Текст книги "Non Cursum Perficio (СИ)"

Автор книги: Heart of Glass

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 48 страниц)

Впрочем, до расколотого напополам, тонущего в водовороте греховной сладости Диксона это в принципе не дошло… Тамсин, ныряя следом за ним, смеясь и встряхивая пышными тёмными волосами, вытаскивала наружу того настоящего Камилло, что с недавних пор начал зреть в его душе – там, среди лета и ромашек. Мимолётом, промельком ему вдруг вспомнилось исцарапанное бледное лицо Рыжика с дикими искрами в зрачках, и теперь Камилло понимал, каково это – быть выпущенным на свободу. То ли смерть, то ли рождение под бескомпромиссно-властными и при этом безумно нежными женскими руками, – руками, способными разбить оковы на твоей душе и сшить тебе крылья.

Этот перегон между Депо и испытательным полигоном Гильдии, эти сорок километров и тридцать девять минут стали для Камилло Диксона той самой легендарной Зелёной Милей, пройти которую можно лишь в одну сторону. Гул энергии и растревоженной крови, кипящей в артериях; стук колёс и бешеного сердца; стоны срывающегося с углов вагона ветра и срывающей все маски, все условности страсти.

…Когда время, словно столбик алой ртути в термометре, подползло к смертельной отметке «сорок», Тамсин резко – как иглу из вены – вырвала себя из объятий, и встала, трепеща, перед Диксоном. То, что начато было Рыжиком, все проложенные им швы, кропотливо собранные им лоскутки – всё сейчас срослось воедино и явило миру нового, настоящего Диксона.

–Вот теперь, Камилло, – негромко проговорила Тамсин, – ты готов к тому, для чего едешь по этому маршруту, что желаешь совершить. Спасибо тебе – и прощай.

Она последний раз коснулась губами губ Диксона – чтобы, выйдя на пустую остановку, сесть в снег и заплакать, а потом засмеяться о судьбе Камилло, уезжающего прочь в алюминиевом трамвае сорок восьмого маршрута…

…Некоторое время Камилло сидел неподвижно, ощущая, как каждая клеточка его тела тает воском. Как переплавляется, меняет форму, впитывает воздух Некоузья и становится частью чего-то большего. В серо-голубых глазах медленно остывало пламя вольтовых дуг, по свитеру до сих пор проскакивали синие электрические искры.

За окнами край мира наливался золотистым мёдом сладкого апрельского утра; умирающий туман льнул к стёклам трамвая, нёсшегося сквозь кусты вербы. Прогрохотали под колёсами решётчатые опоры моста, где кипела на перекатах безумная весенняя вода. Пропела в динамиках «Остановка река Каменка, следующая Нефтестрой» Аанна. И лишь тогда Диксон всё-таки смог вытряхнуть себя обратно в реальность. Вагон стоял на маленькой остановке, чем-то похожей на белёную часовенку. Покинувшие трамвай Слада и Аанна, осторожно ступая по ещё не стаявшему снегу, бродили в зарослях вербы, аккуратно отламывали тонкие ветки с серыми пушистиками, и то и дело щекотали ими друг дружку. Леонар, сидя на верхней ступеньке, жадно пил кофе из стаканчика с логотипом депо, аристократично оттопырив мизинец. Судя по цвету сего напитка, кофе в Некоузье делали из ягод шпальника, а не из кофейных зёрен…

–Что стоим? Кого ждём? Что, фарш на колёса намотали? – неожиданно проснулся Бонита, высунув конопатую мордочку из-за воротника пальто, и завертел круче обычного кучерявой головой. – Эй, белая глиста! Что за станция такое – Химки или Бологое? С какой радости мы тут застряли, словно компот в ушах, я не хочу жить в трамвае вечно, потому что тороплюсь и вообще опаздываю.

–Куда это ты опаздываешь, на поезд, что ли? – ласково осведомился Леонар, кося на Бониту злющим светло-серым глазом. Его белоснежное пальто, побывав в качестве плащ-палатки у Поля, стало больше похоже на солдатскую портянку с меховой оторочкой. Отхлебнув кофе и пожав одним плечом, Леонар беззаботно продолжил:

–Не волнуйся так, Полли, подумаешь – опоздаешь на экспресс, и тебе вороны глаза выжрут!.. Всё равно, по статистике выживают только пять процентов пассажиров…

–Нет, – несколько абстрактно ответил ему Поль, вздохнул и неожиданно пропел, – а любовь всё живёт… в моём сердце остывшем… её голос всё тише и тише, но ночью, один, я отчётливо слышу, как поёт… соловей… – после чего, ещё более неожиданно, громко хрюкнул и стыдливо захихикал в свою драную перчатку.

–Бонита, ты в доску пьян, – с отвращением констатировал Леонар, опять скосив на него глаз.

–Ляг лучше, поспи ещё, очухайся… всё равно пальто ты мне уже непоправимо изгадил.

–Леонар, тебе не понять мой извилистый путь, ты всю жизнь торчишь на Озёрах, корни уже до пластов меди пустил, ветвистые и извилистые, – Поль вздохнул, сложив руки в потрёпанных перчатках на коленях. – Я, может, первый раз в жизни напился шампанским из серебрянки, так что, жечь меня теперь за это на инквизиторском костре и забрасывать яйцами? Правда, мухня?..

Бонита обернулся к Камилло с обезоруживающей улыбкой. Диксон в ответ неопределённо пошевелил усами, что можно было трактовать, как угодно. Он ещё не решил, как ему следует относиться к этому кучерявому типчику с замашками местечкового гоп-стопа и умными глазами.

–Вот! Вот. Молчание – знак согласия, – Поль несколько раз ткнул в сторону Леонара пальцем, торжественно задрав подбородок. – Общественность со мной согласна. Поэтому нам нужно ехать быстро. Пока я не протрезвел и не начал задумываться над своими действиями, и над тем, куда и какого хрена меня несёт нелёгкая…

–А правда, куда? – Леонар, встрепенувшись от интереса, даже отставил в сторону полупустой стаканчик с кофе, на который моментально наступила входящая в трамвай Слада с вербой в руке.

–Да чтоб тебя медь сожрала, Леонар! Ты бы ещё бутерброд на ступеньки положил, – Слада брезгливо приподняла белый ботиночек с пуговками, озирая большущее буро-зелёное пятно от сомнительного кофе. – И вообще, ползи давай на место, сейчас Аанна в роднике воды наберёт, и дальше поедем. Или ты уже выходишь?.. – она зло выпнула смятый стаканчик из трамвая.

Леонар был так заинтригован словами Бониты, что даже забыл нервно шарахнуться и начать тискать свой шарф:

–Подожди ругаться, Бонита что-то шифрует… он с нами не просто так покататься набился, а со скрытым смыслом. Поль!!

–Ц-ц-ц, – тот, хитро сощурившись а-ля китайский сварщик, игриво погрозил Леонару снятой перчаткой. – Мне ведь нельзя об этом задумываться, как я тебе расскажу? У меня это, экспромт...

–Главное, чтобы твой экспромт не перерос в инцест, – всё ещё раздражённо фыркнула Слада.

–Или в какой ещё бювет, – с умным видом поддакнул ей Леонар, подпирая щёку ладонью.

Бонита глянул на него с диким изумлением, а потом расхохотался так, что едва не рухнул со своего сиденья, и кинул в Леонара драной перчаткой, попав ему по белобрысому затылку.

Диксон, благоразумно не встревая, наблюдал за всеми тремя с не слабеющим интересом: он любил сериалы и всяческие скандальные реалити-шоу. К тому же, это отвлекало его от суровой необходимости начинать переосмысливать себя самого – Камилло слегка трусливо предпочитал повременить с этими действиями. Было в этом что-то от Бонитиного нежелания протрезветь раньше срока.

–Поль, ты невыносим. Я теперь понял: десять лет, которые тебя не было на Озёрах, были самыми счастливыми в моей жизни… – Леонар брезгливо взял Полеву перчатку двумя пальцами и встал – в трамвай залезала Аанна с флягой воды в виде коровы с откручивающейся головой.

–Мрак! Что у вас такие умонастроения, будто вы друг другу объявили джихад? Вы так орёте, что дядьке-рыбаку на ручье всех барабулек распугали, – Аанна унесла флягу в кабину и два раза хлопнула в ладоши поднятыми над головой руками, отчего Леонар нервно вздрогнул и уронил перчатку. Добрый Диксон подумал, что учёному надо бы попить валерьяночки, пока Лористон в нервяках не удушил себя собственным шарфиком. В компании с Бонитой у него были все шансы сделать это в ближайший же час. Аанна же, заполучив внимание граждан пассажиров, заявила:

–Ну-ка, господа и дамы, бодрей и веселей! У нас праздничный трамвай, а не катафалк какой! Леонар, хватит жаться по углам и кислиться, а то в чай выжму вместо лимона. Поль, хватит всех ковырять, лучше сыграй нам на губной гармошке песенку про бантики и хвосты. Слада… Слада, ты тут? Я тебя не слышу… где ты?

–Я здесь, а она там, – звонко проговорила Слада, так жутко побледнев, что на щеках высыпали незаметные до того веснушки. – Лучник подберёт Стрелу, а Игла будет сломана, если цветы так и не смогут распуститься… Нас всех ждёт кровавый закат, послушайте, самый кровавый, алый-алый, но не как маки или розы, а как электрическая лампа… Закат мира…

Девушка умолкла, и повисла мёртвая, наэлектризованная тишина. Все застыли, скованные каким-то необъяснимым ужасом, словно экспонаты музея мадам Тюссо. Слада глубоко и часто дышала, стискивая руки; в её ясных васильковых глазах стояли слёзы, губы дрожали.

–Простите, – пролепетала она пришибленно, – я не хотела… но у меня это само собой накатывает, словно цунами, я ничего не могу поделать… простите меня.

–Ладно. Поехали, – глухо отозвалась Аанна, скрываясь в кабине. Нервно лязгнули двери трамвая, и вагон без объявления резко дёрнул с места, заставив Сладу и Леонара пошатнуться, вцепившись друг в друга. Диксон зябко поёжился и хотел было спросить у Слады, какой смысл кроется за её таинственными словами – но не успел: Бонита опять принялся напевать, покачивая в такт ногой в лакированном узконосом башмачке.

–Прекрати, Поль, как ты сейчас можешь! – задёрганно крикнул Леонар, нервно кривя рот и обнимая Сладу так, словно хотел защитить девушку от Бониты.

–…Коснись моей руки, и в мир иной войдём, счастливые, вдвоём, близки и далеки-и-и… Что-что, Леонар? Как могу я?.. – Поль встряхнул кудрями и склонил голову набок, пристально глядя на блондина. О взгляд его тёмно-серых, свинцовых глаз можно было запросто порезаться, до того он был жестокий и холодный. Камилло понял, что Поль отнюдь не так сильно пьян, как хочет показать. Или как ему самому хотелось бы.

–Леонар… оставь ты его. Пошли, сядем, – тихо прошептала Слада и деликатно, но настойчиво потянула Леонара в конец салона, вцепившись в его пиджак. Поль гадко ухмыльнулся:

–Да уж, пощебечите там в уголочке об этих, как там мухнявый выдал… догматах свободной любви, во!

Леонар зло блеснул на него глазами, но нашёл в себе силы промолчать, и дал Сладе оттащить себя куда подальше от непонятных, холерических перепадов в настроении Бониты и от угрюмо нахохлившегося, погружённого в себя Диксона.

–Они нич-чего не понимают, – страшным шёпотом поделился Поль с Камилло, опять каким-то непостижимым образом стремительно пьянея и даже начиная косить левым глазом. Видимо, это белое шампанское из серебрянки и впрямь неслабо давало по мозгам – а потом ещё долгонько блуждало по организму, нахлобучивая в самые неподходящие моменты…

–Я тоже не очень понимаю, – холодно и вежливо откликнулся Камилло, отодвигаясь от Поля – тот качнулся к нему в явном желании ухватить за пальто.

–А что тут непонятного, – Бонита оперся локтями о широко расставленные колени, чтобы хоть как-то держать равновесие во вновь несущемся с бешеной скоростью трамвае, и доверительно наклонился к Диксону. – Всё очень даже просто и понятно, если читать всякие древние манус… манусприты. Бумаги. Ведьминские. Там мы все описаны, как в уголовном деле… под кличками. Например, вот я – Лучник. А Игла – это твой, ну и ещё немного мой, потому что он Норд, рыжий э… Рыжик. Ты понял?..

Камилло опять зябко поёжился. Он понял, пускай и отчасти, но страшился поверить. Бонита вновь ухмыльнулся, но вышло это у него как-то невесело.

–Веришь ты в это, или не веришь, один фиг, это всё равно сбывается, – сказал он. – Я на своей собственной шкуре вдоволь испытал неумолимую силу пророчества Тэй Танари…

–Это… вроде как одно из проявлений уз Некоуза? Не тех, которые от тяжёлого света, а иных, древних, магических, пустивших корни глубоко-глубоко? – осторожно слюбопытничал Диксон, тем не менее, продолжая сурово пресекать попытки Бониты в себя вцепиться.

Поль со смешанными досадой и насмешкой прикусил угол нижней губы:

–А-а, мухняша, тебе уже прочитали краткий курс лекций молодого бойца за старый режим и свободное Некоузье?.. Ну да, всё верно. Земли клина полны энергии… иррациональной и через букву «е», – тут Поль опять хихикнул о чём-то своём, тряхнув кудрями. – Эта энергия входит со всем в резонанс,… и на выходе мы имеем то, что мы имеем. Только улавливать взаимосвязи и колебания в событийном поле, а потом использовать это знание для построения стратегических многоходовок умеют… а, никто толком не умеет, даже ведьмы. Вернее, они это умеют, но им это, как правило, совершенно не надо для счастливой жизни. Никто ничего не знает и не умеет, а все ходят с умными лицами. Кроме нефтяных коров. У них потому что лиц нету…Мухняша, ты меня слушаешь вообще?..

–Слушаю, – Камилло с поистине христианским смирением в очередной раз отцепил от своего рукава Полевы пальцы. Подумал, и ласковым голосом эдак ненавязчиво поинтересовался:

–И всё-таки, Полли, зачем ты едешь с нами – один, без Майло?..

–Майло она сразу уничтожит. А меня, может, не сразу. В конце концов, у нас была искренняя и очень светлая любовь. Ландыши, ландыши, светлого мая привет… – Бонита весьма поспешно утратил всякий интерес к Диксону, чтобы не провоцировать того на дополнительные расспросы, но Камилло было уже не остановить. Если к тайнам Рыжика и к его предыдущей жизни Диксон относился весьма трепетно, то с Бонитой никакого резона церемониться не было. Раз сказал «А», пусть теперь дальше весь алфавит произносит.

–Она – это кто? – голосом проводящего инвентаризацию золотовалютных резервов ОБЭПовца спросил Диксон, скрестив руки на груди и взирая на Поля с такой хладнокровной уверенностью в своём праве спрашивать, что у Бониты язык не повернулся отшить этого старикана.

–И что в тебе мягкого и пушистого нашёл Норд?.. – абстрактно возмутился Бонита куда-то в сторону дверей, потом запустил пятерню в кудри и со вздохом сообщил:

–Поясняю для лиц, нечаянно пропустивших первый десяток тысяч серий нашей местечковой «Санта-Барбары». Она – это госпожа Элен Марилетта Ливали. Самая восхитительная и при этом самая кошмарная ошибка моей молодости. А может, и всей жизни. Мне нужно встретиться с Ливали – причём раньше, чем Игла и Стрела воткнутся в одну и ту же точку на карте Некоуза… или пока они не вонзятся в сердце своей нечаянной жертве. Читай надпись в скобках – тебе, мой усатый друг. Ибо ты здесь неизбежный чужак, ты вне нашей давней взаимосвязи.

–Но я и Рыжик… – попытался возразить Камилло, слегка испуганный неожиданно серьёзным тоном Поля, но Бонита остановил Диксона резким жестом руки. Его серые глаза вновь смотрели жёстко и холодно, словно у целящегося снайпера, и в них была та замораживающая сердца и губящая надежду квинтэссенция свинцовости, что бывает лишь у ноябрьского неба. Лёд, сталь и предчувствие беды были в глазах у Поля Бониты – и Камилло понял, отчего тот так не хотел расставаться со сладостной, кружащей голову лёгкостью, что дарит шампанское из серебрянки…

–Камилло, тебе может очень-очень сильно не понравиться то, что я сейчас тебе скажу. Ты не будешь грызть свою шляпу и сквозь злые слёзы доказывать мне, что я не прав и вообще сволочь, раз такое говорю? – тихо и жёстко осведомился Поль, складывая вместе кончики указательных пальцев. Они с Диксоном сидели, нагнувшись друг к другу, так что Камилло ощущал терпкие и горьковатые ароматы миндаля и сигарет – ими пах клетчатый пиджак Бониты. А вот спиртное совсем не чувствовалось – странно, если вспомнить все сегодняшние выходки и демарши Поля.

–Слушай, ты же четверть часа назад, прости за откровенность, был просто в зюзю пьян!

Диксон в сомнении почесал усы. Ему в этот момент страшно хотелось захлопнуться в своей ракушке, спрятаться в стабильности и безмятежности обкатанного за годы существования. И никуда не ехать, ничего не искать,… но так бы поступил Диксон образца «два дня обратно».

Он абстрагировался бы от полного непредсказуемостей мира за стенами квартиры, и жил бы себе припеваючи с домашним Рыжиком подмышкой. Ну, или с время от времени приходящим к нему в гости Рыжиком – потому что непоседливая натура найдёныша вряд ли позволила бы ему долго и счастливо сидеть на одном месте и наслаждаться покоем. И, пока с ним не случилась Перемена, Камилло всерьёз задумывался над тем, как бы так деликатно избежать необходимости таскаться за Рыжиком по дорогам и весям, словно нитка за иглой, не разрывая при этом их дружбу. Но теперь всё, поздно: Диксон осмелился на очень решительный шаг, перечеркнувший всю его тягу к покою, и назад дороги нет. Нету, и всё тут. Асфальт взломан, компас размагнитился, карту сожрала саранча!

Камилло тихонечко вздохнул в усы и разъяснил Боните своё предыдущее высказывание:

–Я готов тебя выслушать и попробовать принять твои слова, но…

–…Но тебя смущает, что где-то во мне бродят три пинты отменного шампусика из ртутных цветков, к тому же без закуси? – понял Поль и криво ухмыльнулся. – Не заморачивайся. На мне до сих пор остались узы, а одно из их преимуществ – это способность контролировать собственный организм. Я могу не есть и не спать по несколько суток, злоупотреблять алкоголем в любых дозах, не теряя при этом здравого рассудка, а также, как выяснилось – перемещаться в пространстве на небольшие расстояния и ходить сквозь стены с непредсказуемыми последствиями…

–М-да… Ладно! – решился Диксон. – Говори, чего хотел.

–Ты свято веришь в то, что связан с Рыжиком, то есть с Иглой, – Поль прикрыл глаза, опустив пушистые ресницы и рассеянно глядя из-под них на мелькавший за окнами, как-то неподходяще радостный и солнечный пейзаж. – Между вами нить – крепкая, Камилло, очень крепкая. Но… она уже подходит к концу. Остался последний стежок, и… всё. Это неотвратимо, это обязательно случится, но вот точные место и время этого последнего стежка неизвестны, и именно они сейчас определяют всё наше будущее. Всё, понимаешь? И я не хочу, чтобы Элен попыталась помешать этому событию или повлиять на него – а она наверняка попытается, это и к гадалке не ходи… И кстати – у меня такое устойчивое ощущение, мой усатый друг, что ты набился на утренний рейс если не с идентичной целью, то с родственной…

–Я могу рисковать своей жизнью – но не Рыжиком, – глухо отозвался Диксон, непроизвольно нащупывая и сжимая в кармане кулёк с семенами кровежорок. – Я хотел отвести от нас эту беду, мне надоело жить на лезвии, в постоянном напряжении, и мне надоело подчинять свои действия необходимости всё время быть начеку и обороняться от Ливали и её офицеров! Ты знаешь, они однажды едва не похитили Рыжика – и это чудо, что мне удалось его отбить у этих выродков в форме. Второго такого ужаса я попросту не переживу. Я ведь уже не мальчишка, и сердце у меня пошаливает, – Камилло вздохнул и с грустной улыбкой снял шляпу, – если бы не лысина, я бы точно на всю голову в тот вечер поседел. Ты… ты понимаешь?

–Да, – спустя минуту глухо отозвался Бонита. – У тебя есть Рыжик, а у меня – Майло. Сын северной ведьмы Стефании Пеккала, из-за которой я, собственно, и порвал с Элен Ливали. Да, я понимаю: из меня хреновый отец, я неустроенный и постоянно влипающий во всё подряд вечный студент с кривой неравномерной судьбой. Но Майло – это всё, что у меня вообще есть ценного в этой вот вывихнутой жизни. За него я тоже горло кому угодно порву.

–Вот-вот… – Камилло и Бонита неожиданно посмотрели друг дружке в глаза с откровенной симпатией и приязнью.

–Ты знаешь, – проглотив комок в горле, сказал Диксон, – я всё понимаю… и да, мне горько. Но остаётся вера в то, что Рыжик окончательно не покинет меня… он ведь сам так не любит слов «никогда», «навсегда», и прочих подобных абсолютизмов. Иногда я мечтаю отключить эту свою «понималку», Поль – или научиться управлять ею так, как ты управляешь своими физическими ощущениями. Нажать кнопку с надписью «Осознание реального положения вещей – off», и хоть немного пожить в глупом и счастливом безмыслии. Наивно веря, что всё будет хорошо…

–Хрен вам, на этой скотине стоит прочный предохранитель, – мрачно пошутил Бонита.

–Особенно у меня. Я по жизни хорошо проинформированный пессимист.

–Да? А мне ты показался легкомысленным… и наглым, – разоткровенничался Диксон. Он сам не мог объяснить, с чего его так понесло, и зачем Камилло выворачивает душу наизнанку перед тем самым сомнительным кудрявым Полли, с которым только вчера устроил знатную базарную склоку из-за печенюшек. То ли сработал «эффект поезда с попутчиками», то ли Диксон просто устал хранить все свои тревоги, сомнения и надежды за непрочными стенами молчания… Ведь с Рыжиком обсуждать эту тему было бы… мягко скажем, странно. Их взаимоотношения с самого начала были запретными для обсуждения – после того страшного мартовского дня, когда Камилло едва не оттолкнул Рыжика навсегда. А Полли… с Полли обсуждать это очень даже можно. Тем более что у них так много общего, оказывается…

–Но ты про это молчи, мухняша, ясно? – строго сощурился Бонита и ненавязчиво оттопырил мизинец в сторону парочки на заднем сиденье. – Слада – она вообще-то ничего девчонка, я её с детства знаю, хотя иногда от её заумности и серьёзности меня мурашки берут. А вот белый глист точняк визг поднимет, он любопытный, как последняя падла, а от сплетен ваще впадает в экстаз. Лапшеед хренов. Вообще не знаю, зачем его до сих пор в Гильдии держат, наш сладкий Леонар исторически являет собой полное отсутствие присутствия…

–Да, – степенно поддакнул Диксон, складывая руки на коленях и шевеля усами. Признаваться ехидно изогнувшему рот в интеграл Боните в том, что сам он тоже сплетник хоть куда, Камилло как-то не торопился. Зачем открывать человеку глаза раньше времени? Потом сам всё увидит…

–Ладно, мы вон уже к Нефтяге подъезжаем… сейчас нас плотно позавтракают, не выходя из трамвая! Если, конечно, после предсказания Слады у нашей впечатлительной Аанны настроение не испортилось до такой степени, что молоко скисло на десять вёрст окрест. Это не метафора, а научно зарегистрированный, но необъяснимый факт: когда Аанна злится или нервничает, вокруг неё киснет молоко, – Бонита потянулся, закинув руки за голову, и смачно зевнул.

–Да, я бы позавтракал, только чем-нибудь не особенно самобытным, – припомнились Камилло ягодки шпальника в сахаре и колбаска из кровежорок. – Я кашу манную люблю очень… Раз есть молоко, значит, можно сварить. Я бы и сварил. А то едите тут что зря…

–Едим что зря, спим с кем попало, и не чистим зубы два раза в день. Даже два раза в неделю не чистим, – опять зевнул Поль и поскрёб уже слегка заросшую щёку. Диксон представил себе сильно небритого Бониту с кучерявой каштановой бородой, и радостно забулькал в свой шарф.

–Чё? – подозрительно покосился на него Бонита, прервавшись на середине третьего по счёту зевка. Камилло, у которого невовремя разыгралось воображение, покраснел и захихикал ещё усерднее, прикрыв усы кончиками пальцев. Потом решил, что у Бониты с чувством юмора всё в порядке, и сознался:

–Да я представляю, как от тебя убегают твой клетчатый пиджак, майка с коровой и джинсы, словно в детском стишке про Мойдодыра…

–Первым от меня должно сбежать Леонарово пальтецо, – мудро рассудил Поль и всё-таки дозевал. – А про Мойдодыра занятно. У нас тут Слада за него, вообще-то, она такая чистюля…

Трамвай меж тем начал замедлять ход, всё реже перестукивая колёсами и уютно покачиваясь из стороны в сторону. За стёклами неспешно проплывали типовые многоэтажки Академгородка, среди которых резко выделялось высокое готическое здание с острым шпилем и необычными барельефами: светлые кирпичные стены цвета топлёного молока покрывала затейливая резьба в виде чёрной паутины с множеством пауков разного размера и цвета. Все насекомые были заняты делом: одни чинили часы, другие писали что-то пушистыми перьями в пергаментных свитках, а третьи полировали узкое и длинное, на всю высоту башни, зеркальное окно в узорчатой оправе.

Камилло заинтригованно вытянул шею: вчера вечером они с Рыжиком явно ехали в Депо какой-то другой дорогой, потому что этого загадочного здания с паутиной он точно не видел. А не заметить его могли разве что девушки-трамвайщицы… хотя нет, Камилло успел убедиться, что безглазые обитательницы Депо вполне успешно восполняют отсутствие зрения дьявольскими слухом, обонянием и интуицией. И что многие его так называемые знакомые или коллеги по работе были куда более слепы, нежели девушки с бинтами на глазах.

Не в силах отклеиться от стекла, Камилло восхищённо рассматривал горделиво и неспешно проплывавший над крышами кирпичных «свечек» высокий шпиль с сетью паутины.

–Это Резиденция главы Гильдии, – с законной гордостью поведал с заднего сиденья Леонар, которому явно польстил интерес Диксона к архитектуре Нефтестроя.

–Да, а пауки на барельефах – это, собственно, мы, учёные Гильдии, – добавила Слада. – Это как вороны на вокзале и бродячие собаки у ведьм, только не навсегда, а временно. Когда к нам в Гильдию приходит новенький, он сам сажает живого трамвайного паучка на это здание. А потом, в зависимости от специализации учёного, его успехов в карьере и характера, паучок приобретает собственную уникальную окраску, размер и породу, и занимает определённое место в паутине на барельефе. Этот узор непостоянен, он живой и изменяющийся; в каком-то смысле, эта паутина – уменьшенная копия нашего сообщества, Гильдии. Сейчас, правда, пауки не шевелятся, потому как практически все учёные гильдийцы в сей ранний утренний час, хи-хи, лежат в глубокой пост праздничной коме…

–А паука Бониты там нет. Он ушёл из паутины, когда профессор захотел недозволенного и сказал Озёрам «Прощайте навсегда!», – с деланным равнодушием изрёк Леонар куда-то в сторону и пожал плечами. Поль тут же огрызнулся, весь встопорщившись, словно воробей на страуса:

–Зато я твоего вижу, глист обморочный! Вона, маленький такой, кругленький, как пузырёк на пупырчатом полиэтилене… сейчас вон как раз суматошно носится по всей стене и, размахивая яйцами, воображает грядущее превращение в Инквизитора. А то ж! Не всю же жизнь сидеть под брюшком у Герберта Вайнрайха и бегать ему за маслинами в ближайшую торговую точку… Не, правда не видите? Ну во-он, в истрёпанной паутине на шее, как будто в белом шарфике…

Камилло едва не заработал себе расходящееся косоглазие в попытках выбрать, на что же ему смотреть. То ли на смену расцветок гневно перекошенной физиономии Леонара, по-рыбьи немо хлопавшего ртом, то ли на указанного Бонитой паучка – действительно маленького, беленького и кругленького косиножку, нервно сновавшего по чёрным узорам паутины с окутанными коконом яйцами… Видимо, теми самыми, которые вчера ему выменял Диксон.

–Слушай, Поль, как здорово… – трамвай к этому времени уже совсем остановился, и Камилло сотоварищи получили возможность созерцать башню и покрывавшие её барельефы во всех подробностях – здание находилось всего в паре кварталов от остановки.

–Жаль, Рыжика нет, ему бы понравилось… Слушай, а мы долго тут будем стоять? Я бы вылез и подошёл, порассматривал поближе... Интересно ж так. А твой паук какой был, Поль?

Последнюю фразу Диксон произнёс осторожным шёпотом, дабы не провоцировать бледного от злости Леонара на развёрнутые и красочные лекции по предлагаемой теме.

–О, у меня какой-то странный паучок был, – почему-то грустно отозвался Поль, облокачиваясь на узкий выступ-подоконник. – Его коллеги ещё «Конёк-Горбунок» обзывали. Ну, помнишь эту сказку: «На спине с двумя горбами и с аршинными ушами»?.. Вот у меня такое же непонятное существо по паутине ползало – разноцветное, с узором на спинке, почему-то с пёстрыми птичьими перьями, и с длинными усиками-щёточками. То ли паучок, то ли синичка, то ли бабочка. Видимо, отражение моей противоречивой натуры… Он, как правило, сидел на флюгере башни, ловил в паутину ветер, или вообще выбегал из узора барельефа и тащил в него всякий хлам с улицы. Если хорошенько приглядишься, то вон под тем козырьком крыши ёлочный шарик висит. А над зеркальным окном, за которым лестница – атласная лента повязана, она сейчас уже выгорела на солнце, а раньше была синенькой. Это всё мой паучок притащил…

–Поль, ты… расстраиваешься, что ушел с Озёр… тогда, давно? – осторожно спросил Диксон, бдительно косясь на Леонара – тот нервно грыз предложенную Сладой овсяную печеньку, но попыток приблизиться или встрять в их разговор никаких не предпринимал.

–Да, немного, – Бонита оторвался от окна и резко встал, перекинув через плечо свой вязаный шарф. Корова с его майки смотрела на Камилло с терпеливой всепонимающей улыбкой мудрого даосского монаха. – Если хочешь, можем пройтись быстренько до Резиденции, пока Аанна будет варить на походном костерке овсянку в котелке и жарить сосиски на палочке. Это где-то минут двадцать у неё займёт, как раз успеем обернуться.

–Давай, – обрадовался Камилло. – А где Аанна возьмёт походный костерок?..

Трамвай стоял на залитой ранним апрельским рассветом улице, отражаясь в стёклах первых этажей кирпичных высоток, и никакого хвороста или дровишек вокруг не наблюдалось. Разве что скамеечки у подъезда… но это уже явный перебор, даже для загадочного Некоузья – варка овсяной каши на горящей скамеечке. Поль отследил направление взгляда и ход мыслей Камилло, и хмыкнул:

–Что, прикидываешь, чего бы из пейзажа пустить на растопку?.. Да не парься, у Аанны есть в трамвае переносная электроплитка. Просто по непонятным современной науке причинам эта вот модель плитки была обозвана умными дядями-конструкторами «Походный костерок-3». Аанна её по-другому не называет, и нас приучила… Ладно! Не растекайся самосозерцанием по полу, пошли уже, труба зовёт!

–Поль, не уходи надолго, – тихонько окликнула его Слада, подходя и угощая обоих овсяными печеньками. – Я очень за тебя тревожусь, честно. От тебя холодом веет… как от заиндевевшего окна. И твои мысли – хищные рыбины в чёрной глубокой воде, подо льдом… я боюсь за тебя. Ты в таком состоянии способен на что угодно, Поль.

–А пойдём с нами, – предложил Бонита. – Пусть этот высокий блондин в чёрном ботинке тут трамвай караулит и Аанне помогает, хоть какая-то польза от него будет. А мы пока погуляем и свежим воздухом подышим, это очень пользительно…

–Ну, пойдём, – Слада кокетливо поправила свой круглый беретик, и они втроём двинулись прочь от остановки, провожаемые негромким пением вновь пришедшей в хорошее настроение Аанны. Пока пассажиры трамвая любовались Резиденцией, девушка вытащила электроплитку из кабины, и теперь кашеварила, изредка подкидывая в паутину над лобовым стеклом свеженьких кровежорок.

От трамвая к плитке тянулись белые, тихо потрескивающие нити – и Камилло опять отчего-то подумал о Рыжике. О том, как стал его ниткой и, в каком-то смысле, его тканью…