Текст книги "Осколки Протокола. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 79 страниц)

Суррогат реальности

                                                   

Глава 1

Память накатывала волнами, захлестывая с головой и не давая дышать. На бедный, перегруженный мозг обрушилась настоящая лавина из образов, сцен, событий, имен и лиц. Все они кружились перед глазами, вразнобой, как битые стекла в калейдоскопе, меняясь и складываясь в причудливые композиции, прежде чем занять свое место. Жаркие битвы и горячие объятия, уродливые мутанты и верные друзья, бездушные механоиды и люди в белых халатах – все кружилось вокруг меня в стремительном хороводе, пока пленка памяти не домоталась до конца. И только тогда все со щелчком встало на свои места.

Меня зовут Антей. Антон Зорин. Майор спецзназа, отряд «Антитеррор» – в прошло и офицер отдела специальный операций в корпорации «ГенТек» – позднее, после увольнения из армии. Телохранитель и правая рука исполнительного директора корпорации, Владимира Плесецкого. В памяти всплыло лицо босса – да, оказывается, я помнил, как он выглядит. После катастрофы – единственная надежда человечества на спасение от спятившего Эдема. Тот, кто должен положить конец аду, который ГенТек устроил на нашей бедной планете – просто потому что других кандидатов на эту роль не было. Именно для этого я вновь и вновь, раз за разом покидаю убежище… И иногда возвращаюсь – потому что цель слишком сложна, для того, чтобы одной хрупкой человеческой жизни хватило, чтобы достичь ее. Даже если этот человек – глубоко модифицированный синтет.

К счастью, жизней у меня в запасе достаточно…

Я потряс головой. Что за фигня? Откуда у меня эти воспоминания? Я – тот самый я, что подорвал себя взрывом гранаты в башне ГенТек, – ничего не знал об этом. Не помнил о службе в спецназе. Не знал, как выглядит Плесецкий. И уж точно мысли о собственной исключительности, о призвании спасти человечество, не могли прийти мне в голову даже в пьяном бреду. Что за хрень?

Я попытался вспомнить все предшествовавшие воскрешению события – и сделал это без труда. Но вместе с ними было что‑то еще. Что‑то, чего я пока не мог уловить… Ладно. Разберемся с этим позже. Главное – мне удалось. Я воскрес. Очнулся. И у меня сохранилась память. Это уже хорошо. Об остальном подумаю потом, когда смою с тела эту мерзкую слизь.

Сделав несколько шагов, я толкнул дверь и вышел из зала с капсулами.

Холодно. Сыро. Воняет химией и чем‑то медицинским – тем же самым, чем была наполнена капсула. Я еще чувствовал эту дрянь в носоглотке, на языке, липкую пленку на коже. Противно.

Коридор узкий, стены серые, бетонные, потолок низкий. Лампы дневного света освещают коридор ровным, мертвенно‑бледным светом. Слева – металлическая дверь с потертой табличкой «Санитарный блок». Справа – еще одна дверь, без опознавательных знаков.

Я толкнул левую.

За ней оказалась душевая. Маленькая, функциональная, без излишеств. Кафельный пол, металлические стены, лейка душа под потолком. Рядом зеркало, на полочке – душевые принадлежности. В углу – металлический шкафчик. Все стерильно чистое, будто из операционной.

Я вошел, закрыл за собой двери. Постоял секунду, глядя на свое отражение в зеркале.

Лицо знакомое. Мое. Я его уже видел, и не раз. Вот только шрамов сильно меньше, кожа гладко выбрита и стрижка аккуратнее. Чистая кожа, ни царапины, ни следа от ран. Волосы мокрые, прилипли ко лбу. Глаза – серые, усталые, но живые.

А еще я выглядел будто моложе. Не критично, но когда я смотрел в зеркало в последний раз, лицо было изрезано тяжелыми морщинами, визуально состарено лет на пять постоянной озабоченностью. Что, учитывая, через что мне довелось пройти, совсем неудивительно. Здесь же – все с чистого листа. Передо мной был Антон Зорин образца жизни до апокалипсиса. Повидавший многое, но еще не погрузившийся в глубины ада, бывалый, но спокойный и уверенный в себе мужик. Что ж. Такой Антей мне, пожалуй, нравится больше. Надеюсь, что таким он и останется в дальнейшем.

Я отвернулся от зеркала, встал под душ и открыл кран. Ледяная ударила по коже, я вздрогнул, но не выключил. Постоял под струей, потом прибавил горячей. Вода стала теплой, потом горячей, почти обжигающей. ще несколько раз сменив режимы, я настроил приятную по температуре струю, дотянулся до душевых принадлежностей и принялся мыться.

Я смывал с себя жидкость – густую, скользкую, липкую. Она стекала по телу мутными потоками, скапливалась у ног, уходила в слив. Я тер кожу жесткой мочалкой, пытаясь избавиться от этого ощущения – будто на мне пленка, которая не смывается до конца.

Наслаждаясь тугими струями воды, я принялся думать.

Итак, я помнил. Все.

От подвала, в котором очнулся до гранаты, которая прервала мою жизнь в том теле – каждую деталь, каждый бой, каждый разговор. Архив сработал, как и обещала голограмма.

Но было кое‑что еще. Я знал больше, чем должен был.

Я помнил структуру бункера. Коридоры, повороты, где что находится. Помнил лицо Плесецкого – как базовое знание, вшитое в голову. Помнил, что бункер находится в лесу, на Сенежском озере.

Этого не должно быть в архиве. Архив – это от подвала до смерти. А ЭТО – откуда?

– Симба, – позвал я мысленно. – Ты здесь?

– Здесь, шеф, – тут же откликнулся знакомый голос ассистента, ровный, спокойный, с легкими металлическими нотками. – Системы функционируют. Рад снова слышать вас в здравии.

Я перевел дыхание. Подсознательно я опасался, что «новый» Симба окажется тем же электронным болванчиком, что выводил меня из себя после того, как я очнулся в подвале, своей занудностью. Но нет. Видимо, архив содержал еще и прошивку Симбы – или что там у него…

– Я тоже рад, – буркнул я. – Симба, мне нужен анализ. Полное сканирование памяти. Я помню все, это понятно, архив сработал. Но я помню и другое. Бункер. Плесецкого. Базовые вещи, которых в архиве быть не должно. Откуда это? – Понял запрос. Выполняю глубокое сканирование, – ответил Симба.

Пауза. Я стоял под струями воды, чувствуя легкое покалывание в затылке – ассистент запускал сканирование нейроматрицы.

Секунда. Две. Пять.

В интерфейсе перед глазами начали всплывать строки данных:

[АНАЛИЗ ПАМЯТИ]

Сканирование нейроматрицы…

Обнаружено два архива данных.

Архив 1: защищенное хранилище. Источник: внешний инфодамп. Период: от момента пробуждения в подвале до событий в башне ГенТек.

Архив 2: автоматический перенос при гибели носителя. Период: от момента пробуждения в подвале до момента детонации гранаты. Включает базовую информацию о структуре бункера, ключевых персоналиях, текущем местоположении.

Сравнение архивов…

Совпадение: 91 %.

Второй архив полнее – включает финальные события и базовые данные для функционирования.

Оба архива успешно интегрированы в текущую нейроматрицу.

Я замер, глядя на данные.

– Два архива? – переспросил я. – Симба, стоп. Голограмма говорила про ОДИН архив. Тот, что создается кодовой фразой. Откуда второй?

– Неизвестно, шеф. Возможно, механизм работает иначе, чем понимала голограмма. Или технология эволюционировала.

Я нахмурился, стоя под остатками воды.

Два архива. Один – тот, что создал двойник кодовой фразой в башне. Второй – автоматический, созданный при смерти.

Двойник об этом не говорил. Вообще. Только про один архив, про кодовую фразу, про то, что память сохранится.

Значит, либо двойник чего‑то недопонял в механизме, либо Плесецкий что‑то изменил в технологии с тех пор. Либо…

Либо автоматический архив работает всегда, а защищенный – это дополнительная страховка.

В целом, было бы крайне нелогично воскрешать меня каждый раз таким, какой я очнулся в подвале – не помнящим, кто он такой и не понимающим, что вообще вокруг происходит. Это моментально снижает эффективность в разы. Значит, что? Значит, двойник ошибался, и вся эта история со вторым архивом была напрасной? Или он думал, что дело обстоит именно так, потому что сам в прошлый раз вернулся… Скажем так, нештатным образом?

Пауза. В общем, снова непонятное. Ладно, будем разбираться по ходу. Но вот есть нюансы, которыми нужно заняться прямо сейчас.

– Симба, – сказал я тихо, хотя шум воды все равно заглушал голос. – Важный вопрос. Можешь ты закрыть от внешнего вмешательства эпизод с голограммой? Чтобы Плесецкий не узнал, что там было, если вдруг решит сканировать мою память?

Пауза. Долгая.

– Технически… возможно, – медленно ответил Симба. – Процесс длительный. Потребуется создать дополнительные уровни шифрования, замаскировать доступ к защищенному архиву, возможно, заменить часть данных ложными или белым шумом. Сложно. Но я постараюсь.

– Сколько времени?

– Несколько часов. Может, больше. Зависит от того, насколько глубокий уровень сканирования применяет Плесецкий.

Я выдохнул.

– Делай. Приоритетная задача. И еще – убери все подозрительное. Например, информацию о том, что ты способен обходить запрет на использование имплантов.

– Шеф, я…

– Ты же все еще способен? – перебил я.

– Хотите проверить? – голос Симбы звучал… Хвастливо?

Я сжал кулак, мысленно дал команду активировать клинки.

Щелчок. Тихий, почти неслышный под шумом воды.

Из‑под кожи на запястье выдвинулся клинок – тонкий, острый, сантиметров двадцать в длину, из композитного материала, похожего на керамику, но прочнее стали. Блеснул влажным блеском под светом ламп.

Я повернул руку, посмотрел на лезвие. Знакомое ощущение. Вес, баланс, готовность убивать. Хорошо. Убрал клинок обратно. еще один щелчок, лезвие скользнуло под кожу, исчезло без следа.

– Хочешь сказать, что сейчас импланты заблокированы?

Вместо ответы в интерфейсе возникли новые строки:

[ДИАГНОСТИКА СИСТЕМЫ]

Колония наноботов: 100 %. Функционируют в штатном режиме.

Нейроген: 100 %. Резервуар заполнен. Готов к активации.

Базовые системы: нейрочип, интерфейс – функционируют без сбоев.

Инфразвуковый генератор: отсутствует.

Лазерный эмиттер: отсутствует.

Генератор электромагнитного импульса: отсутствует.

Встроенные клинки: программная блокировка обойдена. ФУНКЦИОНИРУЮТ.

Дерьмо. Получается, я совсем новорожденный… М‑да. Ну, хотя бы клинки и нейроген есть, и то хлеб. Но вообще, конечно, печально. Я уже привык к встроенному оружию, и сейчас чувствовал себя голым. Хотя я и есть голый…

Я усмехнулся.

Выйдя из‑под душа, я взял с полки полотенце – чистое, белое, аккуратно сложенное, – и начал вытираться. Движения быстрые, механические.

– Симба, сколько времени уйдет на маскировку данных?

– Несколько часов минимум, шеф. Работаю в фоновом режиме. Постараюсь закончить до того, как Плесецкий попытается провести глубокое сканирование.

– Хорошо.

– Шеф, – добавил Симба. – Еще один момент. Базовый информационный пакет, который добавлен при воскрешении… Он минималистичен. Ровно столько, сколько нужно для функционирования – ни крупицей больше. Будто Плесецкий отмеряет каждый бит информации с аптекарской точностью.

Я задумался, продолжая вытираться.

– Контроль?

– Абсолютный, – подтвердил Симба. – Вы получаете ровно то, что он решил дать. Ни больше, ни меньше.

Я кивнул. Логично. То есть, тут мой двойник прав – информацию все‑таки чистят. Интересно…

Я закончил вытираться, повесил полотенце на крючок. Подошел к металлическому шкафчику в углу, открыл его.

Внутри – простой рабочий комбинезон серого цвета, потертый, но чистый. Ботинки на толстой подошве. Больше ничего. Никакого оружия, никакой брони, никаких личных вещей.

Как заключенному.

Я достал комбинезон, начал одеваться. Ткань грубая, но прочная. Застегнул молнию до горла, надел ботинки, зашнуровал. Выпрямился, посмотрел на себя в зеркало над раковиной.

Обычный рабочий. Ничего примечательного.

Если не считать того, что под кожей – синтетический организм, нафаршированный наноботами, с обойденной блокировкой клинков и двумя слоями памяти, один из которых скрыт от создателя.

Я развернулся к двери, ведущей из душевой в коридор. Глубокий вдох.

Время встретиться с Плесецким.

Я толкнул дверь и вышел.

* * *

За дверью оказался коридор. Узкий, серый, знакомый благодаря базовой памяти. Я пошел вперед – налево, потом направо, прямо к главному залу. Нужное направление всплывало в памяти само по себе, как загруженная карта.

Дошел до массивной металлической двери в конце. Остановился, на миг задержал ладонь на холодной ручке, затем выдохнул и толкнул дверь.

Еще один коридор. Совсем другой, не похожий на те узкие серые проходы, по которым я шел раньше. Широкий, высокие потолки, яркий белый свет, стены отделаны панелями из какого‑то композитного материала, гладкого и холодного на вид. Чистота почти хирургическая.

Меня здесь уже ждали.

Владимир Плесецкий. Создатель Эдема. Один из основателей ГенТек. Гений. Чудовище. Человек, который развязал апокалипсис и теперь пытается вернуть контроль над ним.

Он сидел в моторизованном инвалидном кресле – массивном, с множеством датчиков и панелей управления на подлокотниках. Парализован ниже пояса, но в его позе, в том, как он держал голову, чувствовалась воля. Жесткая, несгибаемая.

Мужчина лет шестидесяти пяти, может, семидесяти. Лысеющий – волосы остались только по бокам головы, седые, коротко стриженные. Лоб массивный, высокий, изборожденный глубокими морщинами. Седая борода, густая, аккуратно подстриженная, закрывает нижнюю часть лица.

Глаза – темные, глубоко посаженные, под тяжелыми бровями. Живые, острые, полные интеллекта и… чего‑то еще. Ненависти? Презрения? Безумия? Трудно сказать. Взгляд тяжелый, пронзительный, оценивающий.

Черты лица жесткие, волевые. Скулы выступают, челюсть массивная. Кожа бледная, нездоровая.

Плесецкий был одет в темный костюм с галстуком, поверх – белый лабораторный халат, безупречно чистый. Выглядит как профессор, ученый, человек науки. Но в этом облике было что‑то зловещее. Власть. Жестокость. И что‑то ещё – фанатизм, что ли.

Рядом с креслом стояла женщина. Я перевел взгляд на нее и невольно задержался.

Красивая. Нет, не просто красивая – идеальная, как с обложки журнала или рекламного ролика. Высокая, стройная, пропорции безукоризненные. Большая грудь, длинные ноги, округлые бедра и тонкая талия. Длинные темные волосы, собранные в строгий хвост. Лицо – точеные черты, высокие скулы, полные губы, холодные серые глаза без единой эмоции. Кожа гладкая, будто фарфоровая.

Одета в обтягивающий белый комбинезон, подчеркивающий каждую линию тела. Вот только девушка не выглядела, как кукла, услада для взгляда, и, возможно, старческого тела. Нет. Было в ней что‑то, заставившее меня приглядеться к девушке внимательнее. Впрочем, в тот же момент память услужливо подсказала, что именно здесь не так. Аврора – безмолвный ассистент, спутник и телохранитель хозяина в мое отсутствие – идеальная боевая машина, упакованная в обертку из плоти и красоты. Барышня напичкана боевыми импланатми по самое «не балуйся», и случись мне с ней схлестнуться в прямом бою, даже не знаю, на кого я бы посоветовал ставить. Даже с учетом того, что при этом у меня был бы полный набор боевых имплантов. Потому что – всего лишь человек, хоть и весьма глубоко улучшенный. Аврора же человеком не была. Она была создана только для одной цели – и этой цели соответствовала на все сто процентов.

Она мазнула про мне безразличным взглядом и отвела глаза. Угрозы не представляю.

Я медленно вошел в коридор, закрыл за собой дверь. Шаги звучали гулко на металлическом полу. Я шел, держа руки по швам, стараясь выглядеть спокойно, но внутри все напряглось. Сделал несколько шагов, остановился метрах в трех от Плесецкого. Достаточно близко, чтобы говорить. Достаточно далеко, чтобы не выглядеть агрессивно.

Не стоит нервировать Аврору.

Плесецкий смотрел на меня молча. Долго. Изучающе. Взгляд скользил по лицу, по телу, по рукам, снова возвращался к глазам.

Он смотрел на меня не как на человека. Скорее, как на… Вещь?

Взгляд оценивающий, холодный, почти… жадный? Будто ученый, разглядывающий успешную разработку, которую можно использовать дальше.

Я не отводил взгляд. Ждал.

Наконец Плесецкий медленно улыбнулся.

Не тепло. Не дружелюбно. Улыбка была холодной, оценивающей, с оттенком удовлетворения – как у ученого, который видит успешный результат эксперимента.

– Что ж, – произнес он. Голос спокойный, уверенный, с легкой хрипотцой. – Добро пожаловать домой, сынок.

Слово «сынок» прозвучало неожиданно. Я вздрогнул и Плесецкий это заметил. Улыбка чуть расширилась.

Это его «сынок» звучало фальшиво. Не тепло, не по‑отцовски. Будто его произнес актер, играющий роль, которую выучил, но никогда не понимал. Или как кто‑то, кто слышал, что так говорят, но не чувствовал, зачем.

– Я вижу, – продолжал он, не отрывая взгляда, – в этот раз тебе удалось возродиться с накопленным опытом. Это хорошо.

Он смотрел на меня еще несколько секунд, потом медленно повернулся в кресле, тихо загудевшем моторами. Девушка шагнула к нему, взялась за ручки сзади, и повезла его дальше по коридору – к двери в противоположном конце.

Плесецкий обернулся через плечо, посмотрел на меня.

– Что ж, – сказал он, и в голосе появились жесткие нотки. – Пойдем. Доложишь, как прошла операция…

Пауза.

– … и что, снова пошло не так.

Дверь в конце коридора открылась автоматически, Плесецкий въехал внутрь, девушка последовала за ним.

Я стоял посреди коридора, глядя им вслед, и чувствовал, как холод растекается по спине.

Сейчас впервые с момента воскрешения мне показалось, что там, в башне «ГенТек» я сделал неправильный выбор. Что, спасаясь от кровожданого хищника, прыгнул в клетку к еще более страшному чудовищу.

Но жалеть было поздно. Так что оставалось только призвать все силы, знания и удачу, чтобы выйти из этой клетки живым.

Что‑то подсказывало мне, что это будет непросто.

Глава 2

Я шел за Плесецким по коридорам бункера. Аврора катила его кресло, колеса тихо шуршали по гладкому полу. Я шел в паре метров позади, и изо всех сил старался выглядеть спокойно.

Коридор был длинным, уходил вглубь бункера. Стены белые, панели композитные, освещение яркое, равномерное – без теней, без темных углов. Через каждые десять метров – двери с электронными замками и табличками: «Лаборатория 3», «Серверная 1», «Медблок 2». Все стерильно чистое, функциональное, как в больнице или на космической станции.

Базовая память подсказывала планировку, но я все равно смотрел по сторонам, запоминая детали. Выходы, повороты, двери. На всякий случай.

Мы прошли мимо первой двери слева – «Жилой сектор C». Она открылась автоматически, и оттуда вышел человек.

Нет, не человек. Клон, – подсказала память.

Мужчина лет тридцати, среднего роста, спортивного телосложения, в таком же сером комбинезоне, как у меня. Лицо ничем не примечательное – обычные черты, короткая стрижка, чисто выбритое. Но главное – глаза. Пустые. Совершенно пустые, без единой эмоции, без интереса, без мысли.

Он посмотрел на нас – точнее, сквозь нас, – и прошел мимо, направляясь куда‑то дальше по коридору.

Я проводил его взглядом.

Он двигался правильно, дышал, моргал. Но внутри – пустота. Не спящий человек. Не больной. Просто оболочка, в которой никогда не было души.

Живой робот. Биологическая машина. Тело функционирует, но внутри – никого.

Плесецкий не обратил на клона никакого внимания, даже не повернул головы. Для него это привычная картина. Как предмет мебели.

Еще один поворот, еще один длинный коридор. Справа – большое панорамное окно, за которым виднелась лаборатория. Ряды столов с оборудованием, мониторы, какие‑то приборы, колбы, стеллажи с образцами. И там, между столов, двигалась фигура.

Я замедлил шаг, невольно глядя в окно.

Киборг.

Такой же, как те, что я убивал в подвале при первом пробуждении.

Только без маскировочного слоя.

Металлический эндоскелет в полный человеческий рост – почти два метра. Хромированная сталь, сервоприводы на сочленениях, провода и гидравлические шланги вдоль конечностей. Грудная клетка – каркас из ребер, внутри которого видны блоки питания и процессоры. Голова – череп без лица, камеры вместо глаз, оптика вращается и фокусируется с тихим жужжанием. Челюсть механическая, зубы выглядят как человеческие, и от этого становится вдвойне жутко.

Руки длинные, пальцы тонкие, механические – для манипуляций с предметами и оружием. Ноги – та же конструкция, сочленения видны отчетливо, при каждом шаге слышен тихий механический скрежет.

Жутко.

Он стоял у одного из столов, держал в руках колбу, аккуратно переставлял ее на другой стол. Движения медленные, осторожные, точные.

Вспышка.

Подвал. Темнота. Я лежу на полу и пытаюсь оттолкнуть от себя руку с клинком. Тяжело. Активация нейрогена. Я хватая руку, проворачиваю, вырываю из плечевого сустава… Синтетическая плоть рвется, обнажая металл. Выворачиваю руку под немыслимым углом, вгоняя шип в глазницу киборга…

Я моргнул, прогоняя воспоминание.

Рука непроизвольно сжалась в кулак, мышцы напряглись. Инстинкт кричал: угроза, убить, защищаться.

Но механоид в лаборатории продолжал спокойно переставлять колбы, не обращая на нас внимания. Камеры‑глаза вращались, сканировали содержимое колб, записывали данные.

– Флэшбеки? – раздался голос Плесецкого.

Я дернулся, перевел взгляд на него. Плесецкий обернулся в кресле, смотрел на меня с легкой усмешкой.

– Понимаю, – продолжал он спокойно. – Меня самого передергивает, когда вижу этих тварей.

И это тоже звучало фальшиво.

Он проследил за моим взглядом, посмотрел на механоида через окно. На секунду в его глазах мелькнуло выражение, которое я не смог прочитать. Не страх. Не отвращение. Почти… уважение? Восхищение эффективностью?

Потом выражение исчезло, и он снова повернулся ко мне.

– Но они безопасны. Эдем не может получить доступ к системам бункера. Все изолировано. Физическое отключение от внешних каналов, многоуровневая защита. – Он постучал пальцем по подлокотнику кресла. – Эти механоиды – безопасны.

Я кивнул.

– Понятно.

– Но инстинкты никуда не денешь, верно? – усмехнулся Плесецкий. – Ты их убивал. Много раз. Тело помнит, даже если голова не всегда успевает.

Он развернулся обратно, девушка повезла кресло дальше.

Я постоял еще секунду, глядя на механоида – голый металлический скелет, работающий с хрупкими колбами с удивительной аккуратностью, – потом пошел следом.

* * *

Мы встретили еще двоих клонов – оба в серых комбинезонах, оба с пустыми глазами, оба прошли мимо, даже не взглянув. Один нес ящик с инструментами, второй толкал перед собой тележку с какими‑то контейнерами. Работали молча, механически, как запрограммированные.

Потом, на следующем повороте, я увидел еще одного механоида.

Рипер.

Я узнал его сразу – низкий, приземистый, на четырех конечностях вместо ног. Металлический каркас открыт полностью, без какой‑либо обшивки. Корпус широкий, вместо рук – манипуляторы с инструментами: сварочный аппарат, дрель, циркулярная пила, клещи. На спине – ящик с запчастями и материалами.

Голова маленькая, узкая, больше похожая на сенсорный блок – камеры, датчики, антенны. Никакой попытки сделать его похожим на живое существо.

Ремонтный юнит. Чистая функция, без прикрас.

Он ползал вдоль стены, чинил что‑то в распределительной панели – провода торчали наружу, искрили. Рипер работал быстро, точно, манипуляторы двигались с хирургической точностью. Сварочный аппарат вспыхивал яркими искрами, клещи зажимали контакты, пила срезала поврежденные участки.

Я снова замедлил шаг, наблюдая.

Плесецкий заметил.

– Это Р‑47, – сказал он без особого интереса. – Один из лучших ремонтных юнитов. Очень удачная модель. Иногда даже здесь что‑то ломается. Не самому же туда лезть, – Плесецкий рассмеялся, так, будто представить себе профессора, самостоятельно ремонтирующего оборудование, было полнейшим абсурдом, что автоматически делало шутку нереально смешной.

Рипер закончил работу, закрыл панель манипулятором, развернулся и пополз дальше по коридору – мимо нас, даже не притормозив. Датчики на корпусе мигали зеленым – все в порядке, никакой угрозы. Механические лапы цокали по полу с мерным ритмом.

Но я все равно не расслабился, пока он не скрылся за поворотом.

– Сколько их здесь? – спросил я.

– Механоидов? – Плесецкий пожал плечами. – Несколько десятков. Охрана, техобслуживание и даже научный персонал, – Плесецкий снова засмеялся. – Очень удобно.

– А если Эдем все‑таки получит доступ к системе?

Плесецкий обернулся, посмотрел на меня с усмешкой.

– Тогда я их просто отключу. У каждого в корпусе стоит аварийный выключатель, управляемый отсюда. – Он снова постучал по подлокотнику кресла, где был встроен планшет. – Одна команда – и они все встанут колом. Не беспокойся, Антей. Я не настолько глуп, чтобы держать под боком бомбы замедленного действия без страховки.

Я кивнул.

Логично. Плесецкий всегда был параноиком. Это, видимо, помогло ему выжить.

Мы продолжили путь.

* * *

В конце коридора оказался лифт – и я предугадал это еще до того момента, как двустворчатые двери разъезались в стороны. Аврора закатила каталку с Плесецким внутрь, развернула ее, замерла в ожидании. Я вошел в кабину, и лифт тут же поехал вверх. Поднимался он довольно долго – что было довольно странно, однако я понял, что без необходимости скоростной режим просто не включался, чтобы не беспокоить Плесецкого. Ну, логично, в целом. Куда спешить?

…когда у тебя в распоряжении – вечность, – мелькнула в голове неожиданная мысль. Это откуда еще?

Впрочем, сосредоточиться на этой мысли я не успел. Лифт остановился и двери с мягким звоном разъехались. Аврора выкатила коляску с Плесецким, я последовал за ними.

Обстановка здесь разительно отличалась от того, что я видел внизу. В какой‑то момент мне показалось, что я попал в загородный особняк английского аристократа. Темный дуб, черный бархат, темно‑красные, дорогие даже на вид, обои… Да, господин Плесецкий привык ни в чем себе не отказывать. Когда ботинок утонул в толстом ковре, брошенном на пол, мне инстинктивно захотелось разуться. Но ни Аврора, ни Плесецкий не обратили на это никакого внимания, направились дальше.

Я шел по коридору, глазел по сторонам и чувствовал, как постепенно офигеваю от сюрреализма обстановки. Там, внизу – голая функциональность, стекло, бетон и пластик. А здесь мы шли по коридору, пол которого был застелен ковровой дорожкой, стены отделанные темным деревом, а из невидимых динамиков лилась расслабляющая музыка. Если наложить на все это картину тотального апокалипсиса вокруг, получится совсем отборная шизофрения…

Аврора остановила коляску у больших дубовых дверей, толкнула створки. Плесецкий тронул джойстик, и коляска самостоятельно заехала внутрь. Он мог бы передвигаться по всему бункеру самостоятельно, его каталка это вполне позволяла, но предпочитал, чтоб его возили. Вероятно, так он отчетливее чувствовал свою значимость.

За дверью оказалась большая комната, отделанная в том же стиле. Что‑то вроде комнаты отдыха. Или… Нет! Мой взгляд скользнул по стене, которую целиком занимал огромный, от пола до потолка, шкаф, уставленный книгами, и кивнул. Библиотека. Вся информация, имеющаяся в этих книгах, могла бы разместиться на крошечном, с ноготь, микрочипе, но Плесецкий оставил эту макулатуру. Тоже некий элемент статуса, только перед кем он собирался его демонстрировать?

Я продолжал оглядываться. Тяжелая, старинная мебель, глубокие кресла, искусственный камин, встроенный в стену… Огонь голографический, пламя мерцает и танцует реалистично, но тепла от него нет. Только свет – теплый, оранжевый, создающий иллюзию домашнего очага.

Перед камином – два массивных кожаных кресла, между ними низкий столик из темного дерева. Несколько картин на стенах – классика, пейзажи, ничего современного. В углу – бар с бутылками дорогого алкоголя. А левая стена представляла собой огромное, панорамное окно, из которого открывался прекрасный вид на девственную природу Сенежского озера…

Но детали выдавали правду. Панели на стенах – композитные, прочные, пуленепробиваемые. Потолок – бетон, закрытый декоративными панелями. В углах – датчики, камеры наблюдения, едва заметные, но я их увидел. На полу, под мягким ковром, чувствовался металл, а панорамное окно с тяжелыми бархатными шторами – не более, чем экран, на который транслируется картинка с внешних камер… Или вовсе из архива.

Бункер, замаскированный под гостиную богача.

Девушка подкатила кресло Плесецкого к одному из кресел у камина, отошла в сторону, встала у стены – молча, неподвижно, как статуя.

Слишком неподвижно. Даже дыхание едва заметное, механическое по ритму. Живая ли она? Или это еще один механоид, только с маскировочным слоем? Я не мог понять. Что‑то в ее совершенстве было… неправильным.

Плесецкий жестом указал мне на второе кресло.

– Садись, Антей. В ногах правды нет. Новое тело всегда требует времени на адаптацию.

Я подошел, опустился в кресло. Мягкое, удобное, кожа приятно прохладная под руками. Идеально, будто под меня сделано.

– Голодный? – спросил Плесецкий, наблюдая за мной.

Я задумался. Был ли я голоден? Не особо. Полагаю, что жидкость, в которую я был погружен все это время, имела и питательный эффект. Но что‑то съесть не помешало бы.

– Немного, – ответил я.

– Тяжелой пищи тебе пока нельзя, – сказал Плесецкий, уже нажимая что‑то на планшете, встроенном в подлокотник кресла. – Организм еще не включился до конца, метаболизм настраивается. Но что‑то простое можно. – Он ткнул еще раз в экран. – Скоро будет.

Пауза. Плесецкий откинулся в кресле, сложил руки на подлокотниках, посмотрел на меня внимательно.

– А пока рассказывай, – сказал он. – Что тебе удалось сделать, и что на этот раз пошло не так.

Я выдержал взгляд.

– Что именно рассказывать?

– Все, – ответил Плесецкий просто. – От начала до конца. Важна каждая деталь. Ты же знаешь, помимо спасения человечества у нас все еще длится эксперимент.

Я кивнул, собираясь с мыслями.

Врать придется осторожно. Держать маску. Не выдать лишнего.

– С самого начала, значит…

* * *

Я говорил долго.

Рассказал, как очнулся в подвале, как дрался с киборгами, и как Симба диагностировал заражение вирусом. Как открывал для себя заново мир вокруг. Как отправился к станции Эдема, чтобы излечиться – и о том, через что мне пришлось пройти на этом пути. Умолчал разве что о Егере – во‑первых, я сам до конца не понимал, был ли он на самом деле, или это лишь реалистичные галлюцинации под воздействием зоны Искажения. О том, как Эдем попытался взять меня под свой контроль – и о том, чем это закончилось. О том, как потом пошел к людям, пытаясь найти правду, как, спасая заложников с мясной станции, уничтожил мясную станцию, заразив ее вирусом. Ну и дальше. Пропустив детали о Кроне, сказав лишь, что общался с бывшим сотрудником ГенТек, примкнувшим к повстанцам и увидившим следы мнемоблока во время тестирования систем, не рассказав о голограмме, разумеется, и, почему‑то не сказав о том, что узнал в командире группы захвата ГенТек своего сослуживца и друга Костю Рокотова… Бывшего сослуживца и бывшего друга, пожалуй.