Текст книги "Non Cursum Perficio (СИ)"

Автор книги: Heart of Glass

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 48 страниц)

С шорохом развернулась перед глазами карта – «меркаторская», – понял Камилло, хотя никогда в жизни не видел таких карт. Тонкая координатная сетка, в которой рыбками трепещут-бьются названия населённых пунктов, и за каждым из них – выплывающая из сумерек картинка нужного тебе места. А вот и длинная тёмная нить, идущая через карту – их с Рыжиком маршрут...

Аннаполис. Тёмные русла пустых улиц, сбившиеся на перекрёстке в кучку озябшие такси с изумрудами огоньков, запах дыма из заводских труб, хлопающее на балконах бельё...

Северная. Кирпичные высотки общежитий, стаи бродячих собак, небо в равной вате облаков, испуганная и робкая улыбка эмигрантки из Берёзников, что жарила тогда рыбу в грязной кухне...

Никель. Зарево стеклянных шахт на горизонте, рабочий с зашитым ртом, чёрные нефтяные коровы, что с печальными вздохами выискивают в траве у насыпи просроченную память, надписи «Смерть несогласным!» на подъездах старых домов с оборванными проводами...

Кирпичное. Корпуса интерната – ярко освещённые белыми бестеневыми лампами дорожки, кованая ограда в виде сплетённых стебельков ландышей. Дети Некоузья, будущие граждане клина – мальчики в черной с белым кантом форме, девочки в длинных синих платьях, с вшитыми под кожу медными нитями. Улыбающаяся Элен, которая смотрит из окна своего кабинета на север, где её ждет Льчевск и новая победа...

И все другие, странные и незнакомые, никогда не виданные, живущие своими законами городки и посёлки, все линии трамвайных маршрутов и подземного монорельса – всё сейчас лежало перед Камилло, перечёркнутое тёмной нитью, что связала его с домом. Диксон коснулся карты, желая приблизить, ухватить – а потом быстренько свернуть и запихать в карман, пока не отняли!

... и едва не свалился с крыльца, по-куриному взмахнув руками. Дико огляделся по сторонам, словно подозревал всё окружающее в каком-то непонятном заговоре. Сетка в ограде брякала от ветра, где-то дребезжало в раме разбитое стекло, по асфальту катилась пивная банка. Хм.

Камилло осторожно прикрыл глаза, и тогда пейзаж снова заслонила меркаторская карта. Сеть с паучьими пунктирами краёв граней, с прямой струной Центрального меридиана миров, со всеми рыбками-названиями... «Антинель», – подумал Диксон, желая увидеть то место, откуда был Рыжик. Сеть координат послушно съехала правее, на северо-восток, за Льчевск, Эль Кристалино и Грюнкап, открыв ему девять трепещущих букв. А за ними, как за облачной пеленой, как за завесой дождя, Камилло увидел...

Антинель. Мокрые сосны топорщатся попавшими под ливень кошками. Колючая проволока на заборе, по которой пущен ток, сердито гудит, словно растревоженное осиное гнездо. Дворник, согласно указаниям генерала, разметает на тротуаре лужи, «чтобы люди по дороге не мочились». Над трубой котельной с карканьем кружит вороньё – сушит перья. Кирпичные корпуса угрюмо взирают на мир пыльными стёклами. Через двор старой пристройки идёт, изящно перепрыгивая через лужи, Дьен в кожаном френче, с дипломатом в руке. А за ним... да кто же это... не может быть... Диксон закусил губу, мысленно наводя резкость на две фигурки во дворе. Так, что стали видны узор на шейном платке Садерьера, листья в лужах, холодный огонь бриллиантовой пряжки на перчатке директора Антинеля Норда, которого Дьен называл милордом, а Камилло – Рыжиком...

–Нет! – Диксон закрыл лицо руками, когда по нему полоснули взглядом антрацитово-чёрные глаза, и замер, боясь пошевельнуться. Ветер рвал полы его пальто, как бешеная собака, одержимый жаждой разрушения. Вот и узнал ты правду. И что, она была тебе так нужна?..

–Не суди, – хрипло сказал сам себе Камилло вслух, пока его не накрыло, не захлестнуло, не убило ненужными мыслями. – Никого не суди, кроме себя...

Ему стало легче; Диксон зажал в зубах очередную сигарету и выдохнул терпкий дым и все свои сомнения. Вытащил из кармана компас Рыжика и улыбнулся, глядя на золотой клювик стрелки, упрямо указывающей на север... На дверь подъезда. «Стоп, – Диксон втянул ноздрями стылый воздух, прислушавшись к своим ощущениям, – стоп, там не может быть никакого севера! Компас указывает на что-то ещё...».

Очередной порыв ветра принёс тихий вздох, и стрелка нервно дёрнулась в такт панической мысли Диксона «Что-то пошло не так!». Бросив недокуренную «Честерфилдину» в кусты, Камилло распахнул дверь подъезда и нырнул в холл, где пахло влагой и сырой извёсткой. По коридорам и лестницам гулял сквозняк – но не только. Диксон слышал эхо чьих-то голосов, шагов, скомканные обрывки звуков, шёпот, вздохи. Скрипнула дверь, прошелестела одежда, налетел аромат духов. Мелькнул блик света, капнула вода, вякнул дверной звонок. Камилло передёрнулся, когда его щеки коснулось холодное дуновение, неизвестно откуда взявшееся в этом коридоре с закрытыми дверями пустых квартир. Потом сжал в руке компас и пошёл наверх по широкой лестнице, глядя на золотую стрелку. На последнем этаже она дрогнула и повернулась в сторону уходящего направо коридора – а потом вновь вернулась к букве N.

–Спасибо, – шепнул Камилло и, пройдя пару метров, заметил приоткрытую дверь с резным овалом на ней – комната 83. Опять невидимой волной по коридору прошли шёпот, вздохи, звуки потерянной жизни, накрыли содрогнувшегося в ознобе Диксона с головой – и пропали за дверью с номером 83.

Где-то на лестнице засмеялись, хлопнула форточка...

Камилло онемевшей от понимания рукой качнул створку двери в пустую – если не считать старого чёрного телефона у окна – комнату с отстающими от стен обоями. От рамы на полу лежала бледная тень в форме креста, и там, где у этого креста была перекладина, неподвижно стоял Рыжик – как будто кто-то приколотил его гвоздями к этой тени. С широко открытыми, но ничего не видящими глазами, с застывшим лицом, он как никогда сильно напомнил Камилло дорогую фарфоровую куклу – красивую, но неживую.

Эхо прошлого закручивалось вокруг Рыжика водоворотом, повинуясь какому-то аналогу закона Кориолиса – его, как магнит, притягивало живое биение сердца. Прозрачные невесомые лепестки воспоминаний слой за слоем отклеивались от стен пустых квартир и комнат и слетались к Рыжику, чтобы на миг вспыхнуть утраченными красками от тепла его тела. И хотя Рыжик молчал, Камилло натянутыми до предела нервами ощущал его стон, рвущийся из сжатых в ниточку губ.

Ощущал – но ничем не мог помочь. Он мог только наблюдать...

А звуков делалось всё больше; тени обрели плотность и форму, теперь среди них можно было различить разных людей, услышать их взволнованное дыхание, возгласы, перешёптывание, шорох одежды и постукивание каблуков. Они толпились в комнате, стараясь коснуться Рыжика бесплотными пальцами, с надеждой и страхом. Кто-то плакал и твердил «Нечестно! Нечестно!», кто-то проклинал Ливали, кто-то звал свою увезённую в Кирпичное дочь, кто-то кого-то утешал – и сам страдал от невозможности обнять, прижать к себе, погладить по волосам. По щекам Камилло текли слёзы, и он сам еле слышно повторял «Нечестно!», впивая ногти в ладони и желая Элен Ливали смерти, долгой и мучительной, а душам жителей Берёзников – свободы и успокоения.

Когда скатившаяся по щеке Диксона слеза с еле слышным стуком упала на дощатый пол, ресницы Рыжика вздрогнули, взгляд ожил и метнулся по пустой комнате.

Повстречался с полными слёз, встревоженными серо-голубыми глазами Камилло – и Диксон вздрогнул от ужаса, вспомнив ощущение полоснувшей по лицу стали. Это был тот самый взгляд.

–Вы помните, – хрипловато произнёс Рыжик, – кто отнял ваши жизни. Запомните теперь, кто вернул их вам! Запомните это навсегда... Мир, что разорван и ранен, я зашиваю Иглой хаоса – ныне и на века.

Рыжик развёл руки, закрыв глаза, разрешая теням на секунду прикладывать невесомые пальцы к чёрному шёлку, под которым трепетала жизнь – и тогда, коснувшись его, призрачные обитатели Берёзников с радостным вскриком исчезали, рассыпаясь на искры. А посёлок за окнами стремительно оживал, наполняясь голосами, смехом, изумлёнными восклицаниями и слезами счастья. Теней было множество – в эту комнату стекались души со всех Берёзников, притянутые, как ночные мотыльки, светом даруемой им жизни. Десятки бесплотных рук с жадностью тянулись к горячей крови и теплу, стремясь вновь обрести потерянное. Десятки бесплотных рук касались Рыжика – и Камилло с ужасом смотрел, как выцветают его золотисто-рыжие локоны, бледнеет чёрный шёлк, а оцепеневшее лицо приобретает пугающую прозрачность...

Диксон хотел бы отвернуться, хотел бы убежать, чтобы не слышать безмолвного крика Рыжика, не видеть, как он превращается в тень – и не мог. Он понял, почему тот не хотел, чтобы Камилло шёл с ним в Некоузье... Камилло не мог сказать, сколько это продолжалось – час, два или больше. Время замерло в этой комнате, за пределами которой воскресали Берёзники. Когда последняя тень коснулась чёрного шёлка и истаяла с тихим шелестящим «Спасибо!», Рыжик без сил упал на пол – словно его резко отпустили. Свернулся в комок, уткнувшись лицом в колени, и так замер.

–Не подходи, – сказал он глухо, когда Камилло сделал шаг вперёд.

–Почему? – искусанными в кровь губами прошептал Диксон. Ему было тяжело дышать от смеси страха и боли. Ему было жутко смотреть на Рыжика, на его ставшие теперь бледно-медовыми, будто припорошенные пеплом волосы, на стиснутые в судороге, впившиеся в пряжу палантина пальцы...

–Уходи, Камилло. Не смотри на меня сейчас. Постой... там… за дверью, – со стоном выговорил Рыжик. – Прошу тебя, уходи. Ты ничего не сделаешь. Уходи.

Диксон стиснул зубы. Стащил пальто, укрыл им Рыжика, провёл рукой по выцветшим волосам – и тихо вышел, закрыв дверь и привалившись спиной к стене. Он всё отлично понимал – чересчур ясно, чересчур отчётливо.

Стрелка золотого компаса еле слышно шебуршалась в ладони, словно пойманный майский жук.

За дверью тот, кого называли Иглой Хаоса, милордом, отродьем тьмы, неподвижно лежал на полу, укрытый старым, в заплатках, пальто, и пытался вспомнить, что это такое – быть Рыжиком.

Но не мог.

...Он появился минут через сорок – кутающийся в Диксоново пальто, осунувшийся, похожий на ту тень, что трепетала так недавно на ужасно белой занавеске кухни Камилло. Сказал еле слышно:

–Пойдём... домой, – и посмотрел на Диксона усталыми, утратившими свой антрацитовый блеск глазами. – Всё закончилось. Пойдём и забудем это всё...

Камилло обнял Рыжика за плечи, и они не торопясь зашагали по ожившим Берёзникам – два чужака, оставшиеся незамеченными в водовороте всеобщего счастья. На бетонном заборе, мимо которого они проходили пару часов назад, уже появилась надпись алой краской: «Смерть Ливали!».

Диксон одобрительно пошевелил усами, вспомнив нежное высокомерное личико Элен Ливали, оглядывающей из окна подчинённые узам земли клина. От Элен пахло ландышами и озоном – он это чувствовал. Так же, как чувствовал до этого приближение Садерьера по ароматам вишни и шоколада, за мили и километры... «Я становлюсь каким-то... странным», – подумал Камилло, а вслух произнёс, кивнув в сторону забора со злой надписью:

–Ну что, ты можешь сказать хоть слово в оправдание Элен Ливали и того, что она сотворила с Берёзниками, о мой адвокат дьявола?

–Мои слова всегда разлетаются в разные стороны, как стайка ночных мотыльков – поэтом я предпочитаю молчать и наблюдать, Камилло... Что до обвинений и оправданий, то знай: я, как правило, не сужу... сам, – Рыжик мило улыбнулся самыми уголками губ – так, что на щеках появились ямочки. – Скажи мне, кто казнит: судья, палач или его топор?.. Впрочем, это всё казуистика, я не люблю её. Мой путь схож с полётом золотой стрелы сакилчей – всё время вперёд, по прямой, сметая со своей дороги все препятствия. Я... на самом деле, Камилло, я ведь...

Диксон понял, что его сейчас казнят прозвучавшей вслух, уже известной ему истиной – и тогда, за локоть развернув Рыжика от забора, он голосом извозчика, у которого понесли лошади, заорал:

–Трамвай! Наш трамвай!

Не успел Рыжик пискнуть что-то о том, что Ленточка обещала их подождать, как Диксон резво устремился вперёд, словно та самая стрела сакилчей – аж песок из-под ботинок разлетелся. Болтаясь внутри Камиллова пальто и спотыкаясь по каменюкам в своих модных сапожках на каблуке, Рыжик бежал следом, качая головой и улыбаясь. Мухнявый-премухнявый старикан, он ведь всё понимает, но боится слов – прямо как пласт никеля в шахте, ей-Са. Ну и ладно. Оставим золото лежать в слитках...

Диксон первым влетел в трамвай – так, что тот покачнулся на рельсах, а Ленточка испуганно звякнула, оборвав фразу «За проезд передаём кондуктору». Следом доковылял сломавший каблук Рыжик, наградивший Камилло долгим уничтожающим взглядом и тихо пробормотавший себе в воротник что-то про укусы бешеного страуса и загорелась в попе сажа. Диксон изобразил глухоту на оба уха и, отдуваясь, заявил:

–Теперь я за тебя заплачу, иди давай, садись. Иди, иди. Распинай местных бабусь и подрёмкай часок-другой.

–Псих ненормальный, – огрызнулся Рыжик и убрёл в конец салона, где без сил опустился на сиденье, обняв себя за плечи и низко нагнув голову. Диксон грозно пошевелил усами на уже подкрадывающуюся к нему тётку-кондукторшу и скользнул в дверь водительской кабины.

–Ой, мухняшечка! – Ленточка ухватила Камилло за свитер и со счастливым звоном потёрлась об него щекой. – Ты такой шерстяной и уютный, как бабушкины вязаные носки со снежинками! Ты платить пришёл? Да брось, у нас много пассажиров, до конца рейса хватит. А вот твоему тёмному ангелу сейчас самому впору горяченького выпить, в чём только жизнь держится... Ну-ка, погоди...

Не слушая слабые протесты ошарашенного Диксона, Ленточка деловито вытащила из-под сиденья немного помятую алюминиевую кружку с логотипом депо – трамваем с крылышками – и обтёрла её рукавом платья. Потом взяла с панели аптекарскую бутылку с тёмно-алой, солоно пахнущей кровью, и щедро плеснула в чашку, наполнив её почти до краёв.

–Отнеси ему, только осторожно, не расплескай. Кружку вернёшь! – велела Ленточка и придержала для Диксона дверь. Чуть кривясь из остатков брезгливости, Камилло бережно донёс тёплую, почти горячую чашку до Рыжика и сел рядышком.

Уже хотел коснуться плеча, чтобы разбудить, но не успел – тонкие ноздри Рыжика вздрогнули, он резко вскинул голову и непроизвольно облизал пересохшие губы, уставясь на чашку в руке Камилло.

–Это... тебе. Держи, – Камилло едва удержался от того, чтобы передёрнуться, когда Рыжик, торопливо выхватив у него кружку, сделал первый глоток. Но взял себя в руки, вспомнив старую истину – sua sunt cuique vitia, никто не идеален. В том числе и он сам... «Тоже мне, судья Рыжику выискался. В белом парике с буклями, и Уголовным кодексом в лапке. Ой, я вас умоляю! Консерва старая, а туда же – кривит личико и мизинчик оттопыривает... Радовался бы, что ему сейчас лучше станет, а не косился, как поп на пентаграмму!».

–Пей, – вздохнул Диксон, глядя, как Рыжик с блаженством отхлёбывает из чашки, и стёр мизинцем с его щеки алую каплю. Ленточка объявила следующим Военный городок, и трамвай застучал по рельсам, потихоньку набирая скорость.

–Камилло, спасибо тебе огромнющее, – Рыжик допил до дна и с благодарностью посмотрел на Диксона. Впервые со вчерашнего вечера его фарфорово-белое лицо оживил слабый румянец, глаза снова заблестели. – Спасибо.

–Это Ленточка поделилась, – ответил Камилло с улыбкой. – Похоже, она тебе симпатизирует, мой юный падаван...

–Да ладно, – отозвался Рыжик и, отведя взгляд, разрумянился пуще прежнего.

–С «да ладно» вышло неладно. Говорят, его съели, – прикололся к Рыжику всё никак не желающий угомониться Диксон. – Ты бы сходил, девушке чашечку отнёс, поблагодарил её за заботу! Иди давай, я тут подожду...

Снятый сильной рукой Камилло с сиденья за шиворот и отправленный в полёт до кабины, Рыжик по инерции пробежал аж через полсалона, прежде чем смог остановиться. Потом он что-то экспрессивно прокричал в сторону Диксона, потрясая в воздухе руками, и исчез за дверью, откуда долетело радостное позвякивание Ленточки.

«Вот то-то же, – удовлетворённо подумал Диксон, по-куриному прикрывая глаза наполовину и вошкаясь по сиденью в попытках угнездиться поудобнее. – Молодёжь! Пока не научишь, так и будут по углам друг от друга жаться! Вот я в его годы...» – Камилло сладострастно улыбнулся в усы и погрузился в воспоминания. Судя по тому, что вот уже три остановки подряд объявляла не Ленточка, а громко орущая на весь салон кондукторша, юный падаван Рыжик внял советам своего мудрого наставника Диксона...

...Домой они добрались к полудню – живая иллюстрация к истории о возвращении блудного сына, отражения родного берега в глазах прошедших кругосветку моряков. Успевший отоспаться в трамвае Камилло первым делом поскакал на кухню, на ходу стягивая с ног ботинки, и с ножом наперевес напал на вчерашний пирог с яблоками. Когда он, отряхивая с усов крошки и запивая молоком прямо из пакета, вернулся к двери, чтобы всё-таки закрыть её, Рыжик уже спал лицом в диван, даже не сняв Камиллова пальто.

Он проспал, как убитый, не шевелясь, до самых сумерек, пока не прозвучал в накатывающих волнах мартовского вечера гудок на ткацкой фабрике. Камилло к этому времени успел изготовить пожаренную соломкой картошку с беконом, схомячить её процентов так на семьдесят, страшно устыдиться и начать варить супчик.

–Умммм... надеюсь, он не с шампиньонами и брокколи, как тот, что мы выкинули вместе с кастрюлькой, когда он проел в ней дыру насквозь?..

Помятый взлохмаченный Рыжик маячил в дверях, обтирая косяки. На его шее был повязан ветхий пожелтевший бинт с искусно вышитым цветочным узором – подарок Ленточки. Сам Рыжик в качестве сувенира оставил девушке свой шёлковый чёрный шейный платок и насильственно снятый с Диксона «мухнявый» свитер, по поводу чего Камилло теперь слегка на Рыжика дулся.

–Какой сварю, такой и съешь, – сварливо отозвался Диксон, энергично вытряхивая в свой супец макароны-звёздочки. – Золотое правило общепита!

–Ф-ф, – презрительно отозвался на это Рыжик, уселся на табуретку, зацепившись за неё ногами, положил перед собой на стол трофейное яйцо и стал на него смотреть. Яйцо время от времени слабо покачивалось и издавало странные тикающе-щёлкающие звуки.

–Что же это за штукенция? Может, из них выводятся новые трамваи? – предположил Камилло, заинтригованно вытягивая шею. – Или этот, как его... мф... Лунтик?

–Я родился! – голосом вылупившегося из яйца Лунтика воскликнул Рыжик, и пальцами изобразил, как он шевелит своими четырьмя ушами. Или что там у этой сиреневой твари за псевдоподии из головы торчат. Камилло громко хрюкнул в кастрюлю с супом.

–Да, ты поплюй в него, поплюй, – радостно подхватил Рыжик, – за мной утром Садерьер приедет, мы его супчиком покормим на дорожку...

Словно в ответ на его слова, запел на столе чёрный LG с бриллиантом в уголке – на Дьена стояла мелодия Энии Cherry Tree.

–Слушаю, – Рыжик прижал телефон плечом, потянувшись за молоком – да так и замер. Выслушав скороговорку Садерьера, он коротко обронил «Да», захлопнул крышечку LG и несколько растерянно посмотрел на Камилло.

–Дьен говорит, мне пока нельзя в Антинель. Там что-то такое происходит... Я остаюсь здесь.

–Вот и хорошо, – обрадовался Камилло, – нечего тебе теперь в Антинеле делать...

Пауза, вздох, тень застарелой боли в чёрных глазах – и прогнавшая эту тень улыбка Диксона:

–Нечего тебе делать в Антинеле, Рыжик.

–...Спасибо тебе за всё, – сказал Камилло поздно вечером, уже гася свет, и ужасно этим испугал взбивавшего подушку Рыжика.

–Ты... что? Уже прощаешься? – спросил он, медленно опускаясь обратно на диван и выпуская из разжавшихся пальцев угол наволочки. В чёрных глазах плеснулась давняя, застарелая боль, и Рыжик поспешно отвернулся, попытавшись закрыть лицо вздёрнутым плечом.

–Рыжик, я не об этом, я хочу сказать: я тебе благодарен за то, как ты изменил мою жизнь. Ведь с тех самых пор, как мы повстречались, я стал совершенно другим Камилло, – предпринял ещё одну неуклюжую попытку высказать все свои ощущения Диксон, в ужасе глядя, как Рыжик встаёт и делает шаг к двери, чтобы уйти. Обитатель сумерек, он всегда ухитрялся услышать или увидеть тёмные стороны вещей, их изнаночную сторону. Принцесса, которая способна найти горошину даже там, где её нет. Светлая полоса в жизни Рыжика была слишком короткой, чтобы он успел поверить в то, что кто-то может просто благодарить его, чтобы понять, что слова «спасибо за всё» не означают «ты мне больше не нужен»...

И вот что с ним теперь делать, самый умный Диксон?! Слова – тлен, глупое серебро, зачем Камилло только начинал, у него никогда не получалось превращать золото в это серебро...

Шаг, совсем рядом – белое фарфоровое лицо, застывшее и неживое, две тёмные родинки на шее, над воротничком блузы, вздёрнутое плечо... Камилло в последний момент удержался, удержал руку, протянувшуюся, чтобы схватить Рыжика за локоть, остановить, оставить здесь. Тихо-тихо спросил:

–Ну почему ты всегда веришь только в свою темноту?

–У меня больше ничего нет, – глухо отозвался Рыжик. – Ты ведь знаешь. Ты ведь меня видел – настоящего. Тогда, в Берёзниках. Ты теперь знаешь, почему Дьен называет меня... милорд. Я удивляюсь, почему ты не сказал этих слов раньше – сразу, как всё понял, или в трамвае. Знаешь, а мне теперь даже легче. Я весь день ждал, ждал, когда ты скажешь, что мне нужно уйти. Казни ждать легче, поверь, я знаю...

Он поднял голову – сухие, без слезинки, но какие-то отрешённые чёрные глаза.

Как у человека, на которого уже падает нож гильотины.

–Господи, какой же ты всё-таки ещё ребёнок, – вздохнул Диксон и за локоть придвинул к себе окаменевшего от неожиданности Рыжика. – Неужели неясно, что твоё старое чучело просто не умеет связно выражать свои чувства и опять ляпнуло что-то не то? Вот как тебе вообще в голову могло взбрести, что я тебя могу прогнать, горе ты моё луковое! Ну, Рыжик... Рыжуль...

–Норд, – сказал он чётко, сжав губы в ниточку. – Меня зовут Норд.

–Брехня! – категорично отрезал Камилло, бестрепетно встречая взгляд чёрных глаз, позволяя стальной игле прошить своё сердце, чтобы дать убедиться: оно живое и полное любви.

–Кха... Камилло, – в Рыжике как будто что-то сломалось, он опустился на колени, склонив растрёпанную голову – после той страшной ночи в Некоузе его волосы так и остались как будто припорошенными пеплом. – Камилло... ты прости меня.

–Рыжик, – повторил Диксон, садясь рядом и накрывая рукой лежащую на колене узкую ладонь.

–Рыжуля, ты просто поверь: ты мне нужен. Таким, какой уж ты есть. Я понимаю, что прошлое всегда будет лежать на тебе тенью, и я понимаю, что тебе тяжело и страшно довериться какому-то банальному старикану, обычному человеку, для которого ты кажешься безмерно чужим... Но так уж вышло, что на самом деле ты для этого старикана ближе всех на свете. Это правда. Так бывает...

–Не какому-то старикану, – прошептал Рыжик еле слышно, шевельнув пальцами под ладонью Камилло, – не какому-то, а мухнявому-премухнявому. Как вязаные носки с оленьчиками...

И он с тихим вздохом прислонился виском к плечу Камилло в затрапезной клетчатой рубашке, обессиленно прикрыв глаза.

Диксон провёл пальцами по гладким медовым волосам Рыжика в жесте несмелой ласки, стараясь не думать о том, что после поездки в Берёзники под блузой его найдёныша, увы, больше не бьётся сердце...

====== 25. Швы ======

…За последующие две недели, проведённые у Камилло в гостях, Рыжик ни разу не заговорил о том, что произошло в Некоузском клине. Оба они бережно хранили молчание, вместе занимаясь обыденными делами, которые, впрочем, были для Рыжика неизменно интересны и увлекательны.

Утвердившись в мысли о том, что Диксон никогда в жизни не выкинет его за дверь с криками ужаса и отвращения, Рыжик осмелел и больше не боялся признаваться в незнании самых элементарных вещей – что было бы странно для мальчишки, но вполне нормально для Рыжика.

Например, он не умел чистить картошку, и даже не хотел этому учиться, всячески увиливая и извиваясь. В конце концов, Диксону была поведана страшная история: в те дремучие времена, когда криогенетики и биомеханики ещё не запустили совместный проект по выращиванию искусственных кожи и мышц, одна девица чистила на кухне картошку остро заточенным ножом, и отрезала себе палец. Нафиг, как выразился Рыжик. И ей делали «стебель Филатова». Так вот, время прошло, а инстинкт остался. Особенно круто эта история звучала на фоне того, что Рыжик даже обычным, несбалансированным кухонным ножом попадал с тридцати метров в средних размеров картофелину. Иногда у него это получалось даже с закрытыми глазами. Диксон подозревал, что страшная история с отрезанным пальцем – не более чем очередная хитроумная отмазка, но тактично молчал. Тем более что Рыжик всегда сознательно мыл за ними обоими посуду.

Как-то после работы Камилло заехал за Рыжиком домой, и они вдвоём на чихающем «паккарде» Камилло поехали в центр выбирать новые шторы на кухню. Диксон, ужасая всех вокруг полным отсутствием вкуса, приклеился к жёлтым гардинам с какими-то горшками, гроздьями винограда и колосками. От этих мещанских занавесок он был отогнан пинками, после чего обнаружил шторочки с ромашками и немедленно облился умиленными слюнями. От тщетно подсовываемых Рыжиком благородных штор с абстрактным рисунком Диксон отворачивался, всем своим видом давая понять, что или уйдёт из магазина с ромашковым уродством, или заночует тут на своём пальто.

В результате мирового соглашения были куплены два разных отреза ткани, и на кухне Камилло весёленькие жёлтые ромашки поселились рядом с тёмно-медовой парчой, расшитой чёрными орхидеями.

Из обрезков штор Рыжик сшил Диксону жилетку, почему-то с рукавами, а также с четырьмя карманами, из-за чего Камилло сделался ещё более похожим на огородное пугало.

–А-а, типа блейзер, – догадался Диксон, вертясь перед зеркалом и рассматривая со всех сторон парчовую жилетку – с белыми вязаными рукавами и с присобаченными на все четыре кармана круглыми оранжевыми пуговицами. Творчество Рыжика ему очень понравилось: то ли из-за того, что Диксон действительно обладал ужасающим вкусом, то ли из-за приятных воспоминаний о бурной молодости, которые в Камилло эта жилетка пробуждала. – У тебя самый настоящий талант, Рыжуль. О, точно, я знаю! Тебе нужно пойти в дизайнеры! Всякие Пьер Кардены и Коко Шанели слезами от зависти умоются, честное слово.

–Ага, как только, так сразу, – отозвался на это Рыжик, старательно пришивавший одну из ромашек на попу Камилловым брюкам и делавший вид, что он ничего такого, просто дырку зашивает. – Сейчас всё брошу и помчусь... Если тебе так нравится, может, тебе ещё дождевик из клеёнки, что в ванной висит, забацать? Всё равно клеёнке уже лет десять, дырка на дырке...

От дождевика Диксон отказался с подозрительной поспешностью, но над хобби Рыжика задумался всерьёз. В нём был некий глубинный, скрытый смысл. «Это моя дорога, моя суть, моё предназначение – быть Иглой», – вспомнил Камилло слова Рыжика той ночью, когда они ехали в Некоуз. Это было правдой. И Диксон чувствовал, что за эти полгода, проведённые вместе, Рыжик стальной иглой сшил его самого. Сшил воедино из разрозненных лоскутков пёстрой памяти, из обрывочных тёплых мыслей и слов, из тех ярких дней, что иногда (очень редко) попадались в его бессмысленной, одинокой жизни.

Все истлевшие, гнилые нитки – страхи, сомнения, неприязнь к Рыжику, брезгливый ужас и махровый эгоизм – всё это Диксон повыдёргивал из себя собственноручно. И покорно лёг в тонкие пальцы Рыжика, как отрез белой ткани, чтобы ощутить себя заново. А Рыжик старательно собрал всё самое хорошее и сделал нового Камилло – того, который мухнявый и лоскуточный. Это ли не чудо?.. Камилло Диксон был счастлив и даже не задумывался о пределах и границах этого счастья. Зачем думать, когда всё и так хорошо?..

_*

Ближе к очередным выходным Камилло заметил, что трофейное, вывезенное из Некоуза яйцо, обитавшее в кухне на холодильнике, куда-то делось, но не придал этому значения. Гораздо сильнее его теперь интересовал Рыжик, всё свободное время проводивший за привезённым из Антинеля ноутбуком, и устроивший в комнате настоящий бардак. По ковру у него валялись огрызки и клочки разодранных со зла бумаг, на кресле вперемешку были складированы одежда, цифровые платы, какие-то левые тряпки и непонятно как попавший в эту кучу шланг от душа. Бедный стол грозил проломиться под тяжестью невесть где надыбанных Рыжиком томов. Диксон как-то раз попытался прочесть верхний, под названием «Свойства инверсионного потока нуль-поля при частоте ниже нуля Герц», но сдался уже на первом абзаце. Из всех слов, что он там увидел, ему были понятны только предлоги.

Впечатлённый, Камилло даже отвял от Рыжика с хозяйственно-бытовыми нуждами. Хотя немаловажную роль тут сыграло ещё и то обстоятельство, что отправленный выносить мусор Рыжик приобрёл милую привычку пропадать на полтора часа, а потом приволакивать в квартиру какие-то непонятные, ни на что не годные штуковины.

Камилло называл их гравецапами и подозревал, что родом они с той самой помойки. Но – всё та же холерная тактичность! – к Рыжику с расспросами не цеплялся, и лишь зорко следил за тем, чтобы учинённый его найдёнышем хаос не расползался за пределы одной комнаты.

Тактичности у Диксона в результате хватило ровно на три дня: в пятницу вечером Камилло обнаружил Рыжика с паяльником в руке, сосредоточенно приклёпывающего какую-то странную схему в древний ламповый радиоприёмник. Было заметно, что занятие это для Рыжика новое и тяжёлое: чёрные джинсы все в канифоли, на руках ожоги, а одна уже непоправимо испорченная схема подвернулась Камилло под ноги в коридоре.

–Это что? – Диксон ткнул пальцем в странный агрегат, которым стало его радио. Из него торчали провода в металлической оплётке, воткнутые в розетку, две электролампочки и сетевой кабель, подключенный к ноутбуку. Рыжик отложил паяльник, потёр глаза кончиками пальцев, снизу вверх посмотрел на Диксона ясным взором и проинформировал:

–Вообще, я делаю передатчик, чтобы связаться со своими родственниками на Альфа-Центавре и попросить их прилететь за мной. Моя миссия на Земле выполнена, мне пора домой...

–Иди ты! – на какое-то мгновение поверивший его словам Камилло сердито кинул в Рыжика своей шляпой и принялся вылезать из пальто. Свет то и дело мигал, бедный счётчик едва ли не дымился, наматывая киловатт-часы, и Диксон с ужасом обнаружил, что одну из пробок Рыжик заклинил зубочисткой – чтобы не выбивало. Ну да, конечно, вот только стёкшего на пол пакетника ему для полного счастья и не хватало...