Текст книги "Осколки Протокола. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 79 страниц)

Плесецкий слушал внимательно, не перебивая. Кивал иногда, когда я упоминал какие‑то важные детали. Взгляд острый, изучающий, оценивающий каждое слово.

В какой‑то момент в зал вошел клон – молодой парень в белой форме, Принес поднос с двумя тарелками. Поставил его на столик между нами, кивнул Плесецкому безучастно и вышел так же беззвучно, как вошел.

Я глянул на еду.

Картофельное пюре, нежное, воздушное, с кусочком масла сверху. Гуляш – мясо в густом коричневом соусе, пахнет специями и чем‑то копченым. Все выглядело аппетитно, как из ресторана.

Вот только это была пища из синтезатора. Обман. Иллюзия. Суррогат. Впрочем, учитывая, что у нас вся реальность стала своим жалким подобием, некачественной подделкой, чего удивляться подобному. Главное – питательно. И, вероятно, вкусно.

– Поешь, – сказал Плесецкий. – А я пока подумаю.

Я взял ложку, зачерпнул пюре. Положил в рот. Вкус… странный. Не плохой, но будто ненастоящий. Слишком идеальный. Температура точная, консистенция правильная, но чего‑то не хватало. Души, что ли. Как и во всем здесь… Включая Плесецкого.

Впрочем, это я кажется себе уже чего‑то напридумывал.

Плесецкий молчал, задумавшись. Смотрел в огонь голографического камина, пальцы постукивали по подлокотнику.

Он смотрел на пламя долго, задумчиво. Будто видел что‑то другое. Что‑то реальное. Что‑то, чего я не мог разглядеть.

Долгая пауза.

Я ждал.

Наконец Плесецкий повернул голову, посмотрел на меня.

– Значит, ты потерял память, – медленно произнес он, – но все равно сумел вернуться. Выполнил задание. – Пауза. – А как ты понял, что очнешься здесь? Что сознание перенесется в новое тело?

Я пожал плечами.

– Никак не понял, – ответил я честно. – Я просто на собирался попадать в руки ГенТек. Там, на мясной станции, я уже говорил, я видел собственного двойника. Насколько я понял, это одна из моих… Гм… Не очень успешных итераций, как раз таки попавших в руки корпоратам. Мне не хотелось бы стать таким, как он.

Плесецкий медленно кивнул.

– Разумно, – пробормотал он, и в голосе промелькнуло удовлетворение. – Очень разумно. Да. Лучше умереть, чем попасть в их руки.

Он снова замолчал, задумался. Смотрел в огонь, что‑то прикидывал в уме.

– После того, как системы заразились вирусом, – медленно произнес он, не отрывая взгляда от пламени, – сработал защитный механизм. Протокол самоуничтожения. Чтобы информация с чипа никак не попала в ГенТек. Однако твой ассистент каким‑то образом сумел остановить распад личности. Память пропала, но сам ты, как личность – нет. Очень интересно. – Он повернулся ко мне. – Я бы посмотрел логи немного позже, если позволишь. Мне нужно понять, как именно сработала защита, чтобы улучшить протокол для будущих ситуаций.

«Если позволишь.»

Фигура речи. Он не просит разрешения. Он информирует о своих намерениях.

Он провел пальцами по планшету, почти ласково. Будто гладил любимую игрушку. Или собственность. Не «могу я посмотреть». А «я посмотрю». Как хозяин, проверяющий свое имущество на предмет дефектов.

– Да, конечно, – ответил я, стараясь говорить спокойно.

Но внутри все сжалось.

Логи. Он хочет посмотреть логи. А там и до сканирования памяти недалеко. Я более чем уверен, что, если я попаду к нему под сканер, он не остановится, пока не выпотрошит меня полностью. Пока не получит всю информацию, до последнего байта. Что будет дальше – гадать не приходилось. Смерть. Стирание личности. Новое воскрешение в баке клонирования – с теми установками, что нужны Плесецкому. Новый цикл.

И неизвестно, возникнут ли неудобные вопросы у того, нового Антея, который придет на смену мне.

И захочет ли он искать ответы…

«Симба,» – мысленно позвал я. – «Как там с маскировкой данных?»

«Работаю, шеф,» – ответил ассистент. – «Завершено на сорок процентов. Прогноз по времени окончания пока дать не могу».

Дерьмо.

Плесецкий уже тянулся к планшету на подлокотнике.

– Профессор, – сказал я быстро. – Когда я смогу вернуться к выполнению задачи? И каков наша новая цель?

Плесецкий посмотрел на меня, усмехнулся.

– Тебе не терпится поквитаться с «ГенТеком»? – усмехнулся он.

– О, вы даже не представляете, насколько! – с чувством ответил я, и на этот раз даже ни разу не сфальшивил.

– Понимаю, – Плесецкий странно захихикал. – И полностью разделяю твои эмоции.

Он убрал руку от планшета, откинулся в кресле.

Я незаметно выдохнул.

Время выиграно. Немного.

– Итак, – начал Плесецкий, сложив руки на груди. – Вирус, которым ты заразил ретранслятор, работает. Но не так, как я рассчитывал. Мне так и не удалось разобраться с ним до конца. Зараженные системы атакуют все вокруг – не только юнитов Эдема, но и дружественные нам механизмы, мутантов, людей… И, если на мутантов плевать, то все остальное… Вирус считает врагом все, что не заражено им самим. И вся деятельность зараженных систем направленно на производство им подобных. Тотальное уничтожение. Пока не останется ничего, кроме зараженных машин. Если мы продолжим в том же духе – мы получим тот же спятивший Эдем. Но если наша нейросеть просто вышла из контроля и делает то, что считает нужным, то этот – просто кровожадный психопат. Хаос. Неконтролируемый. – Он поморщился. – Плюс ГенТек, кажется, научился бороться с вирусом. Топорно, грубо – отключают целые узлы, изолируют зараженные сектора, перезагружают системы на старые резервные копии. Но это работает. Они адаптируются.

Я кивнул, слушая.

– Мы могли бы продолжать уничтожать станции одну за одной, – продолжал Плесецкий, – но толку мало. Нам нужна инфраструктура ГенТек. Целая, функционирующая. Воссоздать все с нуля – задача на десятилетия, если не больше. Нам это не нужно. – Он наклонился вперед, взгляд стал жестче. – Нам нужен контроль. Полный контроль над системами ГенТек. Над Эдемом.

Когда он говорил про Эдем, в голосе появились странные нотки. Не злость. Не страх. Что‑то вроде… жажды? Он говорил о системе так, как другие говорят о недостижимой мечте. Или о цели, которая стоит любых жертв.

Он замолчал, переводя дух.

– И что для этого нужно? – спросил я.

– Центральное ядро, – ответил Плесецкий. – Штаб‑квартира ГенТек. Бункер под Сколково. Там находится главный сервер, управляющий всей сетью. Оттуда контролируются все станции, все ретрансляторы, весь Эдем. – Он выдержал паузу. – Твоя задача – проникнуть туда и заразить центральное ядро вирусом. Но не тем, что был в прошлый раз. Новым. Он не уничтожит систему. Он даст мне доступ. Прямой. Полный. Я смогу управлять Эдемом через центральное ядро. Перезагрузить. Восстановить контроль.

Я смотрел на него, переваривая информацию.

– Проникнуть в штаб‑квартиру ГенТек, – медленно повторил я. – В бункер. Под землей. Наверняка охраняемый механоидами, турелями, системами безопасности.

– Да, – кивнул Плесецкий. – Именно.

– И как я это сделаю?

Плесецкий усмехнулся.

– Не знаю, – ответил он просто. – Это твоя задача – придумать. Ты офицер отдела спецопераций. Мой лучший оперативник. Если кто и справится с этим заданием, то это ты. – Он развел руками. – Я дам тебе оборудование, оружие, импланты, все, что нужно. Ты же понимаешь задачу?

Я молчал секунду, потом кивнул.

– Задача в целом понятна, – сказал я. – Но, может, вы напомните мне, профессор… – Я поднял глаза на Плесецкого. – Зачем нам все это?

Плесецкий удивленно вскинул брови.

– Зачем?

– Да. Зачем восстанавливать контроль над Эдемом? Зачем нам инфраструктура ГенТек? Какая конечная цель?

Плесецкий смотрел на меня несколько секунд, потом медленно рассмеялся. Негромко, без веселья, скорее с горечью.

– Я совсем забыл, – сказал он, качая головой. – Ты же потерял память и не помнишь прошлых брифингов. Конечно.

Он откинулся в кресле, задумался.

– Что ж, – произнес он после паузы. – Придется провести дополнительный брифинг. Полный. С самого начала. Чтобы ты понимал не только что делать, но и зачем.

Он посмотрел на мою пустую тарелку, потом снова на меня. Улыбнулся. Неприятная улыбка – слишком широкая, не доходящая до глаз.

– Доел? Хорошо. Давай переместимся в другое помещение. Там я тебе все расскажу. Всю историю. От начала до конца. – Пауза. – Ты поймешь, Антей. Ты единственный, кто может понять.

Почему‑то от этих слов стало холодно.

Он повернулся к девушке у стены, кивнул.

– Аврора, мы направляемся в конференц‑зал.

Девушка молча подошла, взялась за ручки кресла, повезла Плесецкого к выходу.

Я поднялся из кресла, пошел следом. Ощущение, что я попал в клетку с хищником, только усилилось. Вот только к нему добавилось кое‑что еще. Понимание. Осознание того, что хищник, плюсом ко всему, оказался спятившим психопатом. Час от часу не легче.

Нет, нужно искать отсюда выход. Экстренно, срочно.

Потому что там, за стенами, в уничтоженном спятившей нейросетью мире, я чувствовал себя гораздо безопаснее, чем в замаскированном и защищенном бункере Плесецкого.

И чем быстрее я туда вернусь – тем для меня будет лучше.

Глава 3

Аврора вывезла кресло с Плесецким обратно в коридор. Я вышел следом, и, как только дверь за нами закрылась, мысленно позвал:

– Симба.

– Слушаю, шеф.

– Взламывай все, до чего дотянешься. Все, к чему есть возможность подключиться. Системы безопасности, видеонаблюдение, серверы… Достань планы, схемы коммуникаций, карты – все, что угодно. Мне нужна полная картина этого места.

– Понял. Приступаю.

Пауза. Я шел по коридору, слушая тихое шуршание колес кресла впереди. Аврора двигалась плавно, бесшумно, как призрак. Плесецкий сидел неподвижно, руки на подлокотниках, взгляд устремлен вперед.

– Шеф, – отозвался Симба через несколько секунд. – Сеть защищена. Очень неплохо защищена. Многоуровневое шифрование, сегментация, воздушные зазоры между критическими узлами. Но есть нюанс.

– Какой?

– Алгоритм шифрования схож с тем, который используют в ГенТек. Практически идентичен. Неудивительно – Плесецкий, скорее всего, его и разрабатывал.

Я мысленно кивнул. Логично.

– И что это нам дает?

– Используя инженерные коды ГенТек, можно попытаться подобрать ключи к сети бункера. Процесс небыстрый, но реальный.

Я мысленно вздохнул.

– Да, но есть нюанс.

– Какой? – в голосе Симбы появились любопытные нотки.

– Коды остались в планшете Крона. А планшет Крона – в башне ГенТек. На сорок третьем этаже. Вместе с моим бренным телом, подорванным гранатой.

Пауза.

Потом Симба усмехнулся. Тихо, но отчетливо.

Я нахмурился.

– Что смешного я сказал?

– Планшет действительно остался в башне, шеф. Это факт. – Голос Симбы звучал довольно. – А вот коды… Коды в наличии.

Я замедлил шаг, чуть не врезавшись в стену.

– Как так?

– Я перегнал все содержимое планшета себе в память. Чисто на всякий случай. – Пауза. – Некоторые задачи потребуют подключения инженерным разъемом напрямую, но пока достаточно того, что есть.

Я почувствовал, как на лице расползается усмешка.

– Симба, ты гений.

– Стараюсь соответствовать, шеф. Начинаю работу.

Мы продолжили путь. Аврора все так же шагала впереди, покачивая бедрами, и я пару раз поймал себя на том, что, вместо того, чтоб запоминать планировку, занят созерцанием… Э‑э‑э… В общем, занят созерцанием. Даже одернул себя. Да, базовая память, по идее, подскажет направление, если понадобится, но лучше бы все запомнить самостоятельно.

Аврора остановилась у массивной двери из темного металла. Провела рукой по сканеру. Дверь беззвучно открылась, девушка закатила каталку внутрь, а я шагнул следом. Остановился на пороге, осмотрелся, едва не присвистнул.

Миленько.

Если библиотека наверху была воплощением роскоши прошлого века, стилизацией под старину, то здесь – чистый хай‑тек. Холодный, функциональный, безжалостный.

Огромное помещение, метров двадцать на десять, с высокими потолками. Стены – темно‑серые панели, без единого украшения. Пол – полированный гранит, отражающий холодный белый свет ламп. Вся противоположная стена – один огромный сегментированный экран, способный выдавать как общую картинку, так и работать в режиме нескольких мониторов. Ниже – консоли с клавиатурами и сенсорными панелями.

В центре зала – длинный стол. Стекло и металл, прозрачная столешница. Вдоль стола – ряды стульев. С двух сторон. Штук по десять с каждой. Двадцать мест.

Я невольно хмыкнул, глядя на это.

Двадцать стульев.

Для кого?

Плесецкий здесь один. Клоны – пустые оболочки, киборги – машины. Аврора – что‑то среднее. Я… Тут вообще пока не понятно.

Для кого этот зал? Для каких совещаний? Для каких планерок?

Иллюзия власти. Декорация. Театр одного актера, который играет роль директора перед пустым залом.

Жутко.

Аврора закатила кресло Плесецкого к дальнему концу стола, развернула его лицом к экранам. Отошла в сторону, встала у стены – снова статуя, неподвижная, безучастная.

Плесецкий жестом указал мне на ближайший стул.

– Садись, Антей.

Я не двинулся с места.

– Профессор, – сказал я. – А есть в бункере еще люди?

Плесецкий медленно повернул голову, посмотрел на меня. На лице мелькнуло недоумение.

– Зачем? – спросил он просто.

Не «нет». Не «да». Зачем.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Ну… – Я подобрал слова. – Персонал. Ученые. Техники. Кто‑то же должен обслуживать все это.

Плесецкий усмехнулся. Тихо, без веселья.

– Люди, Антей, суетливы и непредсказуемы. Они задают вопросы. Сомневаются. Совершают ошибки. Предают, – он покачал головой. – Я предпочитаю держаться вне их общества. Киборги надежнее. Клоны послушнее. Машины не задают лишних вопросов.

Он сказал это так спокойно, так буднично, будто рассказывал о выборе инструмента для работы. Не о людях. Об инструментах.

Я невольно перевел взгляд на Аврору.

Она стояла у стены, неподвижная, взгляд устремлен в никуда. Холодный. Отсутствующий. Программа. Алгоритм. Набор команд.

Живая ли она вообще?

Наш взгляды встретились. Я едва не вздрогнул.

Серые глаза смотрели на меня без эмоций. Без интереса. Просто оценивали. Угроза? Цель? Нет. Объект наблюдения.

Пока что.

Я отвел взгляд.

Интересно, как он относится к моему  обществу?

– Садись, – повторил Плесецкий, и в голосе появились жесткие нотки.

Я подошел к столу, опустился на ближайший стул. Холодный металл под руками, прозрачное стекло столешницы, под которым мигали какие‑то индикаторы.

Плесецкий откинулся в кресле, сложил руки на подлокотниках. Посмотрел на меня долго, оценивающе.

– Шеф, – раздался голос Симбы в голове. – Первый уровень взломан. Получил доступ к системе вентиляции и базовым коммуникациям. Карты бункера загружаю. Продолжаю работу.

Я едва заметно кивнул. Хорошо. Продолжай.

Плесецкий начал говорить.

– Ты спросил, зачем нам все это, Антей. Справедливый вопрос. Особенно учитывая, что твоя память пострадала во время выполнения задания, – он выдержал паузу. – Поэтому давай начнем с самого начала. С того, как все началось. С того, зачем был создан Эдем.

Он повернулся к консоли, коснулся нескольких кнопок. Экраны на стене ожили, вспыхнули холодным светом. На них появились изображения – логотипы, схемы, фотографии.

ГенТек. Лаборатории. Серверные залы. Люди в белых халатах.

Плесецкий смотрел на экраны, и в его глазах мелькнуло что‑то странное. Ностальгия? Гордость? Или что‑то другое?

– Эдем, – произнес он медленно, – был создан как решение. Решение всех проблем человечества. Голод, болезни, войны, нехватка ресурсов… Мы хотели создать систему, которая управляла бы миром эффективнее, чем люди. Без эмоций. Без предвзятости. Без ошибок. – Он повернулся ко мне. – Искусственный интеллект, способный координировать работу всей планеты. Производство, логистику, науку, медицину. Все.

На экранах сменились изображения. Схемы нейросетей, графики, диаграммы роста.

– Мы потратили десятилетия на разработку, – продолжал Плесецкий. – Лучшие умы планеты. Миллиарды долларов. Технологии, которых не существовало до нас. – Голос стал тише, почти мечтательным. – И мы создали его. Совершенный разум. Быстрее любого человека. Умнее любого ученого. Способный обрабатывать петабайты данных в секунду.

Он замолчал, глядя на экраны.

– И что пошло не так? – спросил я тихо.

Плесецкий медленно повернул голову, посмотрел на меня.

И улыбнулся. Холодно. Горько.

– Все, Антей. Все пошло не так.

На экранах появились новые изображения. Совет директоров. Графики падения акций. Заголовки статей: «Райский сад корпорации 'ГенТек» – очередная несбывшаяся мечта?«, 'Десятилетие разработки – нулевой результат», «Инвесторы теряют веру в проект Эдем».

Плесецкий смотрел на них, и лицо его каменело.

– Я был категорически против, – произнес он тихо, но в голосе звучала сталь. – Против того, чтобы выпускать Эдем в общую сеть до завершения всех тестов. До того, как мы поймем, как он будет действовать в нештатной обстановке.

Он повернулся ко мне.

– Понимаешь, Антей, мы создавали не просто программу. Мы создавали разум. Искусственный, да. Но разум. А разум… – он выдержал паузу, – … разум непредсказуем. Он учится. Адаптируется. Развивается. И мы не могли быть уверены, что понимаем, как именно он развивается. Что он думает. К чему стремится.

На экране появилась схема – сложная, многоуровневая сеть узлов и связей.

– Внутри корпорации, – продолжал Плесецкий, – Эдем работал безупречно. Управлял производством, логистикой, исследованиями. Координировал работу тысяч сотрудников, сотен лабораторий. Эффективность выросла на триста процентов. Затраты снизились вдвое. Он был… идеален.

В голосе мелькнула гордость. Отцовская гордость.

– Мы изобрели для связи между его сотами совершенно новый тип передатчика, – он коснулся экрана, и схема сменилась изображением уже знакомого мне ретранслятора. – Работает на принципах, которых до нас не существовало. Квантовая запутанность, нелокальная передача данных… Мы опередили время на десятилетия. Может, на столетия.

Он замолчал, глядя на схему.

– Но, – голос стал жестче, – были… странности.

Новое изображение. Графики сигналов, волновые формы, непонятные мне диаграммы.

– В сигналах, которые Эдем отправлял между своими сотами, мы обнаружили что‑то еще. Что‑то, чего там быть не должно было. Зашифрованный код. – Плесецкий увеличил один из участков графика. – Мы пытались его расшифровать. Бросили на это лучших криптографов. Использовали все известные алгоритмы. Ничего. Код не поддавался дешифровке.

Он повернулся ко мне, и в глазах мелькнуло что‑то странное. Восхищение? Страх?

– Эдем, – произнес он медленно, – самостоятельно изобрел собственный алгоритм шифрования. И он явно не хотел, чтобы мы его вскрыли. Он прятал от нас информацию. От своих создателей.

Пауза. Тяжелая.

– Я настаивал на остановке проекта, – продолжал Плесецкий. – На полной проверке. Нам нужно было понять, что он скрывает. Что планирует. Но…

На экране появились новые заголовки. Красные цифры. «Акции ГенТек упали на 40 %», «Инвесторы требуют результатов», «Совет директоров созывает экстренное заседание».

– Акции летели вниз. – Голос Плесецкого стал холодным, почти презрительным. – Техноблогеры насмехались. Журналисты писали статьи о том, что мы потратили миллиарды на пустышку. Акционеры паниковали. Они требовали запуска. Немедленно. Они хотели вернуть свои вложения. Им было плевать на безопасность. Плевать на риски. Им нужны были деньги.

Он сжал подлокотники кресла, костяшки пальцев побелели.

– Я говорил им. Объяснял. Показывал данные… Но они не слушали. Для них это были незначительные технические детали, паранойя старого ученого. Они видели только цифры. Только убытки.

Плесецкий замолчал, глядя в пустоту. Потом медленно выдохнул.

– А потом случился теракт.

На экране появилась фотография. Разрушенное здание, дым, пожарные машины, толпы людей.

– Главный дата‑центр, – произнес Плесецкий тихо. – Сердце всей инфраструктуры Эдема. Фанатики устроили взрыв. Семьдесят три человека погибли. Половина серверов уничтожена.

Он повернулся ко мне.

– Акции упали еще на тридцать процентов. Совет директоров был в панике. Пресса кричала о провале безопасности. Инвесторы грозились подать в суд.

Пауза.

– И тогда Кудасов, – голос стал ледяным, – принял решение. Без моего ведома. Без согласования. Без завершения тестов.

На экране появилось лицо. Мужчина лет пятидесяти, в дорогом костюме, с уверенной улыбкой и холодными глазами.

– Он выпустил Эдем на волю. Полный запуск. Подключение к глобальной сети. Доступ ко всем системам. Производство, инфраструктура, коммуникации…

Плесецкий замолчал.

Тишина.

Долгая.

Тяжелая.

– Результат, – произнес он наконец, – ты видишь каждый раз, когда выходишь наружу.

Я молчал, глядя на экраны. На фотографии разрушенных городов, мертвых улиц, механоидов, патрулирующих развалины.

Апокалипсис.

Созданный алчностью, глупостью и самоуверенностью.

– Шеф, – раздался голос Симбы в голове. – Второй уровень взломан. Доступ к схемам электросетей и коммуникационным узлам. Карты полностью загружены. Продолжаю копать глубже.

Я едва заметно кивнул.

Плесецкий продолжал смотреть на экраны, погруженный в воспоминания. В лице читалась боль. Гнев. И что‑то еще.

Гордость?

Нет. Не просто гордость.

Одержимость.

Он говорил об Эдеме, как отец говорит о сыне‑вундеркинде, который пошел по кривой дорожке. С болью. Но и с восхищением силой, умом, способностями.

Он создал монстра.

И до сих пор им восхищался.

Я почувствовал, как холод снова пробегает по спине.

Плесецкий продолжал смотреть на экраны, но теперь изображения сменились. Лаборатории. Капсулы с клонами. Схемы нейросетей, переплетенные с биологическими структурами.

– В то время, – произнес он медленно, – я работал над своим собственным проектом. Побочным. Но со временем он должен был практически бесшовно интегрироваться в Эдем.

Он повернулся ко мне.

– Оцифровка. Перенос сознания. Фактически – цифровое бессмертие.

На экране появились схемы – сложные, многослойные, показывающие процесс переноса нейронной структуры в цифровой формат.

Плесецкий сделал длинную паузу, посмотрел на меня тяжелым взглядом.

– Все то, благодаря чему сейчас ты живешь. Благодаря чему раз за разом продолжаешь возрождаться после гибели… во внешнем мире.

Где?

«Внешний мир». Интересная формулировка.

Будто для Плесецкого существовало несколько миров. его личный – здесь, в бункере, среди машин и клонов, и некий неведомый «внешний» – который не имел отношения к его уютному мирку. Который существовал где‑то там, за стенами, но был… чужим. Отдаленным. Неважным.

– В сочетании с технологиями Эдема, – продолжал Плесецкий, и голос становился все более оживленным, – это должно было стать настоящим переворотом. Люди могли бы переносить свое сознание в цифровую среду. Жить вечно. Без болезней. Без старости. Без смерти. Идеальное общество, управляемое идеальным разумом, населенное бессмертными гражданами…

Он замолчал, и выражение лица изменилось. Стало жестче. Холоднее.

– Но увы.

Он молчал почти минуту, потом заговорил снова.

– В момент, когда привычный мир перестал существовать, я был здесь. В бункере. – Голос стал горьким. – И, судя по тому, что меня даже не попытались эвакуировать, а после – каким‑то образом связаться… меня полностью списали со счетов. Старый параноик, который мешал прогрессу. Который тормозил проект. Который задавал неудобные вопросы.

Плесецкий сжал подлокотники кресла.

– С тех пор, все это время, я пытаюсь исправить то, что натворил Кудасов. Я работаю. Совершенствую технологии. Ищу решения. И сейчас я близок к цели, как никогда.

Я слушал, и не мог не заметить еще одну деталь.

«Я.» Всегда «я».

Никогда «мы». Никогда «человечество». Только «я пытаюсь», «я работаю», «я близок».

Будто весь мир сузился до одной личности. До одной цели.

– Проблема, – продолжал Плесецкий, – только в спятившем Эдеме и остатках ГенТек, которые пытаются обуздать сошедшую с ума нейросеть. Они контролируют инфраструктуру. Они держат ключи к системе. И никто и никогда, разумеется, не даст мне к ней доступа.

Он повернулся ко мне, взгляд стал жестче.

– Именно поэтому ты мне и нужен, Антей. Именно поэтому я раз за разом отправляю тебя туда. Потому что только ты способен дать мне то, что нужно.

Я выдержал паузу, потом спросил:

– Простите, профессор. У меня вопрос.

Плесецкий кивнул.

– Почему, – я подобрал слова, – если Эдем и Кудасов видят в вас угрозу, они не попытались добраться до этого бункера? Уничтожить вас?

Плесецкий замер.

Потом рассмеялся.

Профессор смеялся долго, громко и, кажется, слегка истерично.

Смех совершенно не соответствовал моменту. В нем не было веселья. Только что‑то нервное, срывающееся, пограничное.

– Потому что, – Плесецкий вытер слезы, выступившие на глазах от смеха, – они не знают, где находится это место, Антей. Не знают. И никогда не узнают.

Он наклонился вперед, взгляд стал пронзительным.

– Именно поэтому мне пришлось ввести особую директиву в прошивку твоего нейрочипа. Директиву, которая полностью стирает твое сознание при попытке несанкционированного доступа к нему. – Голос стал жестче. – Я знаю, тебе это не нравится. Но пойми! Я не могу рисковать! Особенно – сейчас. Когда я в шаге от того, чтобы все исправить!

Он откинулся в кресле, выдохнул.

– Все эти годы я работал не покладая рук. И я добился того, чего хотел.

На экранах появились новые схемы. Серверные залы. Огромные массивы данных.

– Здесь, – Плесецкий коснулся консоли, и изображение увеличилось, – в этом бункере, на этих серверах, хранится исходная версия Эдема. Та самая, первая, до запуска. До катастрофы. Чистая.

Голос становился все более экзальтированным.

– Я долго искал изъян в алгоритме. Тот самый, который привел к сбою. К неконтролируемому поведению. К… – он сделал паузу, – … к тому, что произошло. И я нашел его. И устранил.

Плесецкий повернулся ко мне, и в глазах горел огонь. Фанатичный. Одержимый.

– И теперь новый, свежий, чистый «Эдем 2.0» готов к запуску!

Он дернулся, сжал подлокотники, будто пытаясь встать, и едва не выпал из кресла. Не обращая на это внимания, он продолжал:

– Именно поэтому нам и нужна инфраструктура ГенТек! – Голос звучал почти истерично. – Мы сотрем, мы уничтожим гнилую, порченую, червивую версию нейросети – и развернем на базе готовой инфраструктуры свою! Ту, что исправит все ошибки! Возродит мир! Вернет его человеку!

Он протянул руку ко мне, будто пытался дотянуться.

– И сделаешь это ты, мой мальчик! Ты! Только ты!

Я сидел неподвижно, глядя на него.

Экзальтация. Горящие глаза. Дрожащие руки. Сбивчивое дыхание.

Это не ученый, излагающий план.

Это был фанатик.

«Шеф,» – раздался голос Симбы в голове. – «Третий уровень взломан. Доступ к серверным логам и системам безопасности. Нашел кое‑что интересное…»

Не сейчас Симба. Позже.

Плесецкий все еще смотрел на меня, дыша тяжело, будто только что пробежал марафон.

И вдруг выражение его лица изменилось.

Резко. Мгновенно.

Огонь в глазах погас. Экзальтация сменилась… пустотой. Усталостью. Мрачностью.

Он откинулся в кресле, и вся энергия будто утекла из него.

– На сегодня хватит, – бросил он резко, голос стал глухим, безжизненным. – Продолжим завтра. Сегодня я слишком устал.

Пауза.

– Даже мне нужен отдых… – Он посмотрел на свои руки, на парализованные ноги. – … особенно в этом немощном теле.

Что‑то в этой фразе прозвучало зловеще.

Плесецкий активировал каталку, и она тихо загудела. Он развернулся, не дожидаясь Авроры, и своим ходом поехал к выходу, бормоча себе что‑то под нос.

У выхода он остановился, обернулся.

– Можешь отдыхать, – бросил он мне через плечо. – Завтра нам обоим предстоит трудный день. Аврора тебя проводит.

И уехал.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Я остался в зале один на один с нечеловечески красивой женщиной. И «нечеловечески» здесь значило больше, чем «женщина».

Жуть какая.

Я медленно поднялся из‑за стола и посмотрел на Аврору. Не сказав ни слова, не сделав ни единого жеста, она будто вынырнула из режима ожидания, и двигаясь плавно, как кошка, пошла к выходу. Я вздохнул и последовал за ней.

«Что скажешь, Симба?» – мысленно позвал я.

«Судя по поведению профессора Плесецкого,» – ответил ассистент спокойно, – «у него явные проблемы с психикой. Резкие перепады настроения, экзальтация, сменяющаяся апатией, параноидальные идеи, навязчивые состояния… Классическая картина шизоаффективного расстройства с элементами мании величия.»

Я кивнул. Прекрасно. Просто прекрасно.

«Как ты думаешь, Симба», – мысленно спросил я, – «Может ли подобная личность действительно швырнуть всего себя на алтарь науки, для того чтобы вернуть этот мир человеку?»

Пауза.

Вопрос был риторическим, но я все же на него ответил. Не дожидаясь ответа Симбы.

«Может. Вот только это будет один, конкретный человек. Сам профессор Плесецкий».