина. Тишина мёртвого посёлка, места, которого больше нет...

–Пойдём, – тихо сказал Рыжик, впивая ногти в ладонь и сдерживая подкатившую к горлу тошноту напополам со страхом. – Пойдём, Камилло...

====== 24. Берёзники ======

...Каменистая дорога; стылый, студёный ветер хлещет по щекам. Они идут от остановки вначале вдоль бетонного забора, потом через пустырь к стоящему на невысоком холме кирпичному зданию. Пахнет ржавым железом, грязным снегом и отчаянием. Скрипит под подошвами смёрзлый песок. Молчание тяжёлыми цепями сковывает два сердца, не даёт им биться в унисон...

–Почему здесь... так? – шепнул Камилло обветрившимися, сухими, как старая газетная бумага, губами – и не услышал себя сам.

–Когда сюда пришла Элен Ливали со своими принципалками, – глухо откликнулся Рыжик, по глаза укутавшийся в палантин, – то она насильно связала местных жителей узами – всех, до кого смогла дотянуться. Узы – это... как тебе объяснить... это когда ты можешь управлять лёгким электричеством, тем, которое оживляет медь и никель. Быть его частью, как оно делается частью тебя. Ты можешь аккумулировать его в себе, использовать в жизни – для всего. Просто как энергию, как средство связи с другими носителями уз, как оружие для войны, для путешествий между мирами, для исследований, для исцеления себя и других... Узы соединяют своих носителей в сообщество сродни муравейнику или улью, с чёткой иерархией, с определёнными социальными ролями и с довольно жёстким регламентом жизненного уклада.

Элен Ливали считает это сообщество идеальным. В нём нет ненужных и маргиналов, все при деле, каждый может попросить помощи и незамедлительно получить её. В нём нет социального неравенства, кроме разницы в энергетическом потенциале – твоё положение, твоя личная функция в обществе определяется способностью к использованию уз. В нём нет распрей и ссор: идеальная коммуна под управлением милой девушки-ландыша с ангельским взглядом. В этом обществе нет несогласных... несогласным – смерть. Их топят в нефти, травят ртутью, обрезают им городские коммуникации, не оставляя иного выхода, кроме как принять лёгкое электричество. Похищают их детей, чтобы воспитать граждан нового общества. А потом, после всех репрессий, ещё раз вежливо приглашают под власть уз, где всё для всех и всё так хорошо. Ответу «да» мило обрадуются, поднимут из грязи, куда только что втоптали, и поведут пить чаёк… а ответ «нет» подразумевает быстрое, но болезненное уничтожение. В назидание всем непослушным.

Рыжик закашлялся, стискивая пальцы на горле, и продолжил:

– С Берёзниками так и было. Посёлок не принял узы, и староста Берёзников в ультимативной форме отказался пустить сюда Элен с её идеями. Люди здесь были слишком свободолюбивы, да и жили в основном не малосемейками и общежитиями, как в промышленных Никеле и Изборе, а в частных домах, каждый со своим укладом... Ливали слова «уходите» не поняла в принципе – ведь ей ужасно хотелось сделать как лучше. Элен взялась за дело со свойственной ей решительностью – на следующий же день после отказа старосты она пригнала в Берёзники спецтехнику, снесла местные водозабор и трансформаторную подстанцию и протянула сети из Кирпичного. Следующим шагом была отправка всех детей в интернаты – чтобы непрогрессивно настроенные родители не мешали правильному воспитанию новых граждан Некоузья. А стоило жителям пару раз устроить стачки и пикеты, как Элен в принудительном порядке загнала самых несогласных работать на заводы в Никель и расквартировала в Берёзниках взвод своих солдат. Больше попыток бунта не было – непокорные обитатели посёлка всё-таки сломались и приняли узы... Ливали восприняла это, как должное – глупенькие люди, наконец, одумались и поняли, что с узами жить гораздо лучше, чем без. Вообще, Элен не считает, что делает что-то плохое – ведь она искренне верит в светлое будущее клина, и тем ужасна... Антинель, по крайней мере, никому из его обитателей не навязывали – персонал приходит к нам в НИИ по собственной воле, и каждый сам решает, оставаться там, или нет... Они сами выбрали Антинель... все. Кроме меня, Камилло.

Рыжик остановился и подышал на окоченевшие пальцы. Нагнавший его Диксон после краткого раздумья робко протянул Рыжику открытую пачку «Chesterfield», и тот коротко усмехнулся одними уголками губ в ответ.

–В этом мёртвом, призрачном посёлке хочется вдохнуть в себя привычной реальности, да, Камилло? – тонкие пальцы торопливо выдернули сигарету из пачки, пока Диксон не передумал.

–Жители Берёзников, подмятые узами против их воли, начали убивать себя. Поодиночке и целыми семьями. А кто выжил – те сбежали на Пустыри, что возле твоего Фабричного квартала, но их мало, не больше трёх десятков человек из всего посёлка... И им очень тяжело, прошлое тянет их на дно.

Он посмотрел на Камилло сквозь дым – отрешённо и бесстрастно.

–Я тоже не смог бы... с этими узами, – поёжился Диксон. Они неспешно курили, стоя на ледяном ветру, обмениваясь молчаливыми взглядами и изо всех сил стараясь оттянуть момент необходимой неизбежности продолжать свой путь. Где-то за холмами выла собака, ввинчиваясь своей глухой тоской в серое пасмурное небо.

Камилло первым решительно швырнул окурок в грязный снег и двинулся вверх по склону холма, где росли слабые, беззащитные кусты шиповника – в них позастревал пригнанный ветром мусор. Дрожащий от холода Рыжик догнал Диксона, вцепился ему в рукав пальто, и дальше они пошли рядом. Миновали короткую аллейку с тополями, калитку в сетчатой ограде, и оказались во дворе кирпичной пятиэтажки, где на асфальте ещё слабо-слабо виднелись нарисованные краской буквы: «С днём рождения, котёнок! Твой Кот».

–Ссволочь, – тихо сказал Камилло об Элен Ливали и покачал головой. – Вот так взять и всё разрушить... Сволочь.

–Не суди, Камилло, – неожиданно сказал Рыжик, отпуская его рукав. Он поднялся на крыльцо единственного подъезда и замер перед замызганной, облезлой дверью, касаясь её кончиками пальцев.

–Никого не суди, кроме себя... Потому что по-настоящему страшен только такой суд. Иногда так страшен, что ему предпочитают смерть...

Камилло не нашёлся, что ответить. Впрочем, своего мнения о поступках и личности Элен Ливали он менять не собирался.

–Дальше я должен идти один, – Рыжик продолжал нервно скрести дверь в подъезд ногтями, постукивая по крашеной фанере. – Дождись меня, пожалуйста. Я буду помнить, что обязан вернуться к тебе, и мне будет проще. Но если что-то пойдёт не так... просто позови меня, Камилло. И я вернусь, я тебе обещаю. Ты мне веришь?

–Да, – серьёзно кивнул Диксон. – Всегда. Потому что вижу тебя в темноте.

Рыжик ничего не ответил – только блеснули глаза, да нервно дёрнулся рот. Потом скользнул за дверь – и пропал, растворился в своих сумерках, стал их частью, безвольно опускаясь на дно, не в силах противостоять великой, притягательной силе умирания.

Плачь, плачь своей вишнёвой кровью, мой крылатый страж Садерьер, забивай себе в запястья укоры собственной совести – ты не удержал меня.

Игла ничего не чувствует, когда шьёт. А я – ?..

...Камилло курил уже четвёртую «Честерфилдину» – горький привкус табака не давал ему думать о горечи возможных потерь. На пронизывающем до костей ветру ему воочию виделись обрубленные, с разлохматившимися краями, якорные канаты, и уплывающий от него берег реальности. Диксон понял, о каком чувстве говорил ему Рыжик в начале весны – о чувстве корабля, которому оборвало все швартовы, якоря и паруса, и теперь несёт в море, которого нет ни на одной карте. «Твои деревья бук, и дуб, и бальза, ты принадлежишь земле...» – вспомнил Камилло слова Рыжика. Вспомнил свою тёплую, уютную кухню, где пахнет ванилью и крепким кофе – и протянул эту ниточку памяти из дома сюда, в мёртвые Берёзники. Повернулся лицом к северо-западу – там Фабричный квартал, там его переулок со старым шестиэтажным домом из красного кирпича...