Текст книги "Напряжение 1-7. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Владимир Ильин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 64 (всего у книги 170 страниц)

От такого взгляд его немного прояснился – быть может, удивление прорвало закольцованные в голове мысли про свитского.

– Так вот, пан. Там стоит пушка калибра сто двадцать пять миллиметров. И если закрепить напротив нее коровью тушу, а потом выстрелить, то эту горемычную тушу распылит на атомы. Ни единого следа не остается. Ни единого. Представляете?

Тот механически кивнул.

– Давайте подпишем документы и пойдем спать, – заверил я столь же спокойным и доброжелательным голосом.

– Я подпишу, – дернулся он и с испугом отодвинулся к Артему, бросив на него жалобный взгляд, словно в поисках защиты. – Где подписать?

– Работайте. Но если что – я рядом, – одобрил я его энтузиазм и направился на кухню.

Есть хотелось страшно – с утра маковой росинки во рту не было.

– Получилось, Максим Михайлович? – осторожно спросил юрист, наливая воды в протянутый мною стакан.

– Дипломатия – это мое, – довольно кивнул я.

В общем, в гостиной справились, пока я завершал поздний ужин.

Нам достались пакет подписанных и заверенных документов, ключи, кредитные карты и деньги, пану – одежда.

Все вместе, уже договорившись, что нет между нами больше конфликта, спустились вниз на лифте. Вышли из здания, попрощались и направились по своим делам.

Только вот пана Янковского больше не пустили обратно внутрь парадной.

– Подождите, но я здесь живу! – негодовал он в голос, что было слышно и нам.

– Ваш ключ и карту жильца, будьте любезны, – настойчиво спросил охранник.

– Эти забрали, – оглянулся он на нас. – То есть… я хотел сказать, я потерял! Номер пять тысяч двести тридцать! Извольте проверить!

– Одну минуту… Номер только что сдан обратно.

– Я передумал!

– В таком случае будьте любезны оплатить за проживание.

– Я уже заплатил! За месяц!

– Но вы сдали апартаменты в неподобающем виде, который был компенсирован за счет остатка средств по аренде. Пункт договора шесть-двенадцать.

– Это какое-то мошенничество!

– У вас есть еще вопросы, господин?

– И где мне теперь жить?!

– Не могу решать за вас, господин.

Мы с Артемом понимающе переглянулись и, попрощавшись с юристами, направились к «мерседесу».

Длинный день и ночь подходили к концу, хотя просто так его нам завершить не дали.

– У вас будут проблемы с Глинскими, – сочувственно произнес представитель хозяина этой части города, принимая свою долю в виде документов на одну из фирм с солидной суммой на счету.

Условно, пришлось отдать половину всего, что удалось выбить из скользкого и откровенно мерзкого упыря, который до сих пор продолжал бесноваться перед порогом высотки.

– Мы могли бы помочь с их решением, – добавил чиновник со скрытой досадой, заметив в ответ на его предложение откровенное равнодушие на моем лице и столь же яркое проявление чувств у Артема.

Явно на вторую половину от награбленного у грабителя нацелился.

– Глинские – очень сильный род, им очень не понравится, что с одним из их клиентов можно сотворить… Восстановление справедливости без их участия, – тщательно подобрал он слова. – Для репутации рода и бизнеса будет вредно, если они оставят все так, как есть. Мой господин не хотел бы, чтобы пострадали такие достойные люди, как вы.

– Благодарим, но в вашем содействии нет необходимости, – нашел в себе силы на вежливость Артем.

– Я полагаю, вам следует уточнить, что хотел бы ваш господин, – вежливо попенял я чиновнику. – Заодно спросите господина, как она относится к земле под этими высотками. Быть может, она хотела бы построить на ней что-то другое вместо них? Будет шумно, но результат может оправдать временные неудобства. В ином случае давайте вместе наслаждаться красотой этих построек и помнить, что окружающая тишина зависит от каждого из нас.

– Я передам это моему господину, – коротко поклонился он и ушел к своей машине (кстати, чистокровный «роллс-ройс»), прижимая папку с бумагами.

– Я не понял… – после паузы, хмурясь и явно обдумывая, произнес Артем, – почему «она», если «господин»?

– Как фирма называлась, на которую мы часть денег перекинули и отдали?

– «ООО „Роза“».

– Дарите девушкам цветы, – важно поднял я перст ввысь.

Артем фыркнул и повел машину. Понятное дело, никаких Глинских он не боялся просто по происхождению.

Мне же было настолько наплевать на род, который ведет себя нагло и вызывающе, прикрываясь силой охранного сообщества Древичей… что становилось даже неловко, как представишь, что с ними будет, если Древичи внезапно расторгнут контракт. Впрочем, до этого не дойдет – местная хозяйка сама урезонит недовольных аристократов хотя бы из-за участия в этом деле князей Шуйских. Это ж какая радость будет древнему роду подхватить прямой намек на войну и с чистой совестью снести символ попрания их прав и вольницы… А ведь высотки хозяйке нравятся, не захочет она их терять – хотя бы потому, что нет в стране иного места, где так болезненно и демонстративно щелкают по носу представителей древнейших родов.

– У тебя можно будет заночевать? – спросил Артем.

– Конечно.

– Максим… – произнес он уже после того, как мы доехали до моей высотки, но еще не вышли из машины. – Не сочти за наглость и не обижайся. Хочу стребовать с тебя долг, – помрачнел он, явно без особого удовольствия произнося эти слова.

– Говори.

– Так сложилось, что у меня нет под рукой моих людей, – сосредоточенно говорил он, глядя перед собой, – мне тут не на кого опереться, и я благодарен тебе за помощь.

У Артема дома есть все, что и у меня, в общем-то. Только больше, лучше, дороже, сильнее и многочисленнее, с огромным количеством верных людей. Один аэропорт если вспомнить – там же они все лично его были…

Так что эти его слова – не признание слабости, а просто обстоятельства. Сегодня информацию и специалистов ему поставляю я. Но если дома у него все успокоится, то уже у меня появится повод по-доброму завидовать мощи и возможностям княжеского рода. Слишком много у них скопилось за поколения, хоть и не без осечек работает.

– Есть еще одно дело, которое нужно завершить. – Он опустил руку во внутренний карман пиджака и достал сложенные вдвое обычные тетрадные листочки, исписанные знакомым почерком – его, Артема, почерком. – Тут список людей, которые непосредственно виновны и замешаны в преступлении, сотворенном против меня. Все эти квартирные жулики и те, кто за ними.

Я взял протянутые мне листки, повертел, увидев фамилии в том числе и на обороте, и вопросительно посмотрел на друга.

– Я хочу, чтобы они страдали. Чтобы за этим проследили.

– До конца жизни? – приподнял я бровь.

Артем сжал кулаки, но потом выдохнул и ответил расслабленно:

– Пусть будет год. Если кто-то сможет исправиться…

– Пребывая на самом дне? – усомнился я в возможности подобного.

– Если кто-то додумается самостоятельно пойти в полицию и покаяться. Если кто-то уйдет волонтером в туберкулезные диспансеры и хосписы для обреченных. Если кто-то завербуется в охрану границы. Я прощу.

– Хорошо, – забрал я листки себе в карман, – будет сделано.

– Твой долг закрыт, – буднично подытожил Артем.

– Пойдем спать, – ободряюще пригласил я его, указав на вход в здание. – Тебя пустят и проводят в номер. Я машину запаркую позади здания и тоже спать.

– Спокойной ночи.

Оставил машину, вышел в уже посветлевшую у горизонта ночь, потянулся руками вверх. Хрустнули листочки, переданные Артемом, во внутреннем кармане. Равнодушно поправил их и шагнул в сторону здания. Где и замер на полушаге.

Быть может, была тому причиной усталость, выкристаллизовавшая разум до чистоты. А может – холодный ветер, налетевший и пробравший до озноба. Или же хруст той бумажки со списком обреченных людей стал последним звеном в цепочке мыслей, до поры таящихся в подсознании. Слишком часто и искренне мне это повторяли в последние дни.

– Я действительно чудовище… – произнес еле слышно, констатируя факт.

И эта мысль потянула тоской другую – напомнив свое же обещание доказать одной бедовой девушке, что это совсем не так… Доказать неправду?

Требовался совет, но на пустой парковке не было никого. Хотя, наверное, не было никого даже в целом городе, к кому бы я прислушался. А вот дома…

Сопоставил время – у них уже восемь часов, проснулись.

– Алло? Тонь, Катю позови и включи громкую связь… Мне помощь нужна. Пришла? Привет, Кать. В общем… Что там за звуки?

– Тут Брунгильда прибежала на твой голос и хочет зализать телефон, – со смехом ответили мне.

– А еще Машк пришел и ходит кругами, – прыснула Катя. – Так что ты хотел?

– Ну-у… – смутился я от того, что в такой момент улыбаюсь, представив собаку и кота. – В общем, ваш брат – чудовище…

– Конечно, чудовище – только сейчас позвонил! А мы, между прочим, волнуемся!

– Да нет… Я действительно чудовище. Я аморальный человек, готовый на все…

– Ради семьи и друзей, – поддакнули мне одобрительно.

– Разве это нормально? – усомнился я. – Меня тут со слезами обвиняли, что нет…

– Кто тебе там такую чушь рассказывал, а? – разгневанно произнесли в трубку оба сестринских голоса.

– Да вот… Я тут жизнь целому роду испортил, вроде как…

– Так. Ага. А в прошлый раз тебя Паша Зубов в этом обвинил.

– Да это не то! – попытался возмутиться я.

– Помним-помним… – проигнорировали меня. – Они тогда всем родом как раз хотели на виселицу, а ты им все испортил. А ну говори, кто там плакал и что вообще случилось? И знай, что если ты действительно чудовище, то мы тебя вылечим! А если не вылечим, то твой чешуйчатый хвост достанется мне!

– Нет, мне!

– А ну тихо там! Ладно, слушайте… – Вздохнул, посмотрел на алеющий рассвет и понял, что в ближайший час сон мне не светит точно.

Глава 14

Из тысяч путей, находящих свое начало в городах и весях огромной державы, только малая часть не позволит достигнуть столицы. Так устроены империи, что все дороги стремятся к центру: словно малые ручьи, вливаясь для начала в реки, в составе речных вод достигают моря-океана.

В отличие от природы, главные дороги государства могут быть не столь полноводны и величественны, ибо всерьез зависят от жадности и достатка хозяев земли, по которой они проходят.

Так, широченные и залитые светом магистрали Казанского ханства, призывающие к лихачеству и скорости на радость мытарям, притаившимся с радарами в кустах, вдруг ужмутся ближе к Нижнему Новгороду до двухполосного недоразумения, не освещенного даже в ночную пору. Все потому, что князья Городецкие, владеющие той землей, не сильно рады высочайшему повелению, разрезающему их вотчину пополам скоростной трассой, оттого без особого энтузиазма относятся к поддержанию чужой воли. К Владимиру дорога нехотя станет трехполосной, демонстрируя с обочин виды полузаброшенных деревянных изб и покосившихся заборов с облезшей краской. Тут просто бедны – той честной бедностью, от которой сам главный город будет чист и спокоен по ночам, но в праздники не расцветет тысячами салютных огней. Старое в этом княжестве старится без внимательного присмотра бульдозеров и экскаваторов, в отличие от столицы, а новым считается хорошо окрашенное старое. Не повезло князьям Владимирским с ресурсами на родной земле – песок, торф да гравий с щебнем. А еще честь, которая не позволяет отнять недостающее у соседей, не дает стать наемниками или «союзниками» за хорошую плату. При такой-то дикой силе, унаследованной от предков… Но на жизнь им хватает и на три полосы дороги – тоже.

Ближе к подмосковным владениям трасса конечно же расцветет многоуровневыми развязками, величественными эстакадами и иными признаками императорского домена, собравшего нити всех финансовых потоков страны. Но стоит пути перетечь по кольцевой автостраде на другой край города и удалиться от столицы, вновь начнутся бесчисленные истории о том, почему этот отрезок широк и прекрасен, а другой – тянется едва ли не грунтовкой без знаков и указателей через заброшенное поле.

В иной раз и не поймешь, что за дорога под ногами и в каком направлении будет стольный град. Однако есть надежный признак, по которому легко и без посторонней помощи можно определить, к столице ли ведет путь и насколько вы к ней близки. Достаточно сравнить стоимость кофе на двух заправках – ближе к Москве будет дороже.

На больших расстояниях наценка почувствуется не слишком сильно – процентов на десять – пятнадцать за сотню километров. Близость к Подмосковью умножит цену вдвое, а на въезде в Балашиху за эти деньги вам уже перестанут улыбаться. Потому что улыбка – это сервис и он оплачивается отдельно. Внутри третьего транспортного кольца стоимость возрастет повторно и не перестанет этого делать до самого центра города, заодно уменьшая порцию напитка.

Из окна ресторана, в котором мне довелось встретить десятый час этого утра, были видны белые стены Кремля. А мое кофе в крошечном стаканчике из белой керамики стоило таких денег, что невольно представлялось, как много полезного и хорошего можно взять на эту сумму в другом месте. По старой памяти пересчитал в порции мороженого – выходило четыре коробки, и от этого накатывала светлая грусть.

Но в ином месте такие встречи провести не получалось. Потому что по другую сторону овального стола расположился Милютин Борис Игнатьевич, бывший генерал-майор Имперской службы безопасности собственной персоной.

У Бориса Игнатьевича была серьезная проблема. Месяц назад ему поручили несложное задание, а он его провалил. Этим предложением легко подытожить историю, как-то рассказанную мною Артему в упрощенном виде.

Но даже если развернуть ее целиком, то она вряд ли прибавит в деталях: я пожелал купить одну пустяковую услугу в руководстве ИСБ, а Борис Игнатьевич посчитал, что его руководство слишком занято для моей просьбы, так что плату за нее он лучше прикарманит и преподнесет в виде подарка от себя лично. Мол, не было никакого Максима Самойлова, а есть щедрый и внимательный к интересам начальства подчиненный, который засиделся без повышения на своей высокой должности. Там, глядишь, и звездочкой на погонах станет больше, на худой случай – орден какой перепадет. А если все пройдет гладко, то в конце пути ожидает личное дворянство и немного землицы за верную службу. Так он и сделал, отделавшись в мой адрес фразой: «В просьбе отказано». Действительно, как я проверю, что мне действительно отказали, хотя и забрали положенную плату?

На беду Бориса Игнатьевича, положительное решение уже давно было получено без его участия, плата обговорена, а он играл роль высокопоставленного курьера. Курьера, который украл вверенный ему груз.

Разнос, который прогремел в высоких кабинетах, был настолько суров и яростен, что потряхивало Милютина – уже полковника – пару дней кряду. Поручение повесили на него, пригрозив вышвырнуть из кресла, если не справится. Тут уже старые заслуги взяли свое – не убирают с таких должностей просто так, да и память о старых «подарках» подчиненного еще не выветрилась из памяти сиятельного начальства. Уж не знаю, какого свойства были эти подарки, но на свою должность Борис Игнатьевич восходил не за один год, пробившись в столицу аж из северо-восточной части Сибири, где курировал интересы государства на золотых приисках.

Ему бы в самом деле выполнить порученное да забыть о собственном промахе – глядишь, к очередному юбилею государя вернулось бы генеральское звание вместе с очередной медалькой за выслугу лет.

Но характер бывшего генерал-майора, уже привыкшего за годы к власти и благолепному страху окружающих, взыграл. Борис Игнатьевич за свою жизнь ломал судьбы, держал за глотку мелких аристократов, разрушал концерны и приказывал губернаторам. Мысль, что он должен, как нашкодивший ребенок, заниматься унизительным заданием какого-то мальчишки без роду без племени, заставляла его яриться и строить планы. Планы, как ломать судьбы, держать за глотку, разрушать и приказывать; он умел и иные вещи, но от приятного и привычного сложно отказаться. По итогу замысла, должно было выйти так, что я сам откажусь от просьбы, возместив все его финансовые и моральные неудобства. Еще было бы хорошо представить меня, наглеца, преступником и моральным уродом, о личном знакомстве с которым высокому начальству даже вспомнить было бы неловко. Все это стало бы идеальным выходом из ситуации с его, Милютина, точки зрения. Выполнять же порученное честно – означало проиграть и остаться вульгарным вором.

Беда в том, что раньше Борис Игнатьевич всегда действовал с оглядкой на высшее руководство. А вот в этот раз позабыл.

Теперь же, после того как его «желание сломать» разбилось об охранную калиту Древичей, брать за глотку отца – наткнулось на личное неудовольствие князя Шуйского, разрушать предприятия – завершилось гневными звонками начальству от совладельцев, в чьих титулах были слова «природный князь», а единственная, уже истеричная попытка приказать директору школы свидетельствовать о моем аморальном поведении с младшеклассницами (не дождутся) – на торжествующе-довольную фразу: «Ну наконец-то драка!» – произнесенную под звуки спешно закатываемых рукавов и разминаемых пальцев всамделишного «виртуоза», заскучавшего на липовой должности…

И никакой, никакой возможности прикрыться интересами государства… Как надавить на Древичей, если их шефы сидят в его же ведомстве, но бесконечно для него высоко? Как договориться с Шуйскими – первыми и главными поставщиками беспилотных аппаратов министерству обороны, утверждающими, что благодаря ювелиру Самойлову последняя, закрытая серия изделий не видна ни на одном вражеском радаре? Каким шизофреником надо быть, чтобы убеждать сиятельных князей, что проверяют не их часть предприятия, а исключительно юного совладельца? Да и как привлечь к ответственности за нападение приглашенного из другой страны «виртуоза», по неведомо какой причине занимающего ставку директора? Он что, сумасшедший?!

В общем-то с присущим ему упорством Борис Игнатьевич пытался осуществить каждый из этих пунктов. И всякий раз получал такой отлуп, что под конец отпущенного ему месячного срока выглядел кэмээсом по боксу, с удивительной стойкостью пережившим аж четыре раунда против профессионала-тяжеловеса. Он все еще был на ногах, но в голове все кружилось, а в руках чувствовалась расползающаяся от позвоночника слабость.

Теперь же Борис Игнатьевич боялся – тем самым страхом, что у людей на его должности прорывается безумной ненавистью. Боялся настолько, что вполне мог решиться на штурм и захват ресторана, если бы тот располагался где-то подальше от центра, от радостных толп туристов из других держав и от чуткого уха императора, который прямо сейчас находился в кремлевских стенах. Словом, если бы кофе был дешевле.

Потому что срок, отведенный ему, вышел, а он ничего не сделал. И сегодня об этом узнает его руководство, порядком раздраженное шумом и проблемами, им созданными. Никакое золото мира не стоит дороже спокойствия этих людей. Золото им и так принесут.

В отличие от меня Борис Игнатьевич определенно спал в эту ночь, но вряд ли в своей постели. Темно-синий костюм выглядел характерно помятым, на крае рукава белой рубашки проглядывало мелкое пятно от еды, а в мощный запах дорогого одеколона нет-нет да и вплетался характерный запах перегара.

– Я рад приветствовать, – прогудел он низким басом, глядя куда-то в середину стола, застеленного белой скатертью.

Мирный голос, даже с оттенками радушия. В прошлую нашу встречу он бесновался и орал, грозя всеми возможными карами. Еще один жестоко разочарованный тем, что чужое брать нельзя.

Вместо ответа я обозначил улыбку и приподнял чашку, пригубив. Кофе оказался горьким и сытным. Но за эти деньги, лучше бы его было просто много.

Прошлый день обошелся без сна, а надежда вздремнуть этим утром разбилась о суровое предупреждение сестер: «Мы перезвоним, оставайся на связи». Так и не перезвонили, к слову…

– Вот документы – Борис Игнатьевич повернулся к стулу, приставленному рядом с ним и скрытому столом, взял оттуда укладку пожелтевших документов, распирающих прозрачную пластиковую папку, и положил рядом с собой на стол, а затем неловким движением двинул их в мою сторону.

Взгляд он так и не поднял.

Очень характерное поведение – как у студента, переписавшего в свой ответ все, что есть у него в голове, в надежде, что преподаватель сам выберет оттуда верные данные.

– Вы принесли мне то, что вам поручили? – Я не притронулся к предложенным бумагам.

Тот гневно повел плечами, изображая ярость от недоверия, поднял лицо, но под моим взглядом поник и спросил голосом, в котором проступали болезненные ноты похмелья и осознания ситуации в целом.

– Что вы хотите?

– Не более объема, вам порученного.

– Там этого нет. В архивах ничего нет. Я провел там всю ночь, – постарался он быть убедительным.

Всего одну ночь – из тридцати ему отведенных.

– Вы не нашли, – поправил я его.

– Недостаточно времени.

– Достаточно, если заниматься только поисками, – дернул я краем губ, вспомнив тот вал неприятностей, что принесла мне его структура. Вернее, та его часть, что находилась под его рукой.

– Что вы хотите? – В этот раз его тон был примирительным в надежде на иной мой ответ.

Потому что, как и в прошлый раз, наказывать его буду не я.

– Не более того, что вам было поручено, – не отклонялся я от обозначенного курса.

Ведь так легко записать разговор и попытаться представить суть беседы банальным шантажом. К слову, я тоже его записывал, но всегда важно, кто обратится первым – ведь тот и формирует основную версию событий.

– Послушайте… – Борис Игнатьевич взялся за свою чашку и осушил одним глотком, а затем поморщился, глянув на ее дно, явно недовольный крошечной порцией.

– Слушаю внимательно, – обозначил я максимальный интерес словами и осанкой.

– Меня подвели исполнители. Они понесут заслуженное наказание. Ваша просьба не может быть удовлетворена в оговоренные сроки. Но я предлагаю найти компромисс. Возможно, вам требуется нечто иное?

– Не требуется, – отвечал я спокойно, несколько отстраненно, не показывая ни намека на издевательство или подтрунивание.

Иначе сорвется на нервах, и все пойдет прахом.

– Мы с вами взрослые люди, – произнес он слитной фразой, говоренной не единожды, но еле удержался, чтобы не чертыхнуться от предпоследнего слова. – Давайте вы сформулируете свое решение нашей проблемы?

– У меня нет общих с вами проблем.

«Вот своя проблема – имеется…» – покосился я на свой телефон, ради беседы поставленный на беззвучный режим. Но сестры все равно не звонили.

– Помогите мне решить мою проблему, – дрогнул голос Милютина. – Мне нужно, чтобы вы позвонили руководству и сообщили, что порученное выполнено. Что я должен для этого сделать? – перешел он уже на прямой текст, без многозначительных намеков.

Припекло. Как бы не судьба его решается в этот день – хотя, замечу, обратно на прииски его вряд ли отправят. Но начальственной должности такого же уровня, вероятнее всего, уже не видать.

– Я думаю, что мы ограничимся моей прежней просьбой, – произнес я, но успел добавить до его нервного восклицания: – Если вы не нашли время на поиски, то пусть ими займутся мои люди. В ваших архивах.

– Исключено, – ответил Борис Игнатьевич без малейшего промедления.

– Тогда у меня нет иных вариантов, – развел я руками.

– Это невозможно, – добавил он, нервно облизав губы.

Однако же потеря категоричности чувствовалась на слух и не могла не радовать.

– Поиски без применения записывающей аппаратуры, в пределах общего архива, без доступа в закрытые секции. Десять человек, допуск на одну неделю. На таких условиях – я сообщу вашему руководству, что продлеваю исполнение вашего обязательства по собственной инициативе.

– Просто дайте мне эту неделю! – вцепился он в скатерть пятерней.

– У вас был месяц и сотни людей под началом, – парировал я.

– Это были плохие сотрудники, я же вам сказал… – привстал он со стула, чтобы тут же рухнуть на жалобно скрипнувшую мебель.

– Гарантирую высокий профессионализм моих сотрудников, – приподнял я бровь.

– Послушайте, я не могу провести в архив десять посторонних. Это от меня не зависит! Приказ о допуске на такое число лиц не пропустит внутренний отдел!

– Тогда мы возвращаемся к началу нашей беседы, – не показал я разочарования.

Борис Игнатьевич глубоко вдохнул и выдохнул, сцепил руки перед собой и сосредоточенно на них посмотрел.

– Максим Михайлович, давайте вместе подумаем и решим, как нам быть. Десять человек – это много, – упрямо повторил он, а затем поднял взгляд. – Десять – много, – повторил он с иной интонацией, обладающей слегка другим смыслом.

– Так, может быть, шесть? – улыбнулся я.

– Вот если бы один специалист по вентиляционным системам… У нас там, кажется, повышенная влажность.

– Один – никак не справится, – категорично отозвался я. – На такой объект нужна бригада с оборудованием.

– Оборудование излишне, достаточно визуального осмотра, – нахмурился Милютин.

– При условии, что специалистам никто не будет мешать работать, – пошел я на уступку. – Бригада из шести…

– Трех.

– А в особой секции тоже есть проблемы с влажностью? – наклонил я голову.

Тот насупился и уперся взглядом. Я не отводил свой в сторону, убрав улыбку. В его воображении он наверняка сладко душил меня, вырывая хрипы из пережатой глотки. В моем воображении на его месте была пыль, которую уносит дуновением сильного ветра. Ветер приближался – в окружающей тишине и напряжении это ощущалось особенно остро.

– Ничего такого, с чем не справятся два квалифицированных техника за день, – отвел он взгляд первым.

И не говорите мне про пропуска и допуски. Внутри структуры, созданной, чтобы создавать и ломать правила, не было такого закона, который руководитель его уровня не мог обойти своей волей и именем.

– За сутки для одной секции и вторые сутки – для следующей, – подытожил я разговор. – Без оборудования, без записей, только осмотр. Без постороннего присутствия и препятствования работе.

– Мне нужны их имена, паспортные данные, – подумав, хлопнул по столу Милютин, также подтверждая результат переговоров.

– Извольте ознакомиться, – не дал я ему права на техническую паузу и со спокойным видом выудил из внутреннего кармана сложенные вчетверо листы.

Выбрал из десяти цветных ксерокопий две верхних и положил на стол перед Борисом Игнатьевичем.

– Калмыки? – Уже приподнявшись было из-за стола, тот вернулся обратно на место и без особого желания посмотрел на четкие и яркие отпечатки.

– Там так написано, – подтвердил я, глянув на фото с характерной восточной внешностью. – Фото на удостоверение можно вырезать из этих листов. Техники могут приступить к работе прямо сейчас. Я действительно опаздываю, – слегка развел я руками и примирительно улыбнулся. – Вы ведь не верите, что надо мной никого нет?

И зря не верит.

– Я понимаю, – кивнул он. – Будет правильным начать завтра с утра.

– В сутках все равно двадцать четыре часа. Не будет проблемы начать сегодня же, – поднялся я с места, с невозмутимым видом забрав со стола укладку принесенных им бумаг под левый локоть, и протянул ему правую руку.

– К шестнадцати часам. Жду. – Посмурнев, крепко пожал он ладонь.

Иначе за ночь он все просто уберет. Сейчас же на это банально не будет времени. Тем не менее у него все еще есть шесть часов на то, чтобы подготовить пакость – скрыть самые ценные материалы, вынести часть стоек с документами, подмешать фальшивки, поставить стену-перегородку и отделить часть архива. Оттого Борис Игнатьевич спокоен – надо просто доехать каких-то семь километров до ведомства в Нагорном тупике и дать соответствующие распоряжения, оставив меня с носом.

Он еще не представляет масштаба пробки, которая готовится возникнуть на таком незначительном участке дороги.

– Всего наилучшего, – остался я допивать остывший кофе и оплачивать счета.

Далекий звук взвизга шин и глухого удара металла о металл раздался почти сразу, как Борис Игнатьевич сел в служебную машину и выехал на главную дорогу. Короткий взгляд в окно – какая досада: КамАЗ поливальной машины врезался в невзрачный «форд» лохматого года, неведомо как пропущенный внутрь Садового кольца. Повреждений особых нет, но из-за маневра грузовой машины, пытавшейся избежать столкновения, перекрыты все полосы – как назло, с односторонним движением, даже не развернуться. Вон и ведомственный «мерседес» Бориса Игнатьевича встрял аккурат после белого «опеля», выезжавшего с парковки перед ним, и подперся почти под бампер машиной, спешащей сзади.

Попивая напиток, я смотрел, как его водитель пытается распугать машины мигалкой и звуковыми сигналами – а те отчего-то не расступаются, да и некуда им. Надолго это – а ведь дорога едва-едва началась… После этой аварии его ждут еще две, усугубленные деятельным ремонтом дороги (то есть брошенным среди ограждающих конусов экскаватором) – и каждая будет с тем обманчивым чувством присутствия движения, когда машина едет, но все ее рывки – из ряда в ряд, и не более того…

Я сделал знак официанту принести счет и поднялся с места.

Сегодня Борису Игнатьевичу предстоит узнать, что иногда семь километров можно ехать аж целых пять часов. «Не самые приятные ощущения…» – посочувствовал я без всякой искренности, вкладывая крупную купюру в книжку со счетом, и засобирался на выход.

Вот людей, которые застрянут вместе с ним, безусловно жалко. Правда, большинство из них – мои сотрудники…

Я вышел на парковку и сел в машину – светло-серый «ауди» – на пассажирское сиденье. Впереди чуть повернул голову водитель, ожидая отмашки на начало движения.

– Давай через Каменный мост. Сам видишь, какая тут засада случилась, – пристегнувшись, с неким довольством посмотрел я на стремительно формирующийся затор.

Конечно же, Борис Игнатьевич может пойти пешком или поехать на метро. Но есть ставка один к ста, что он не покинет салон кондиционированной машины – особенно сейчас, когда над головами начал собираться дождь, грозясь пролиться натуральным ливнем с грозой, заплутавшим по небесам как бы не с мая месяца. Иного не смутили бы ни дождь, ни пешая прогулка сквозь него, но тут типаж такой – начальственный и легко предсказуемый, живущий собственным статусом и уверенностью в личном могуществе. Весьма для меня удобный типаж.

Разве придет такому в голову, что просьба, за которую уплачены огромные деньги, с самого начала не имела никакого решения? Даже если бы он взялся за него со всем пылом и старанием – все равно бы не успел за месяц… Даже за год.

Дело не в сроках. Я был изначально уверен, что Милютин поведет себя именно так, как он в итоге поступил. Мне было важно, чтобы он не нашел ответ с ходу, случайно, из-за гениального сотрудника или невероятной удачи – а это могло быть гарантировано только если ответа не существует вообще, если в основе задачи – фикция, не существующая в реальности, но тщательно мною сфабрикованная и раскиданная частями и фрагментами по региональным отделениям ИСБ. Так, чтобы у головного подразделения не появилось и сомнения, что странное событие, детали которого требовалось уточнить, на самом деле произошло.