Текст книги "Осколки Протокола. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 72 (всего у книги 79 страниц)

Глава 16

Из сна меня вырвал грохот в дверь.

Я дернулся, рывком сел на койке – сердце колотится, мышцы напряжены, руки ищут оружие, которого нет… Долгие несколько секунд я пытался понять, где нахожусь. Бетонные стены, тусклая лампа, запах хлорки…

Камера. Точно. Фильтрационный лагерь. Питер.

Грохот повторился – кто‑то лупил по двери снаружи. Сильно, требовательно, с явным удовольствием.

Я потер лицо руками, пытаясь окончательно проснуться. Тело ныло – сказывались и вчерашняя драка, и жесткая койка, и общая усталость последних дней. Но голова была ясной. Уже хорошо.

«Ты проспал четыре часа двенадцать минут», – сообщил Симба. – «Не оптимально, но достаточно для базового восстановления».

Четыре часа. Значит, уже утро. Или день. Хрен разберешь без окон.

– Слышь, ты там уснул, что ли⁈ – снова грохот по двери. – Сказано – на выход!

– Иду, – буркнул я, поднимаясь с койки. – Не ори.

Лязгнули замки. Дверь распахнулась, и в проеме возникли знакомые силуэты – тяжелая броня, глухие шлемы, ЭМИ‑пушки наготове. Усиленный конвой, как и вчера. Ну, хоть какое‑то уважение.

– Руки за голову. Вперед. Без фокусов.

Я сцепил пальцы на затылке и шагнул за порог.

– Лицом к стене! Руки назад! Быстро!

Не дожидаясь, пока меня поторопят прикладом по почкам, я выполнил требование и почувствовал, как на запястьях защелкиваются наручники. Ну, следовало ожидать…

Коридор был пуст – только мы и гулкое эхо шагов. Конвоиры выстроились привычной коробочкой: двое спереди, двое сзади, вели быстро, не давая оглядываться. Впрочем, смотреть тут было особо не на что – все те же бетонные стены, металлические двери, тусклые лампы.

Вышли наружу.

Я невольно прищурился – после полумрака камеры даже серое пасмурное небо показалось слишком ярким. Утро, судя по всему. Раннее. Лагерь только просыпался: где‑то вдалеке слышались голоса, лязг металла, рокот двигателя. Пахло дымом и чем‑то съестным. Желудок тут же напомнил, что я не ел уже… Сколько? Сутки? Больше?

Ладно. Сейчас не до еды.

Меня вели через двор, мимо уже знакомых бараков, к зданию на другом конце лагеря. Не тому, где я ночевал – другому. Приземистому, основательному, с узкими окнами‑бойницами и антеннами на крыше. Штаб? Или что‑то вроде того?

«Предположительно – административный корпус», – подсказал Симба. – «Судя по конфигурации антенн, здесь расположен узел связи. Возможно, также командный пункт».

Допросная, скорее всего. Логично. Ночью дали «отдохнуть», а с утра – за работу. Стандартная методика: сначала изоляция, потом давление. Посмотрим, что они приготовили.

У входа в здание конвой остановился. Старший приложил карточку к считывателю, набрал код. Дверь открылась с тихим шипением.

Внутри было… Чище. И теплее. Коридор – все тот же бетон, но стены покрашены в блекло‑зеленый, лампы горят ровно, без мигания. Почти цивилизация.

Мимо прошел какой‑то человек в форме – мельком глянул на меня, на конвой, отвел взгляд и ускорил шаг. Ну да. Четверо громил в тяжелой броне ведут босяка в серой робе – зрелище не располагающее к любопытству.

Поворот. Еще один. Лестница вниз – один пролет. Значит, допросная в подвале. Классика.

Остановились у двери – такой же металлической, как все здесь, но с дополнительным замком и смотровым окошком на уровне глаз.

– Внутрь.

Дверь открылась, и я шагнул в допросную.

* * *

Комната была именно такой, какой я ее себе представлял.

Бетонные стены без окон, выкрашенные в тот же блекло‑зеленый цвет. Лампы дневного света под потолком – яркие, бьющие в глаза. Посередине – металлический стол, привинченный к полу. Два стула: один – обычный, для допрашивающего, второй – тоже привинченный, с подлокотниками и скобами на них.

Для меня, надо полагать.

В полу перед этим стулом – металлические кольца. Мощные, вмурованные в бетон. Чтобы клиент меньше дергался, пока с ним беседуют.

Ладно. Я и не ожидал увидеть тут мягких кожаных кресел.

По углам комнаты я заметил еще кое‑что интересное: четыре устройства, похожие на небольшие прожекторы, направленные на стул для допрашиваемого. Характерные раструбы, знакомая конфигурация…

«ЭМИ‑излучатели», – подтвердил Симба. – «Стационарные, повышенной мощности. В случае активации выведут из строя всю электронику в радиусе поражения. Включая мои системы».

Включая твои системы. И мои импланты. И вообще все, что делает меня чем‑то большим, чем просто куском мяса в серой робе.

Серьезно подготовились, ребята. Уважаю.

На стене справа – зеркало. Большое, во всю стену. Кто‑то сейчас стоит за ним и смотрит на меня, оценивает, прикидывает. Ну, пусть смотрит. Надеюсь, зрелище не разочарует.

В углу под потолком – камера. Красный огонек помигивает: пишут. Тоже логично. Все фиксируется, все протоколируется. Если вдруг допрашиваемый скажет что‑то важное – запись будет. А если допрашивающий перегнет палку… Ну, тогда запись можно и потерять. Ничего не меняется.

С меня сняли наручники – только для того, чтобы заменить их стальными браслетами на цепях, тянущимися к скобам в полу, усадили и проделали то же самое с ногами. Теперь я был зафиксирован намертво. Пошевелиться можно, но встать – уже нет.

– Удобно устроился? – хмыкнул конвоир.

– Как в кресле бизнес‑класса, – отозвался я. – Только стюардессы не хватает. И выпивки.

Конвоир недобро глянул на меня, и вышел из комнаты. За ним последовали остальные. Правда, ощущения одиночества от этого не появилось. Скорее, наоборот: я был твердо уверен, что сейчас на меня смотрели сразу несколько пар глаз.

Потянулись минуты ожидания.

Я сидел, разглядывая комнату, запоминая детали. Профессиональная привычка – даже когда ты пристегнут к стулу в допросной, все равно отмечаешь выходы, расположение противника, возможные укрытия. Толку от этого сейчас никакого, но привычка – вторая натура.

Выход один – дверь, через которую вошли. Противник – минимум четверо конвоиров в коридоре, плюс вся группировка «Феникса», расположенная в фильтрационном лагере. Укрытий – ноль. Оружия – ноль. Шансы на побег – где‑то между «никаких» и «даже не думай».

Ладно. Побег пока не в приоритете. Сначала – послушаем, что скажут. Может, удастся договориться. А может и нет. Но ведь, пока не попробуешь – не узнаешь, верно?

Наконец, минут через десять, когда люди за стеклом, по всей видимости, решили, что я достаточно промариновался, дверь открылась и в допросную вошел офицер.

Среднего роста, крепкий, лет сорока с небольшим. Короткая стрижка, жесткое лицо с резкими чертами, глубоко посаженные глаза. Форма – стандартная, серо‑зеленая, без знаков различия. Только шеврон «Феникса» на плече: стилизованная птица, восстающая из пламени. Символично, ничего не скажешь.

Офицер прошел к столу, не торопясь, уверенно. Сел напротив, положил на стол планшет, откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и уставился на меня.

Молча.

Я молчал в ответ. Классический прием: кто первый заговорит, тот проиграл. Психологическое давление, попытка заставить нервничать. Детский сад, если честно. Но раз уж он хочет поиграть в гляделки – пожалуйста. Мне спешить некуда.

Минута. Две. Три…

Офицер разглядывал меня с выражением, которое я не сразу распознал. Не страх – этого в его глазах не было. Не любопытство. Что‑то другое… Брезгливость? Да, пожалуй. Отвращение. Как будто передо ним сидел не человек, а что‑то, требующее дезинфекции.

Наконец он шевельнулся. Взял планшет, провел пальцем по экрану, снова посмотрел на меня.

– Итак, – голос у него оказался под стать внешности: жесткий, скрипучий, неприятный. – Объект номер триста сорок восемь‑пятнадцать. Позывной – Антей. Боевой юнит Эдема. Цепной пес, короче говоря…

Он сделал паузу, явно ожидая реакции. Я не доставил ему такого удовольствия. Просто смотрел и ждал продолжения.

– Очень интересно, – продолжил офицер, снова глянув в планшет. – Татуировка на запястье много о тебе рассказала. Удивительно, сколько информации можно зашифровать в простом рисунке. Серийный номер, дата активации, базовые характеристики… Целое досье.

А вот это было неприятно. Я, конечно, знал про татуировку – собственно, благодаря ей я и начал себя осознавать, там, в сыром темном подвале, вечность назад в далекой Москве, но как‑то не думал, что ее можно вот так просто считать сторонним сканером.

– Боевой синтет. Модификация класса «Хранитель», – офицер читал с планшета, словно зачитывал приговор. – Усиленный скелет, искусственные мышечные волокна, нейроинтерфейс прямого подключения, встроенный тактический ассистент… – Он хмыкнул. – Человека‑то там еще сколько осталось? Процентов двадцать? Тридцать?

Он поднял глаза от планшета. Посмотрел на меня – тяжело, с нескрываемым отвращением.

– Даже не знаю, как к тебе обращаться. «Он»? «Оно»? – Офицер скривился. – Ладно, будем считать, что ты еще немного человек. Хотя бы внешне.

Я промолчал. Не потому, что нечего было сказать – просто не видел смысла. Пусть выговорится. Пусть покрасуется. Таким, как он, это нужно. Им важно чувствовать власть над тем, кто сидит перед ними в наручниках. Так они самоутверждаются, компенсируют что‑то…

– Что молчишь, пес? – офицер подался вперед. – Команды «говорить» не поступало? Или у тебя там внутри что‑то заклинило?

Я чуть приподнял бровь. Не ответил.

Офицер усмехнулся. Криво, недобро.

– Ладно. Давай по‑другому. – Он снова откинулся на спинку стула. – Что здесь понадобилось отряду ГенТек? Зачем приперлись к нашему периметру? И почему я должен поверить, что вы – не диверсионная группа?

Вот теперь можно и поговорить.

– А ты должен? – спросил я.

Офицер нахмурился.

– Что?

– Должен поверить. Тебе кто‑то сказал, что ты чему‑то должен верить?

– Не умничай, – он прищурился. – Я задал вопрос. Отвечай.

Я смотрел на него. На это жесткое лицо, на холодные глаза, на шеврон с фениксом. Думал.

Можно было ответить честно. Рассказать все как есть – про Москву, про ГенТек, про Рокота и его людей, про коптер и долгий путь сюда. Объяснить, что мы не враги, что ищем союзников, что у нас общий противник.

Но что‑то мне подсказывало, что этот конкретный человек – не тот, с кем стоит откровенничать. Он уже все для себя решил. Уже повесил на меня ярлык: «объект», «боевой юнит», «оно». Что бы я ни сказал – он не услышит. Не захочет услышать.

Такие, как он, слышат только начальство.

Да и неправильно, наверное, перед пешкой рассыпаться в объяснениях. Я сюда не милостыню пришел просить, а заключать союз. А для этого мне явно нужен кто‑то посерьезнее этого придурка.

– Ну? – поторопил офицер. – Я жду.

Я откинулся на спинку стула – насколько позволяли наручники – и посмотрел ему в глаза.

– Мы прибыли с целью уничтожения последнего оплота сопротивления, – сказал я ровным, абсолютно серьезным тоном. – Для окончательного порабощения человечества разумными машинами.

Офицер дернулся.

Рука метнулась куда‑то под стол – к кнопке? К оружию?

Секунда. Две.

А потом офицер понял, что я над ним издеваюсь.

Лицо его пошло красными пятнами, на скулах заиграли желваки, глаза сузились. Он медленно убрал руку из‑под стола и положил обе ладони на столешницу. Сдерживается. Из последних сил, но сдерживается.

– Ты что, – процедил он сквозь зубы, – шутки тут шутить вздумал?

Я смотрел на него все тем же спокойным, серьезным взглядом.

– Нет, – сказал я. – Я абсолютно серьезен. Именно с этой целью мы перлись у всех на виду к воротам фильтрационного лагеря. Открыто. Без маскировки. С ранеными и гражданскими. А потом, не оказав сопротивления, дали себя разоружить и повязать.

Пауза. Офицер молчал, буравя меня взглядом.

– Гениальный план по захвату, правда? – продолжил я. – Прийти к врагу, сдаться, позволить себя запереть в камере. Стратегия уровня «бог». Эдем бы оценил.

Офицер открыл рот, чтобы что‑то сказать, но я его опередил:

– Ты или тупой, или прикидываешься. – Я говорил спокойно, без злости, просто констатируя факт. – Я понимаю, у тебя работа такая – допрашивать всех подряд. Но я тебе не «все подряд». И ты это знаешь, иначе не стал бы устраивать весь этот цирк с ЭМИ‑излучателями и усиленным конвоем.

Кивнул в сторону одного из устройств в углу.

– Так что давай не будем тратить время. Ни мое, ни твое. Свяжись с командованием. Доложи, кого вы взяли. Пусть пришлют кого‑нибудь, кто уполномочен принимать решения. А с тобой мне разговаривать не о чем.

Тишина.

Офицер смотрел на меня взглядом, который не предвещал ничего хорошего. Даже воздух, казалось, загустел.

– Не о чем, значит, – медленно повторил офицер.

– Не о чем, – подтвердил я. – Ничего личного. Просто ты – рекс на фильтрации. А я – не рядовой беженец, которого можно пугать и давить. Мы с тобой в разных весовых категориях. И ты это понимаешь не хуже меня.

Это было рискованно, но продолжать играть в вопросы‑ответы с этим типом не имело смысла. Он не тот человек, который может что‑то решить. Он – инструмент. А мне нужен тот, кто держит этот инструмент в руках.

Офицер усмехнулся.

Медленно, холодно. Усмешкой человека, которому только что сказали, что он ничего не значит – и который собирается доказать обратное.

– В разных весовых категориях, значит, – повторил он, словно пробуя слова на вкус. – Ну‑ну.

Его рука снова скользнула под стол.

Щелчок.

Твою мать!

А вот так мы не договаривались!

Тело прошил мощный разряд – лаже лампа под потолком, кажется, замигала. Ток прошил тело от запястий до лодыжек, заставляя мышцы сокращаться помимо воли. Спина выгнулась дугой, зубы стиснулись так, что, казалось, вот‑вот раскрошатся. Я не закричал – просто не успел набрать воздуха.

Секунда. Две. Три.

Щелчок. Ток прекратился.

Я обмяк в кресле, тяжело дыша. Перед глазами плыли цветные пятна, в ушах звенело, по вискам стекал пот. Руки и ноги мелко подрагивали – остаточные судороги, мышцы еще не поняли, что пытка закончилась.

Вот, значит, что это за скобы на полу. Электроды, мать их. Вот ублюдки продуманные!

– Ну как? – голос офицера доносился будто сквозь вату. – Достаточно я поумнел в твоих глазах? Или нужно повторить?

Я медленно, с усилием поднял голову и посмотрел на него.

Офицер сидел в той же позе – откинувшись на спинку стула, руки на столе. Только теперь на его лице была улыбка. Довольная, самодовольная улыбка человека, который считает, что доказал свою правоту.

Я сплюнул на пол. Слюна была с привкусом железа – прикусил щеку, когда током било.

– Нет, – сказал я. Голос сел, но я пытался говорить уверенно. – Теперь ты в моих глазах стал совсем конченным дегенератом.

Улыбка сползла с лица офицера.

– Что ты сказал?

– Ты слышал. – Я откашлялся, сглотнул кровавую слюну. – Свяжись с начальством и доложи о задержанных. А со мной тебе разговаривать не о чем. Я вообще не уверен, что могу обсуждать какие‑то вопросы с вертухаем с фильтрации.

Офицер побелел. Буквально – кровь отхлынула от лица, сделав его землисто‑серым. На скулах проступили красные пятна, а глаза сузились в щелки.

– Вертухаем, значит, – повторил он тихо, почти шепотом. – Ну‑ну…

Щелчок.

На этот раз разряд был сильнее. И дольше. Намного дольше.

Мир превратился в белую вспышку боли. Я чувствовал, как сокращаются мышцы, как выгибается позвоночник, как противно скрежещут сведенные судорогой челюсти. Чувствовал запах – паленый, неприятный. Где‑то на краю сознания мелькнула мысль: если он не остановится, это может кончиться плохо. Сердце не железное, даже у синтетов.

Щелчок.

Я рухнул обратно в кресло, хватая ртом воздух. Сердце колотилось как бешеное, перед глазами все плыло и двоилось. В ушах – звон, громкий, назойливый.

«Показатели критические», – сообщил Симба откуда‑то издалека. – «Рекомендую избегать повторной стимуляции».

Спасибо за совет, железяка. Очень своевременно.

– Может, теперь поговорим? – голос офицера пробился сквозь звон.

Я поднял голову. Тяжело, медленно. Посмотрел ему в глаза.

– Нет, – прохрипел я. – Теперь я окончательно уверился, что ты не просто дегенерат. Ты – клинический идиот. А с идиотами мне говорить не о чем.

Офицер смотрел на меня. Молча. Тяжело. В глазах металось еле сдерживаемое бешенство.

Я отдышался. Насколько это было возможно – тело все еще потряхивало, сердце колотилось где‑то в горле, руки и ноги казались ватными. Но голова работала. Пока еще работала.

– Я захватывал коптер ГенТек и перся на нем сюда из самой Москвы, – сказал я, глядя офицеру в глаза. – Не для того, чтобы удовлетворять твое любопытство.

Что‑то в его взгляде дрогнуло. Едва заметно, на долю секунды – но я это увидел. «Коптером из Москвы» зацепило, видимо. По ходу, эта информация не вязалась с его картиной мира, где я – просто очередной диверсант, которого нужно расколоть.

– Среди тех, кого вы взяли, – продолжил я, – был ваш сотрудник. Ли Вэй. Пилот. Он вам об этом говорил, когда вы его вязали. И потом говорил. И наверняка сейчас говорит. – Я чуть наклонил голову. – Его вы тоже током херачите? Или хватило ума доложить о его возвращении?

Офицер молчал.

Я видел, как у него в голове проворачиваются шестеренки. Ли Вэй. Пилот. Это можно проверить. Это легко проверить. И если окажется, что я не вру…

Но злость пересилила.

– Ты мне тут будешь указывать, что делать? – процедил офицер. – Мне?

Я пожал плечами – насколько позволяли наручники. Получилось так себе, скорее дернул плечами, но общий смысл был понятен.

– Я тебе говорю, как есть. А ты можешь продолжать играть в гестапо. Развлекаться с током, чувствовать себя хозяином положения. Твое право.

Пауза.

– Только потом не удивляйся, когда тебе за это прилетит.

Офицер подался вперед. Уперся ладонями в стол, навис надо мной.

– Это угроза?

– Это констатация факта, – ответил я спокойно. – Ты держишь в камере человека, который прилетел из Москвы с важной информацией. Который привез вашего пилота, который, наверное, уже считался погибшим. И еще несколько человек, которые могут быть полезны Фениксу. А ты, вместо того чтобы доложить по цепочке, развлекаешься, доказывая мне, какой ты тут главный. Или это ты себе доказать пытаешься?

Я смотрел ему в глаза. Прямо, не отводя взгляда.

– Когда твое начальство узнает об этом – а оно узнает, рано или поздно, – как думаешь, кто будет крайним? Я – связанный, в камере, без возможности что‑либо сделать? Или ты – с доступом к связи и полной свободой действий?

Офицер молчал. Только пальцы побелели от того, как сильно он вцепился в край стола.

– Так что это не угроза, – закончил я. – Это просто логика. Которую ты, похоже, в упор не видишь.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

А потом офицер медленно выпрямился. Лицо его окончательно окаменело – ни злости, ни сомнений. Только холодная, тупая ярость.

– Логика, значит, – сказал он тихо. – Ну давай я тебе покажу логику.

Рука скользнула под стол. На этот раз он не стал мелочиться.

Разряд ударил сразу – мощный, выжигающий, на полную мощность. Тело выгнулось дугой, из горла вырвался хрип – я пытался сжать зубы, но челюсти не слушались, дергались, стучали друг о друга. Перед глазами – белая вспышка, в ушах – грохот собственного сердца, бешено колотящегося в ребра.

И боль. Везде. Всюду. Боль, которая не прекращалась.

Секунды растянулись в вечность. Я уже не понимал, сколько это длится – пять секунд? Десять? Минуту? Время потеряло смысл, остался только ток, прошивающий тело насквозь, только судороги, только темнота, наползающая по краям зрения.

«Критическое состояние», – голос Симбы доносился откуда‑то из бесконечной дали. – «Сердечный ритм нестабилен. Рекомендую…»

Голос пропал. Или я перестал его слышать. Или…

Темнота.

Нет. Не отключаться. Не сейчас!

Я вцепился в сознание, как утопающий в обломок доски. Держался. Из последних сил, на одном упрямстве, но держался. Не доставлю этому ублюдку удовольствия вырубиться у него на глазах. Не дождется.

Грохот.

Сквозь звон в ушах, сквозь боль, сквозь подступающую темноту. Дверь? Кто‑то ворвался?

Голоса. Невнятные, далекие. Кто‑то что‑то говорит. Слов не разобрать.

Щелчок. Такой тихий – и такой громкий, возвещающий об окончании экзекуции.

Пытка прекратилась.

Я рухнул обратно в кресло, обмякший, едва живой. Тело тряслось мелкой дрожью, пальцы дергались сами. Сердце стучало с перебоями – то частило, то замирало, то снова частило. В горле – привкус крови и желчи. Перед глазами – мутная пелена, сквозь которую с трудом пробивались очертания комнаты.

Голоса. Теперь – яснее.

– … приказ… немедленно… командование…

Кто‑то склонился к офицеру. Что‑то говорил ему – быстро, отрывисто. Я не разбирал слов, но видел, как меняется лицо моего мучителя.

как с щек сходит краска, сузившиеся глаза расширяются, а челюсть медленно едет вниз.

Страх. Настоящий, неподдельный страх.

Офицер выпрямился. Посмотрел на меня – и взгляд у него был уже совсем другой. Не злой, не презрительный. Растерянный. Испуганный.

– Конвой, – скомандовал он, и голос его дрогнул. – Приготовиться к транспортировке.

Я сплюнул на пол. Кровь со слюной, густая, тягучая. Поднял голову, посмотрел на офицера. И ухмыльнулся – прокушенными губами, через силу.

– Че, – прохрипел я, – фитиль вставили?

Офицер дернулся, будто его ударили. Отвел взгляд. Уставился куда‑то в сторону, на стену, на что угодно – только не на меня.

– Тебя приказано доставить к командованию, – выдавил он.

Я смотрел на человека, который минуту назад чувствовал себя хозяином положения и упивался властью над связанным, беспомощным противником, а теперь – смотрит в сторону и боится встретиться со мной взглядом, и на сердце становилось теплее.

– Не переживай, – сказал я, и в голосе моем не было злости. Только усталость. И, может быть, немного злорадства. – Я замолвлю за тебя словечко перед командованием. Оставлю, так сказать, отзыв. Обязательно.

Дождавшись, пока меня отстегнут от стула, я с трудом поднялся, размял руки, поморщившись от боли в обожженных запястьях, и, моментально потеряв интерес к офицеру, посмотрел на конвоиров.

– Ну че, парни, пойдемте? Где там поданный лимузин? Ждет же, наверное?

Один из конвоиров не удержался и фыркнул, а я, не бросив даже взгляда на офицера, направился к двери.

Этот раунд остался за мной, хотя и не без потерь. Вот только стоило ли того мое упрямство?

Поживем – увидим. Но что‑то подсказывало мне, что я поступил верно.