Текст книги "Non Cursum Perficio (СИ)"

Автор книги: Heart of Glass

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 48 страниц)

–А, так вот вы где, – камнем в стекло влетел в Эленино уединение слегка насмешливый голос Камилло. Обернувшись, она обнаружила Диксона и Бониту, чинно стоявших за её спиной. «Мы с Тамарой ходим парой, санитары мы с Тамарой», – вспомнился ей детский стишок, и Ливали еле заметно улыбнулась. Кивнула, молча спрашивая, зачем её искали. Говорить не хотелось; хотелось встретиться с Иглой-Рыжиком и побыстрее уже всё закончить.

А ещё – получить, наконец, от замолчавшей пару часов назад Нарциссы долгожданную весть об уничтожении дневника ведьмы.

–А где тут у тебя туалет? – светски осведомился Бонита с патологически честным взглядом, означавшим, как правило, задуманную Полем невероятную пакость. Элен слегка напряглась: пока оба сидели в её кабинете, попивая какао и поедая печеньки, за ними присматривала Селия, та самая беленькая девочка-принципалка, что подавала им угощение.

У Селии был особенный дар – феноменальная память. Они с Элен ещё утром договорились, что Селия будет постоянно «пасти» гостей Кирпичного, запоминая каждое слово Поля и Камилло, и немедленно транслировать эти беседы по узам, если в них обнаружится нечто важное для Ливали.

Но нет: всё это время «визитёры поневоле» трепались исключительно про свою работу, да азартно играли в кости. Селия и сейчас застенчивой тенью маячила в паре шагов за спиной Диксона, опустив глаза, но... но не слать же девушку за этими двумя в туалет!! Ливали качнула затейливой причёской и насмешливо осведомилась:

–Что, вы туда вдвоём идти собрались, как Шерочка с Машерочкой? Одному Камилло никак не управиться?

–Это называется «мужская взаимоподдержка», – дружелюбно объяснил ей Диксон, ментально помахивая хвостом.

–Мы будем выписывать узоры из ландышей по твоему санфаянсу, – дополнил Поль и сделал бровки домиком. – Так что, ты скажешь нам, куда идти по зову организма, или мы топаем орошать дворовые территории, рискуя отморозить честь и достоинство?..

–Селия, проводи их, – сдалась Элен, досадливо цокнув языком. Ей вот только вечных Поллиных сумасбродных затей сейчас не хватало для полного счастья! А если учесть, что профессор теперь неразлей-нефть с этим вредно-очаровательным усатым стариканом... «Ой, нет!.. – Элен недовольно помотала головой, и ленты в её льняных волосах метнулись туда-сюда, словно напуганные птички. – Я даже и думать об этом не хочу! Но что же это такое, всё вокруг молчит – я не чую ни Нарциссу, ни Алию. Нет никаких вестей из Антинеля, куда уже почти сутки, как ушли офицеры... И Рыжика всё нет и нет! Я так скоро вообще растеряюсь и перестану понимать. Хотя, такое чувство, что... я никогда и не понимала».

Ливали досадливо прикусила нижнюю губу. Из коридора, куда ушли Поль с Камилло, донеслось слегка гундосое пение профессора: «На белом-белом покрывале января любимой девушки я имя написааааал...». Шут гороховый... но она всё равно его любит. Может быть даже, именно за это.

«Шут гороховый» меж тем вволок за собой Камилло в сакральное помещение, хамски захлопнув дверь прямо перед обиженным личиком Селии. Заперся на шпингалет, а потом для верности прижал ладони к косякам, и, послушные его воле, медные провода соткали прочную сеть на створке двери. Камилло восхищённо присвистнул сквозь зубы: так, как это делал Рыжик.

Профессор в ответ лишь слабо улыбнулся:

–Это так, даже не семечки, а шелуха от них, мухняшка... ибо узы способны на вещи поистине немыслимые. Но о них я расскажу как-нибудь потом, если это «потом» с нами произойдёт, а пока...

Бонита отвернул два крана над рукомойниками, пустив воду, и с ногами забрался на широкий подоконник у замазанного белой краской окна.

–Мы же сюда приехали трамваем, верно? – спросил он у Диксона и кинул ему пачку с сигаретами. Камилло благодарно задымил, согласно кивнув и прося продолжать. Поль обнял колени руками, став похожим на прогуливающего занятия студента, и улыбнулся с озорством:

–А вот Рыжик наверняка поедет в Кирпичное на твоём «Паккарде», потому что в ночь после открытия вод трамваи не ходят до следующего полудня. Это первое. А второе то, что, насколько я знаю со слов нашего кукурузного трепла Леонара, в багажнике твоей машины находится генератор накачки отрицательного магнитного поля...

–Что?.. А-а, это ты про ебаторию, – Диксон задумчиво пошевелил усами и почесал затылок рукой с зажатой сигаретой, едва не лишив себя последних волос. – Ну да, Рыжик её сам собрал по каким-то нечитабельным книжкам, хотел кому-нибудь обменять на Озёрах, но так и не нашёл хорошей цены. Правда, я так и не понял, зачем нужен этот агрегат из потрохов моего старого радио, кучи лампочек и цифровых плат…

–О-о, Камилло, это наш шанс спасти Антинель от падения под властью уз, – Поль сощурился через дым тёмно-серыми глазами. – Хотя я не Сао Седар и довольно далёк от нулевой физики, я попытаюсь объяснить тебе то, что понимаю сам. Основная ошибка Элли, даже не ошибка, а глупый промах – она напрочь забыла о том, что даже после долгих лет вне Некоузского клина я всё ещё могу управлять лёгким электричеством. Да, меня от этого откровенно тошнит, но ради праведного дела я уж как-нибудь зажму своё эбуэ в кулак... И пока мы с тобой жрали печеньки под конвоем в виде этой белобрысенькой мямли Селии, я вдоволь нашарился в местном информационном поле. Знаешь же, кто обладает информацией, тот владеет миром? Так вот, в Кирпичном сейчас нет ни одного офицера – они все ушли через разлом между мирами, чтобы оккупировать наш многострадальный НИИ в Антинеле. А генератор, или, как ты его мило обозвал, «ебатория», работает по принципу, обратному дару ежей-меркаторов и деятельности нулевиков. Они умеют создавать локальные бреши-двери между мирами – ёжики каким-то своим там органом, нулевики аппаратурой, которая увеличивает частоту колебаний магнитного поля материи, позволяя ей преодолевать энергетические преграды. Рыжик и чудесный индус, кстати, тоже так могут, но я понятия не имею, как именно. Вот. А наша с тобой ебатория – она наоборот. Она частоту колебаний магнитного поля снижает, да так, что та уходит в отрицательные величины. Именно такие штуки были на таможенной станции межмирья в Кронверке – они удерживали клин Некоузья закрытым, но перегорели от массированной атаки Элен и принципалок этой весной. И...

–И теперь ты хочешь её включить здесь, чтобы перекрыть все проделанные Ливали бреши и запереть её офицеров в Антинеле? – восхищённо спросил Диксон, хватая от избытка чувств себя самого за свитер.

Поль с довольной улыбкой кивнул; Камилло тоже интенсивно закивал, потом призадумался и осторожно спросил:

–Слушай, а офицеры Ливали не разнесут со злости весь этот твой НИИ? Там всё-таки мирное население, учёные...

–Не разнесут. Без подпитки узами они даже от линолеума не отклеятся. Ведь колодцев с лёгким электричеством нет нигде, кроме Некоузья. Когда клин закроется, то, образно выражаясь, створкой двери им оборвёт всю связь с мощностями интерната. Поэтому, пока Элен будет развлекать Рыжика чаем и рассказами о том, какая она вся прекрасная и нежная, словно ландыша цветок, нам с тобой надлежит пробраться к машине и как-то включить прибор. Надеюсь, что Рыжик не переборщил при его изготовлении с кнопками, верньерами и непонятными надписями иероглифами...

–Там всегда один выключатель... эта зараза его в нашем подъезде ночью оторвала, – Диксон обнял себя за плечи, и в его светлых глазах сизым туманом всколыхнулась безнадёжная грусть по Рыжику.

Зря, зря он разрешил своему найдёнышу соваться в эти проклятые земли, надо было не слушать уверений «Это просто праздник, что там может случиться плохого», надо было запереть, спрятать... спасти. Поль дёрнул рукой, и на идеально отмытый кафельный пол ссыпался столбик безмолвного пепла. Проговорил тихо:

–Ты не спас бы. Мы с ним из одного вещества созданы, беспокойная ртуть в наших венах... Мы можем лишь ненадолго опуститься и отдохнуть на полянке с ландышами или на ромашковом поле – а потом нас снова потянет в болота и топи, ловить блуждающие огоньки да слушать цапель.

–Поль, а Поль, а скажи мне... – Камилло осторожно подкрадывался к сокровенным тайнам Бониты, прислушиваясь к хрусту льда под ботинками.

–Я останусь с Элен, – спокойно ответил тот, встретив взгляд Камилло. – Я уже решил. Лучник, у которого нет стрел – хотя бы одной Стрелы... он уже не лучник. Ведь это я, послушай, это именно я отправляю её в полет, задаю ей направление. Тогда я был слишком молод и не понимал взаимосвязей вещей и людей нашего мира. Теперь понимаю. Всё, что случается – оно не случайно. Ты, сын ведьмы, узмар, встретил Рыжика – и никто другой этого не смог бы сделать. Не горюй над тем, чего у тебя нет. Радуйся тому, что у тебя есть... Камилло.

Они снова посмотрели друг другу в глаза, залитые прозрачными водами галогенового света.

Тень Камилло положила ему руки на плечи, и Диксон ощутил это прикосновение сквозь пряжу свитера; тень Поля склонила голову с косами-бараночками и смотрела в пол, словно ей было стыдно.

В повисшей тишине они, наконец, услышали задыхающийся, зло-отчаянный голосок Селии, явно орущей уже не меньше десяти минут:

–Выходите! Выходите, сколько уже можно там сидеть! Или стоять! Или что вы там друг с другом делаете вообще...

–Какая испорченная девочка, – ласково сказал ей сквозь дверь Бонита, не изъявляя никакого желания отпереть. – И между прочим, это от твоего какао и уносят меня, и уносят меня в звенящую снежную даль три белых коня, эх три белых коня – биде, унитаз, писсуар...

Селия поперхнулась очередным воплем и контуженно затихла. Поль подмигнул жующему свои усы в попытке не засмеяться в голос Камилло, и вновь угнездился на подоконнике, вытянув шею и выглядывая в ту небольшую часть окна, что не была замазана белой краской.

–Конечно, тут несколько не хватает камина, пледа, трубки и скрипки, но… но зато отлично просматривается подъезд к интернату, и никто не стоит над душой с блокнотиком и карандашиком... не так ли, доктор Диксон?

–Определённо, – поддакнул Камилло, опираясь рядом о стену и меланхолично глядя на текущую из кранов водичку.

–Тем более, чувствую я, что ждать в этом чистилище нам осталось не так уж долго...

Мёд и дёготь

–Что здесь было вообще, сожри вас медь?! – Анияка, в отличие от своей всегда корректной мамы Слады, в выражениях не стеснялась. Да и как было не орать, когда приходишь домой вместе с Шэгги, успешно одержав победу над детьми никельщиков и закидав их снежками так, что они с визгом и жалобами убежали за мост – а дома вот это всё!

Начиная от развороченного окна в выстуженной кухне, сквозь которое явно кого-то выкинули со второго этажа мордой в снег, и заканчивая Смайликом с исцарапанной шеей, нервно пьющего прямо из бутылки настойку из шпальника. Которая вообще принадлежит Шэггиному папе, и потому трогать которую по силе риска равносильно одиночному походу на Задний двор. Даже, пожалуй, покруче.

Шэгги маячил за спиной разгневанной Анияки, слегка стыдливо прикрывая варежкой синяк на скуле, и молчал.

–Вечно вы где-то шляетесь, когда позарез нужны, – угрюмо сказала Тин-Тин, подметавшая на совок битые стекляшки и какие-то странные железные колючки, невесть откуда появившиеся в их кухне. – Тут были ведьма, иголка и лживая льстивая девица из Кирпичного, которые все передрались за дневник Смайликовой мамы и едва не поубивали и нас. А ведь врали, что хотят Майло в узмары посвятить... какая гадость!

Она досадливо бросила веник в угол, под мойку, и ссыпала мусор в жестяное ведро. Анияка немо хлопнула ртом, словно рыба.

–Смайлик, тебя душили? – со смесью сочувствия и зависти к покрытому боевой славой другу осведомился Шэгги. Руку от синяка он убрал.

–Да, проводами, – хрипло ответил Майло, отрываясь от горлышка бутылки. Казалось, немалый градус настойки мальчишку вообще не берёт: Майло по-прежнему то и дело коротко вздрагивал, как от удара током, и смотрел себе через плечо. – Шэг, твой отец скоро приедет?

–К утру только, он на смене, – Шэгги прекратил стоять столбом и стал помогать Тин-Тин, которая, брезгливо сморщив конопатую мордочку, попыталась ногой закатить в пакет испорченный Ютой горшок от традесканции – из него до сих пор торчали металлические стебли и колючки.

–Плохо, – Майло вытер лоб рукавом и отпил ещё. – Не хотелось бы вас тут бросать без взрослых. Но мне тоже нужно в Кирпичное...

–Смайл! Да ты опсихел нахрен с этими своими шляниями! – заорала Анияка и швырнула в даже не попытавшегося увернуться Майло своей шапочкой. – Хочешь, чтобы тебе в этом адском интернате с унитазным ершом и санитарным утёнком мозги прочистили?!

–Хочу вызволить оттуда Полли, – сумрачно отозвался Майло. – Я сразу не додумался, когда вся эта каша заварилась… Тин-Тин отдала дневник мамы нашему профессору, Рыжик и вредная девица с муфточкой искали дневник, и оба не сговариваясь уехали в Кирпичное. Это значит лишь одно...

–Не отдала, – еле слышно сказала Тин-Тин, стоя на коленях над расколотым горшком, и угрюмо посмотрела на друзей из-под густой чёлки.

–Так ты же сказала... Ты что – их всех обманула, маленькая врушка? – с осторожным желанием поверить вопросил Майло, наклоняясь к девчонке. Анияка восторженно запрыгала на пороге, хлопая снятыми варежками, с которых посыпались комочки льда:

–А-а, кучерявая, я тебя обожаю! Это только ты могла!!

–Потому что не хочу я их войны и ссор у себя дома. Ведьма такая прелестная, но хотела убить рыжего мальчика, с которым пришёл Смайлик, а эта... Нарцисса, она ведь тоже неплохая, не совсем испорченная, но её провода вон... у Смайлика до сих пор кровь идёт, – Тин-Тин сердито всхлипнула, прикусив нижнюю губу. Всё-таки засунула горшок в пакет, связала узлом, сунула в ведро к осколкам и щепкам. – Не хочу, чтобы и мы так когда-нибудь... Пусть уходят. Пусть выясняют свои обиды и сводят счёты в другом месте. Гори этот клятый дневник синим пламенем...

–Нет. Вначале я его прочту, – твёрдо сказал Майло; его золотистые глаза потемнели, словно загустевший от влитого дёгтя мёд. – Догоню как-нибудь Рыжика, попрошу ключ – и прочту. Там правда о том, кто погубил мою маму.

–Хорошо. Прочитаем. А потом выкинем. Иначе они опять явятся, опять всё испортят...

Тин-Тин твёрдо сжала губы, и, стараясь не выпустить на них торжествующую ухмылку, достала из кармана клетчатого платьица серебряный ключ с ушком в форме сердечка. Размашисто вложила в изумлённо раскрытую ладонь Майло:

–Твоя вещь... Я забрала у твоего Рыжика, который иголка. Он умывался, я стояла рядом... я знала, что ты не станешь за это ругаться.

–Нет, – тихо отозвался Майло, сжимая пальцы. – Не стану, Тин. Принеси нам мамин дневник, пожалуйста. И ещё бинт, или пластырь там какой...

–И перекись! – грозно раздула ноздри Анияка, стягивая верхнюю одежду и с ногами забираясь на стул в углу, подальше от разбитого окна.

–И перекись, – убито согласился Майло и горестно чихнул в бутылку: кажется, его всё-таки отпустило. Допил последний глоток и поболтал по дну бутылки ягодки шпальника. На скорбного Шэгги он старался не смотреть.

Вернувшаяся с медикаментами в старой обувной коробке и с дневником подмышкой Тин-Тин грозно шлёпнула этой коробкой Майло по руке и заявила, что пока его не перебинтует, тетрадь не отдаст.

–Мало ли какая там зараза, в этих проводах, – поддакнула Анияка, ставя локти на стол и подпирая щёки кулаками. Подумала и спросила:

–А зачем наш Полли поехал в Кирпичное? Он хочет убить эту тётку из Комитета по делам семьи и детства, у которой там интернат?

–Да точно, – поддержал её Шэгги. – Он же, помнишь, говорил нам про пророчество Пряхи! Что скоро-скоро жизнь снова станет, как была до войны. Безо всех этих ужасов, без бродячих домов и нефтяных коров. Я, правда, ничего не помню... как всё тогда было. Но папа говорил, что очень даже распрекрасно. А лёгкое электричество использовали только на никельных заводах, и ещё там молоко давали рабочим. За вредность.

–Хорошо бы, да не верится, – пессимистично буркнул Майло, которого Тин-Тин крепко держала за ухо, чтобы он не уворачивался от ватки с перекисью. – Такое чувство, как будто мы живём внутри осьминога, который решил поймать надоедливую мошку, и завязался сам вокруг себя узлами.

–Э-э... – не поняли эту порождённую настойкой шпальника метафору Майловы камрады. Тин-Тин даже прекратила мазать его перекисью.

–Ну, всё зверски завернулось вокруг этого... Рыжика. Его ещё Иглой Хаоса называют, потому что он из пророчества, – облизнув губы, сказал Майло и потянул к себе дневник. Никто протестовать не стал. Слегка дрожащими пальцами вставляя ключ в замочек в форме сердечка, он закончил свою мысль, – только я не верю, что когда он тут дошьёт и пропадёт туда, где ему и положено быть, всё сразу хоба! – и распутается по местам. Словно по волшебству. Нам самим придётся это разматывать, как положено. Мы же не в книжке живём, где сразу счастливый конец...

–Так... ясно… «Юпитеру больше не наливать», – переглянувшись с Шэгги, протянула Анияка и поторопила обмершего Майло, – давай, листай там сразу на конец. Остальное потом почитаем, когда срочность уляжется.

Майло послушно отлистал. Уставился на верх пожелтевшей от времени страницы с цветком подсолнуха в уголке. Открыл рот, но так и не издал ни звука. Молча, судорожно похлопал рукой по столу, призывая друзей подойти и озвучить страшную Истину – или, что лучше, сказать, что он прочитал неправильно. Четыре пары разноцветных глаз скрестились на записи под датой 31 декабря.

«...И хоть ни в чём я не грешна, суждено мне пасть от руки светлого ангела. Или всё же грех это для ведьмы – любить земного мужчину? Любить чужого мужчину... Душа собачья, тоскуя, воет где-то на Тёмных полях, страшась небытия. А мне... мне тревожно? мне обидно? мне больно? Наверное, мне жаль тех, у кого больше не будет Стефании Пеккала. Жаль всех своих детей – и приёмных, и собственного, моего маленького золотоглазого узмара. Жаль Поля, впутанного в паутину противостояния двух равноправных правд. А себя – нет. Не жаль. Мне всё равно, какой облик примет Чужая Невеста, когда придёт ко мне накинуть фату на побледневшее лицо. Только собака воет всё отчаяннее, ввинчиваясь своей глухой тоской в моё тело, словно ржавый шуруп. Стократ страшнее казни – ожидание её. Скорей бы вечер...»

Дети читали. Читали, кусая губы, сердито смаргивая слёзы, вытирая щёки рукавами, стыдясь и отворачивая друг от друга лица...

–Полли... точно её убьёт теперь, – сумрачно глядя из-под мокрых ресниц потемневшими сине-голубыми глазами, сказала Анияка.

–Нет, – почти беззвучно шевельнул губами Майло. – Нет. Мы знаем. Но Поль... он не знает. И не узнает. Мы отняли у него оружие... против этой белобрысой гадины. Потому что Поль после смерти мамы... остался с ней. Рыжик был прав. Мама, прости меня... прости...

Опущенная на скрещенные руки черноволосая голова, едва заметно вздрагивающие плечи, единственное, похожее на каплю клюквенного сока алое пятнышко на перебинтованной шее – словно девушка-трамвайщица уронила слезу. Иных слёз не увидит никто... Никто.

...Они тихо выходят из кухни, избегая смотреть друг на друга, оставляя Майло Пеккала наедине с его собственной Истиной. И где-то в очень далёком, запретном, затянутом паутиной уголке души каждый постыдно рад тому, что это не он остался сидеть на кухне.

Состояние полпути

К ночи метели наконец-то надоело перекрашивать мир в белизну – она бессильно махнула усталой рукой и ушла на Север, бросив на землю ведёрко с малярной кисточкой в жесте последнего отчаяния. Мир Некоузья, безразличный ко всем стараниям себя обелить, продолжал двигаться и жить, и воздух снова наполнился мокрым запахом оттепели. Ветры, стряхивая с себя последние крупицы снега, всё набирали и набирали силу. Их голоса казались Нарциссе похожими на хлопанье громадных, только что постиранных простыней, развешанных где-то в беззвёздном сине-чёрном небе. Зябко нахохлившись на переднем сиденье старого голубого «Паккарда», девушка неотрывно смотрела в окно, хотя смотреть там было особенно не на что. Выехав из Никеля через Старый город, Рыжик двинулся в интернат дорогой через какие-то заброшенные, никогда раньше не виданные Нарциссой промзоны. Возражать против такого маршрута или указывать Рыжику другую дорогу принципалка не рискнула. Лишь нервно поводила плечами и впивала пальцы в муфточку, когда они проносились под решетчатыми эстакадами, или протискивались по узеньким проходам между кирпичными или бетонными заборами с колючкой по верху. Иногда из-за рваных в лохмотья облаков выскакивала горбушка Луны и насмешливо косилась с высоты на Нарциссу, что всё крепче и крепче жалась щекой к холодному стеклу.

–Тебе страшно, Нарцисса?.. – неожиданно спросил Рыжик, и ещё неожиданнее остановил «Паккард» на каком-то непонятном треугольном перекрёстке между затаившейся во тьме громадой цеха, вахтёрской с разбитым прожектором и водонапорной колонкой. Нарцисса, собрав всю свою волю в стиснувшие пушистое нутро муфточки кулаки, повернулась к нему лицом и даже посмотрела в поблёскивающие в полумраке глаза Рыжика. Открыла рот, чтобы ответить: «Нет!», но тут Рыжик чуть подался вперёд, и едва слышным голосом, похожим на осыпающиеся со стен и потолка струйки сухой пыли, сказал:

–А мне страшно, Нарцисса. Хотя внутри уже ничего не осталось, чем можно чувствовать, мне всё равно страшно. И не ври, что тебе нет.

–Ты наш с Элен враг... но пока мы едем, я всё думаю, – Нарцисса, не в силах вынести давящей беспросветной мглы взгляда напротив, чуть опустила ресницы. Ей казалось, что по опаловой, светлой радужке её глаз неумолимо расползаются чёрные пятнышки, затапливая их, словно нефть по весне.

–Я думаю... что, если бы мне пришлось тоже быть частью Пророчества. И делать что-то через «не могу»... Ответ неутешителен.

–Почему же? Насколько я помню свой предыдущий визит в Кирпичное, ты там весьма высоко взобралась по верёвочной лесенке уз. И ловишь высокие ветры, а не палубу драишь... – Рыжик выудил из бардачка свежую, ещё не початую пачку «Честерфилда», неловко выбрался из машины, по щиколотку провалившись в снег, и оперся спиной о дверцу «Паккарда». В неверном лунном свете его лицо приобрело печальное выражение – впервые с тех пор, как Мария выдернула из груди Рыжика ведьмину стрелу. Мир, что походил всё это время для Рыжика на плоскую картинку в контровом свете, с безликими бумажными фигурками и надуманными диалогами, вдруг снова обрёл объём и даже смысл: словно резко навели фокус. «Близится финал, и потому мне дозволено чуть больше, чем просто идти к нему. Идти с той же пустотой внутри, что ожидает меня… там. После всего. Казни фарфоровых кукол – это, право, так скучно... – почти безразлично помыслил Рыжик, прикусывая в углу рта сигарету: без надежды, что горечи табака удастся перебить медно-сольный вкус запёкшейся крови, скорее, с целью согреться тёплым дымом. – Это забавно… что я ещё до сих пор чего-то хочу. Покурить, рюмочку коньяка и шоколада сладкого... ага».

Он выпустил из губ лёгкий дым, запрокинув голову и глядя на Луну. Тихо скрипнула дверца: Нарцисса тоже всё-таки вышла из «Паккарда» и, подворачивая ноги и черпая снег в отвороты своих модных ботильонов, пробралась к Рыжику. Похлопала своей муфточкой по левой фаре машины, устремлявшей упрямый луч света в полную неизвестность окружающего.

–Да, Норд, я вторая принципалка в Кирпичном... и это я послала за тобой офицеров Крейга и Арро, а вовсе не Элен Ливали. Она узнала об этом уже постфактум, – негромко сказала Нарцисса, глядя в перерытый снег. Назвать стоящее рядом существо «Рыжик» у неё попросту не поворачивался язык. Страха не то, чтобы не стало – скорее, его на некоторое время сменило усталое безразличие к собственной судьбе. – Я вообще много чего сделала ради того, чтобы наш клин стал светлее и удобнее для его обитателей. И правильно, что сделала. Но ведь меня вели мои искренние желания, а не навязанная мне воля! Поэтому ответ будет неутешительный: из меня никогда не выйдет Мессии.

–А надо, чтобы вышел?.. – спросил Рыжик у ненастного неба, опять затягиваясь. Нарциссу этот вопрос, мягко скажем, озадачил:

–Ну, как сказать, Норд, всякое случается. Ты ведь, когда был директором в НИИ, тоже наверняка не предполагал, что придётся... исправлять какие-то неправильные вещи в чужом и невероятно нелепом мире? А если и на меня когда-нибудь с ясного неба свалится предназначение? Я не смогу самоотречься ради высших целей... и всё испорчу. Цветок вырос в вечной тени, знаешь ли. Я ведь постоянно хотела быть не второй, и даже не первой принципалкой. А теперь... уже не знаю. Чтобы достичь многого, нужно и представлять собой нечто большее, чем другие.

–Ты не поверишь, но, чтобы достичь многого, достаточно просто случайно оказаться в нужное время в нужном месте, – Рыжик взял себя одной рукой за локоть, задумчиво держа сигарету возле губ. Поднимающаяся над ней струйка дыма была похожа на вопросительный знак... или змейку?

Рыжик еле заметно грустно усмехнулся, вспомнив, как текли сплавом меди с золотом, сияя даже ночью, его живые локоны... когда-то очень давно. В другой жизни, с другим именем – а теперь у него нет ничего, совсем ничего, даже веры в то, что что-то появится или изменится.

–Только вот, – продолжил он, жестом пальцев с сигаретой прерывая попытавшуюся что-то возразить ему Нарциссу, – этого недостаточно, чтобы удержать, и тем более преумножить то, чего ты достиг в счастливое одночасье. И за это я уважаю Элен Ливали – ей удалось.

–Я думала, ты её ненавидишь, – осторожно заметила девушка, искоса глядя на тонкий, какой-то нездешний профиль Рыжика, окроплённый неверным светом играющей с облаками в пятнашки Луны. Ей неожиданно страстно захотелось продолжить путь, чтобы как можно скорее оказаться в знакомом до последнего кирпичика, ярко и празднично освещённом здании интерната, а не в этом неуютном межмирье, в странном состоянии полпути.

–Я сейчас докурю, и поедем дальше, – равнодушно сообщил Рыжик и по-кошачьи почесался лопатками о дверцу «Паккарда». В тонкой и уже кое-где рваной блузе ему было не то, чтобы холодно – просто неуютно. Впрочем, как и в мире в целом – так что толку сетовать? Не поможет. Помолчав и глядя, как завивается вокруг его пальцев дым, Рыжик неохотно добавил:

–Ненависть – сильное чувство, Нарцисса. А Игла не знает никаких чувств, когда шьёт. И то, что я страшусь этого – в ткань, на изнанку и снова обратно, с нитями чьих-то судеб, пропущенными сквозь меня – то, что я этого страшусь, это... Ненормально, по сути дела. И от этого лишь хуже. Всё, хватит разговоров. Садись, поедем. Мне стоило бы бросить тебя там, у этих детей с аллеи Прогресса, потому что я отлично знаю дорогу в интернат и не имею ни малейшего отношения к службе такси... узнала бы, наконец, что бывает, когда приходит время оплачивать счета и гасить кредит. Но ты всё равно узнаешь... уже немного осталось. Нар-цис-са, – произнёс он почему-то по слогам, и нырнул обратно в «Паккард», бросив окурок на снег – словно точку поставив.

Больше до самого Кирпичного никто из них двоих не проронил ни слова.

Вот в чём вопрос

–Камилло, – сказал Поль каким-то странным, похожим на всхлип кричайки голосом, и дымная белёсая тишина испуганно дёрнулась в разные стороны, словно потревоженная стая студенистых медузок. Диксону уже не нужны были другие слова, долгие объяснения и даже жесты: он всё понял с одного этого переломанного вдоха. И рванулся к дверям, дёргая шпингалету и рыча сквозь зубы от нетерпения, пока медные провода, послушные воле Бониты, расплетали свой узор на створке.

Сбивчивый негромкий говорок Поля рассыпался вокруг по белому кафельному полу, бессильно отскакивая от сознания Диксона, словно градинки:

–Камилло, я бегом к авто, вытащу генератор накачки поля. А ты пока присмотри за Элен, чтобы она не задумалась, почему наше поголовье резко сократилось вдвое... дай мне ключи от «Паккарда», пожалуйста, Камилло... скорей, ключи...

–А?.. – Диксон сладил с защёлкой и вылетел в коридор, едва не опрокинув отиравшуюся под дверью укоризненную Селию. Полю пришлось ухватить старикана за край его разноцветного, растянутого свитера, чтобы Камилло не унёсся одновременно в десяти взаимоисключающих направлениях. Диксон недовольно дёрнулся, требуя отпустить. Бонита послушно разжал пальцы и ещё раз сказал «Ключи мне дай»; Камилло распушил усы щёткой, чутко вслушиваясь в долетавшие снизу звуки.

–Поль, ну чего тебе, а... – он вывернул карманы вельветовых брюк и нетерпеливо пихнул слегка обалдевшему Боните всё их содержимое – от потрёпанного бумажника до перегнутой пополам собственной визитки с надписью «Застрахуйся! Спи без страха!».

–На, сам найдёшь, что тебе нужно, мне некогда... – руки Поля дрогнули, на пол полетели какие-то мятые бумажки, мелочь, трамвайные билетики и леденцы от кашля.

–Хорошо, – тихо сказал Поль, взглядом разрешая Диксону бросаться навстречу собственной казни правдой. В его сложенных корабликом ладонях пребывала сейчас целая жизнь Камилло, отвергнутая им с восхитительным самоотречением ради мечты, которой уже не суждено сбыться. Все эти милые мелочи, маленькие якорьки, и эти ключи от далёкой квартиры, небрежно брошенные, словно старая змеиная шкурка... Вот только новой шкурки на Камилло уже не нарастёт.

И придётся возвращаться, и подбирать трясущимися руками, и как-то втискиваться обратно в это мёртвое, никчёмное бытие – за отсутствием иных вариантов. Грустно...

–Грустно, – сказал Поль вслух, бережно раскладывая вещи Камилло по карманам. Беленькая Селия смотрела на него из-под чёлки, спрятав руки за спину, с непонятным выражением: иногда маленькие дети смотрят так на хищников в открытой, по оплошности сторожа, клетке.

–Чего тебе, моль ушастая? – ласково спросил у неё Бонита недобрым голосом, и его очки хищно блеснули отражённым светом галогеновых ламп. Селия попятилась и помотала головой: «Нет, нет, ничего». По стене за её спиной, вкрадчиво и бесшумно, прополз медный провод толщиной в палец.

Поль отвёл глаза – ему не хотелось видеть смятого белого лепестка девичьего тела на полу. Даже зная, что иначе там валялся бы он сам.

Он переждал миг прокатившегося по Кирпичному сквозняка с хлопаньем дверей, голосами и мокрыми запахами оттепельной ночи. И, ступая на носках, двинулся по коридору к запасной лестнице. Тень с шалью на плечах и косами-бараночками преданно торопилась следом, не отставая ни на шаг... Не зная планировки интерната, Бонита, тем не менее, безошибочно чуял направление: перещёлк каблуков по гранитным ступенькам, тихий скрип двери с возмущённо дрогнувшими стёклами – и Поль ныряет в густую, как сметана, полную сырости и обещаний весеннюю ночь.