Текст книги "Напряжение 1-7. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Владимир Ильин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 102 (всего у книги 170 страниц)

– Постойте! Я не про это! Там у меня все хорошо стоит! Я же гусар! – возмутился Давыдов. – Я про ус, – скосил он снова взгляд. – Правый – стоит, а левый – опадает. Настоящая трагедия – верите или нет, но приходится фотографироваться только в правый профиль! Можно ли что-то сделать?

– Простите, – смутилась Ника. – Можно я?.. – поднесла она ладонь к щеке гусара.

А когда тот решительно кивнул, осторожно коснулась роскошных усов и призвала Дар. Ладонь – как и место под ней – мягко засветились.

– Вот так, – удовлетворенно посмотрев на результат работы, Ника чуть поправила длинный левый ус, отметив, как тот стойко противостоит гравитации и вполне завивается.

Давыдов мигом ощупал лицо, осторожно коснулся уса и с выражением надежды и счастья на лице – словно человек, вновь обретший конечность, – лихо крутанул левый ус вверх.

– Стоит! Господа, у меня снова стоит! А я уже отчаялся надеяться! Ника, вы и ваша ладошка – это просто чудо! То есть… я хотел сказать, работает! – обратил он внимание на задумчивые взгляды князей из зала. – Ус снова стоит и вьется! Честью клянусь, ничего пошлого, – тут же отреагировал он на хмурое выражение лица Юсупова и даже изобразил стойку смирно.

– Ника, – чуть не прослезившись от радости, повернулся он к невесте, – не знаю, как вас и благодарить!..

– Что вы, мелочи. Там было-то всего лишь небольшое проклятие… – засмущалась Еремеева. – Хотите, перевешу его пониже?

А взгляд Давыдова даже слегка протрезвел.

– Не надо! В знак искренней благодарности, с сегодняшнего дня я зачисляю вашего сына в полк! – торжественно произнес он.

– Н-но его пока даже нет в планах…

– Когда это останавливало настоящего гусара?!

В общем, от крайне настойчивого в своих намерениях Давыдова пришлось убегать (он требовал имя ребенка, настойчиво предлагая вариант – Василий), отговорившись важными делами на кухне. А там подбодрить крайне недовольную Аймара, что комплект блюд для большого банкета рассчитан на пятьдесят персон, а гостей всего-то шесть, и вовсе тут не много посуды. Ну и отогнать Го от поваров – потому что если и у тех откажут руки, то придется угощать пельменями.

Обратно Ника возвращалась осторожно, отслеживая местоположение Давыдова – но тот, по счастью, уже был за столом, с удовольствием крутил себе левый ус и по новому кругу знакомился со всеми князьями. А те в очередной раз прощали человека, дети и внуки которого составляли руководство канцелярии императора.

Словно по очереди, к ней подошел князь Панкратов, рассыпался в комплиментах, пожелал самого лучшего и, напомнив о выбранной стезе хирурга, пожелал подарить ей личный полевой хирургический набор.

– Каждое лезвие – артефакт, – скромно хвалил князь свой подарок. – На днях руку человеку обратно пришивал, так ни одного шрама не осталось, а координация движений и прохождение импульсов просто идеальны. Не смейте отказываться, это от всей души. Доставят на днях.

С тем и отошел, коротко поклонившись, оставив девушку со светлой радостью.

Подошел и Долгорукий, витиевато рассказав о невесте своего внука, которая наверняка была бы рада такой подруге, и что им определенно надо познакомиться. Ведь у Ники пока нет свидетельницы на свадьбу, верно? Особенно из имперского рода Ховриных?..

– Ника Сергеевна, – через пару минут после этого разговора неведомо как незаметно оказался рядом князь Шуйский.

Этот тоже, по всей видимости, решил не оставаться в стороне.

– Позвольте высказать вам свое восхищение…

– Александр Олегович. – Ника повернулась к нему и изобразила книксен.

– …из вас получится очень красивая вдова…

Слова не сразу добрались до сердца. Но после осознания сказанного кровь прилила к щекам, а пальцы сжались в кулаки. Затем – мгновение размышления, и гнев сменился задумчивостью.

Ника с затаенной тревогой посмотрела на князя, словно ожидая продолжения.

– …умная, красивая вдова, – неторопливо, с расстановкой завершил князь.

Во взгляде же его было привычное равнодушие – так смотрит с берега лес на человека, пытающегося плыть по быстрой стремнине и еще не знающего, что впереди вода падает с высоты на острые камни.

Шуйский достал из внутреннего кармана мундира желтый конверт без надписей и, заслоняя от чужих взглядов, передал девушке.

А та, коротко поклонившись, заспешила с конвертом внутрь дома. И только быстро пройдя пару поворотов, остановилась в пустом помещении, освещенном узким окошком, стараясь унять тревожное биение сердца.

В конверте оказалась одна фотография, в которой вовсе не было ничего криминального. Цветная, но почти лишенная красок, она явно была сделана с большого расстояния – детали на переднем плане характерно размывались, а угол обзора был направлен сверху вниз. Но узнать по обстановке на фотографии один из фешенебельных ресторанов на Арбате можно было без малейших проблем, равно как и то, что в нем за одним столом обедают князь Черниговский и Милютин Борис Игнатьевич.

Мало кто из романтиков помнит, что за широким и красивым жестом, пролившимся водопадом купюр на зеленый газон, последует муторное и скучное разгребание этих тонн нарезанной цветастой бумаги. Причем сволочные дарители первыми откланяются и покинут праздник жизни, немного ускоряя шаг с каждым призывом: «А что теперь с этим делать?!», «Подождите!», «А чеком нельзя было, а?!».

Наемные грузчики тут тоже не помощники – от такого зрелища максимум что случится – это куча неадекватных мужиков, схвативших с безумным видом сколько могут в охапку и бегущих в сторону леса… Да и неловко как-то платить по двадцать рублей в час ради переноски десяти миллиардов…

Гости – отдельная тема. Эти жрали водку, уничтожали съестные припасы, как войско, вломившееся в осажденный город, и уже добрались до пельменей. А ворвавшийся в кухню и выгнавший поваров Давыдов с воплем: «Сейчас я угощу вас настоящим шашлыком!» – оставлял тревожный шанс на то, что город еще и сожгут дотла.

Словом, гости выходили на крыльцо дома только с одной целью: сказать задумчивое «м-да-а-а…», глядя полутрезвыми глазами на кучу денег. Вернее, с некоторых пор «м-да-а-а» доставалось и Нике, бегающей от кучи денег к гостевому дому с садовой тележкой. Девушка уже успела переодеться в спортивный костюм с капюшоном и носилась взад-вперед, обладая для того огромной мотивацией: во-первых, деньги могут сжечь вместе с домом. Во-вторых, скоро гости допьются до такой степени, что обязательно станут вызванивать разнообразных леди «категории Б», и если первым делом деньги невесты попадут к этим «Б-ледям», она себе этого не простит.

И вообще в определенный момент попойки любой дочери, уважающей своего отца, следует непременно отбыть из дома, чтобы со спокойной совестью потом ставить в пример детям их деда, добропорядочного и крайне положительного семьянина. У Ники так и вовсе это была единственная кандидатура на светлый образ, потому что пример отца для их будущего ребенка – это по умолчанию конец света. В общем, следовало поторапливаться.

Понятное дело, на помощь счастливой невесте пришли все слуги дома, связанные родовыми клятвами и зароками – эти просто наслаждались моментом, оттаскивая спешно набитые деньгами холщовые мешки в гостевой дом. Потому что богатство, известность и влияние сторицей отзывалось и на ближниках главной семьи, возвышая в иерархии равных. В общем, эти не филонили и работали со всей душой.

Но были и те, кто лишь лениво ковырял денежную кучу плоскими фанерными лопатами, предназначенными для снега, стоило Нике отбежать с тележкой на новый круг.

– Почему это надо делать сейчас, в дождь?! – ворчала на снова покапывающий дождик Дейю, используя лопату, чтобы поудобнее на нее опереться.

– А кто вчера сказал: «…посмеемся над деревенской дурочкой и отравим всю прислугу»? – хмурилась Аймара, вбивая свой инструмент в деньги, словно копье – в тело врага.

– А лапали-то меня!

– Три дополнительных пары рук сейчас были бы! Три! А мы сидели бы сейчас в тепле, у камина, сытые и с кружкой кофе в руках.

– Там уже есть нечего, – мрачно покосилась Дейю на дом.

Потом со вздохом подняла лопату и принялась помогать загружать новую партию купюр в тележку к подскочившей Нике.

– У меня все болит, – пожаловалась китаянка на непривычные нагрузки. – Мои пальцы – в мозолях! Я чувствую занозы в ладонях от этого грубого дерева! Добрая госпожа, смилуйся!

– Будете выпендриваться – все скажу Максиму, – руками помогала грузить ценную поклажу Ника.

– И что он нам сделает?.. – воткнув лопату в землю, выпрямилась Аймара, собираясь саботировать это издевательство.

– Заставит грабить банк на потеху его черной душе, – этот ответ Ника сопроводила мрачным взглядом.

И Аймара, дрогнув, вновь молча взялась за погрузку.

Потому что ну его, к демонам, в самом деле. Тут хотя бы лишь десять миллиардов…

– Ах! – Изобразив беспамятство и переутомление, Дейю картинно упала на место почище.

– Китаянка померла, – хмуро констатировала Аймара, замерев на секунду.

– Предлагаю закопать. – Не отвлекаясь, Ника трамбовала купюры руками.

– А… не, шевелится еще.

– Добить и закопать.

– Да что вы за люди-то такие! – открыв глаза, прорычала Дейю и вновь взялась за лопату. – Не видите – человеку плохо! Человеку надо помочь! Отнести в дом! Положить в постель и укрыть пуховым одеялом!

– Точно, постель!.. – словно осенило Нику.

– Вот, добрая госпожа, я всегда верила, что вы…

– Надо слугам сказать, чтобы наволочки несли – мешки кончаются! – Выпалив и схватив тележку за ручки, побежала Ника на новый круг.

– Еще неделю назад я была уважаемым человеком, – глядя ей в спину, с горечью произнесла Го. – А сейчас? Чем я занимаюсь сейчас? – грустно обвела она взглядом огромную кучу денег, которая, казалось, не уменьшилась вовсе. – Как простая крестьянка машу лопатой…

– Неплохо живут ваши крестьяне.

– У нас на праздники часто приносят целые горы ритуальных денег, – пожала плечами Дейю, – Ну там на похороны или в дар духам…

– Эти – настоящие! – отметила важный момент Аймара.

– Да ну?.. – недоверчиво посмотрела Го на незнакомые купюры.

В магазинах на родине все ее покупки оплачивались карточкой, а зарубежные деньги у въезжающих в Китай принудительно выменивались на границе. Да и какой ей был интерес до валюты северного соседа?

– Угу.

А вот Аймара цену этим бумажкам знала. Оттого пребывала в странном состоянии чувств, которое еще не совсем было принято разумом.

– А какой курс? – Го подняла бумажку с земли и с интересом присмотрелась к гравюрному изображению моста через реку.

– Один к шести, – произнесла Инка и механически перевела в куда более понятный и родной эквивалент. Выходило сорок тонн золота. Против двух тонн, выделенных от щедрот ее семьи на поиски похищенной старшей дочери.

– А надо делить или умножать?

– Надо копать! – прорычала взбешенная и уязвленная Аймара.

Глава 20

Шум стихийного рынка то взлетал ввысь высокой нотой, то разлетался на сотни голосов покупающих и продающих, интересующихся товаром и сетующих на мелкий и занудный дождь. Слух то и дело ловил отрывок какой-нибудь истории, и шаг замедлялся: хотелось задержаться и дослушать рассказ о кусочке чужой судьбы – но тогда ушедший вперед Федор возвращался и тянул за руку дальше, уводя в тень навесов и натянутых поперек торговых рядов тентов, уверенно раздвигая плечом развешанную в проходах одежду. Однако еще десяток метров – и нить очередного разговора увлекала за собой разум, а глаз сам по себе ложился на товар, выставленный перед дородными женщинами, распекающими своих мужей или нерадивых отроков. Иногда продавцы замечали покупателя и замолкали, а мне становилась не интересна тишина, и я сам спешил за братом.

Эти два выходных дня выдались муторными и неопределенными, как момент прыжка в воду с большой высоты – шаг вперед сделан, и нет более под ногами твердой опоры. Безопасность ныряльщика обеспечивают техничность исполнения, спокойствие и знание глубины. Любая паника или резкое движение обернутся тяжелой травмой или смертью. Но иногда в полет вмешивается сильный ветер, и определенность будущего разлетается вдребезги на десятки вариантов событий, закрывая обзор цепочками вероятностей перед глазами. А полет, который уже можно назвать падением, все длится, множа опорные точки и подтачивая ресурсы.

Вывод на финишную прямую прошел штатно: князья прибыли к воротам поместья Еремеевых, не зная друг о друге. Трое в точном намерении разрушить помолвку, четвертый абсолютно равнодушный к исходу дела – идеальная конфигурация, чтобы характер, противоречия, личные отношения и интересы присутствующих сплавились в монолитный состав группы, твердо намеренной добиться успеха. Огромный запас амбиций не давал появиться общей мысли угробить все дело – никто из присутствующих попросту не принял бы чужую идею и чужой план, а озвучивать собственный не позволяли приличия.

Хотя и разрушать они в общем-то планировали по-разному.

Князь Долгорукий собирался сорвать помолвку обыденно – настроения отца семейства ему были известны, и не было причин, по которым он формально выполнил бы просьбу Игоря, но навредил мне. Не стоит вспоминать об уступках и одолжениях, оказанных мною ему и его семье – вся благодарность и благородство за те моменты были давно законсервированы в дарственный перстень с гербом Долгоруких, который надо только отдать и попросить что угодно из разумного. После чего вновь стать ребенком, у которого он был вынужден униженно просить о милости, безвозвратно и позорно отдавая часть богатства клана. То воспоминание будет всегда сильнее любых подаренных банков и моей дружбы с его внуком.

Князь Панкратов убил бы отца невесты, списав его смерть на возмутительное хамство (которым могло стать уже приветствие, недостаточно вежливое). Слишком свыкся он с желанием мести, да и мои действия с его высоткой и банкиром вряд ли оставили его равнодушным. Он просто не мог оставить мое поведение без ответа, несмотря на иные выгодные прожекты, судьба которых зависела от добрых между нами отношений, – потому что иногда надо ломать выгодные перспективы, чтобы напомнить себе и миру о том, что гордость важнее денег, а он не купец, но великий князь. Да, у Еремеевых была защита цесаревича, но распространялась она только на попытки мстить за события на турнире. Безусловно, цесаревич не оставил бы без внимания попытки провокаций и якобы «случайных» трагических совпадений. Но если жених сам просит явиться на крыльцо невесты, а отец семьи ведет себя безобразно – то кто же в том виноват? Цесаревич не может прикрывать род от любой глупости, а в действиях Панкратова не было бы изначально злого умысла – так что смерть Еремеева-старшего ему вполне сошла бы с рук. Не исключаю, что Нику он при этом все равно сосватал бы, выполняя свое слово и не обращая внимание на чужое горе и слезы.

Князь Шуйский не простил покушения на свою жизнь, но в иерархии их семьи, повернувшейся с ног на голову, у него не было и шанса пойти поперек слова Артема. Поэтому он обеспечил появление у ворот князя Давыдова.

Единственный гусар в полку личной охраны императора, человек, неспособный к спокойной жизни, разрушитель сердец и физических законов, Давыдов генерировал вокруг себя такой объем бардака, что сломать сватовство ему не составило бы никакого труда – даже просить об этом не следовало, все получалось как-то само собой. «Подослать Давыдова» на свадьбу – означало превратить торжество в самый черный день для молодых. Никому, к примеру, не нравится, когда поднявший бокал князь в тексте своего торжественного тоста растроганно начинает припоминать, как он с матерью невесты смотрел на звезды самым прихотливым образом, и, быть может, выдает он сейчас собственную дочь… Или без затей бьет в морду любого, кто в ответ на грозное: «Гусар?!» – неуверенно блеет: «Да…» Потому что в империи только один гусар – остальные его товарищи погибли. Очень неприятный и крайне влиятельный персонаж, которого просто нереально убить. Многие, как можно догадаться, пытались.

Князь Галицкий… Должен же быть хоть кто-то, приучающий остальных к мысли, что это им просто не повезло, и с этим Самойловым можно вести дела?

Нельзя сказать, что этими людьми можно манипулировать. Но было приятно дать Долгорукому шанс возглавить равных; Шуйскому – показать, насколько ему плевать на чужое лидерство и насколько он справился бы один; Панкратову – с иронией намекнуть на уровень информированности; Галицкому – напомнить о деловитости и хваткости его рода. И каждый в тот момент был готов сосватать невесту без какой-либо помощи, демонстрируя превосходство над остальными. Ну или дать с этим сватовством провалиться тому же Долгорукому, чтобы показать, как это делают профессионалы.

На фоне собственных желаний негативное или равнодушное отношение ко мне терялось совершенно. Отличный коллектив, уравновешивающий любую нештатную ситуацию – даже появление Давыдова. Трое слишком уважали себя, чтобы позволять излишние вольности рядом, а Шуйский был и вовсе поставлен в ситуацию, когда обязан был отвечать и приглядывать за товарищем, которого привел.

Единственный состав, которому это сватовство могло удаться.

Сценарий вполне сходился к намеченной линии: политик Долгорукий не смог удержаться от того, чтобы не взять право говорить от остальных, и достижение общей цели стало для него важным подтверждением своего главенства. Шуйский в компании старых врагов вспоминал, какие они на вкус. Панкратов просчитывал причины, следствия и выгоды от этого дня, позабыв ненавидеть Еремеевых. Да даже Давыдов, при такой представительной делегации, слегка умерил пыл. Бедный же Галицкий размышлял, как побыстрее сбежать под благовидным предлогом, и мысленно костерил меня за задумчивые взгляды, бросаемые на него Шуйским.

Оставался главный триггер: выставление невозможного условия от отца невесты, которое следовало продавить. Бешеные деньги, кусок лунного грунта или шагающий лес из чащобы Северной Африки – мы были готовы к любой прихоти и данному от легкомыслия условию. Мы победили. И теперь были готовы к новой победе.

Истинный глава Юсуповых – человек, который и составляет этот клан по своей мощи, воле, связям и влиянию. Человек, который может отойти от клана Юсуповых в сторону, назваться Петровым и за несколько дней собрать еще один клан, уже Петровых, попутно отвоевав себе и земли и ресурсы. И этот человек решил-таки самолично мне воспрепятствовать.

Стремительную переброску личности такой величины из его резиденции за две сотни километров от поместья Еремеевых со всей уверенностью можно назвать красивой и зрелищной. Поднятые в воздух вертолеты, затем его неспешное движение к дому и воля, которую почти невозможно преодолеть – если по другую сторону нет пятерых заинтересованных в успехе князей, которые уже считали успешное завершение дела своей личной заслугой.

Хотя люди тут же стали сомневаться в необходимости этой победы.

Шуйский старался не отсвечивать перед одним из тех, кого не способен убить. Панкратов нетерпеливо ерзал, найдя наконец того, кому на меня можно пожаловаться и вернуть часть потерянного, а значит, не желал с ним ссориться. Даже Давыдов мигом присмирел, потому что Юсупов – хоть и не гусар, но генерал союзного рода войск. Галицкий по-прежнему желал уехать, но идеально – вообще сегодня не приезжать.

И только Долгорукий яро встал на сторону жениха, отреагировав на противодействие равного. Вернее, ему нужна была причина, по которой он мог благородно отступить – не мои интересы, а ее отсутствие заставляло его обострять тон беседы. Тем более что невеста была более чем достойна – одаренная, из политически независимой семьи, вдобавок богата – уже богата.

И человек, который не может врать, сказал ему то, во что он искренне верит.

Ребята, отправившиеся сватать от моего лица, заверяли, что все произошло ко всеобщему удовольствию. По их словам, Юсупов признал меня внуком, увидел Аймара и Го, немедленно понял, что зря меня признал, и… отчего-то размяк. Надарил невероятно роскошных подарков, предложил большое дело и пустился в загул. Мои люди покинули собрание, отработав тот максимум, который мог быть им доступен без риска для жизни. Потому что размякший Юсупов – это настолько странно, что, как написано в отчете, даже Шуйский при первой же возможности решил пересесть поближе к двери и окну. Тем не менее вечер, а потом и ночь прошли на удивление спокойно…

О чем они договаривались дальше, какие вели разговоры, на какие уступки шли и что стали считать недостойными особого внимания компромиссами – не было никакой возможности проконтролировать. Большая политика требовала совсем другого уровня ресурсов и следования общим правилам, так что, откровенно говоря – нам было не интересно. Куда важнее, чтобы утром воскресенья тот же Еремеев не оказался бы в клане Юсуповых, а Ника – отправленной в женский монастырь. Но шанс на это был настолько мизерным… вернее, такой исход настолько не соответствовал характеру Еремеева-старшего и интересам остальных присутствующих, что ему не суждено было сбыться.

Все хорошо. Главные результаты были достигнуты и зафиксированы. Ключевые точки пройдены. Можно было двигаться дальше. Но я чувствовал, что мне все больше не нравится этот план. И тем самым ветром, который менял траекторию полета, становился я сам.

Первым и единственным заметил, что со мной что-то не так, мой брат. И он же повел меня еще в субботу по шумным рынкам и людным местам с запрятанными за неприметными дверями ломбардами. Официально он искал камни с «Искрой Души», пользуясь возможностями огромного столичного рынка. Но на самом деле делал так, что чужие разговоры выбивали своим шумом и разнообразием мой собственный внутренний голос, и я переставал истязать самого себя, выискивая, как сломать замысел, но при этом оставить его целым.

Невзрачные ларьки сменялись фешенебельными ювелирными салонами, но и тут и там на стекло перед молодым юношей охотно выкладывали изделия из золота и серебра, в обрамлении которых ждали оценки драгоценные камни. Двое охранников, приодетых по осеннему времени в кожаные плащи, добавляли веса просьбам юного Федора показать товар из запасников. Я же просто присутствовал рядом, изредка доставая деньги для расчета. Иногда брат что-то покупал и делился радостью от находки, а я автоматически отмечал, что найденный камень мал и малоинтересен. Крупные наверняка отсеивали для себя Жеваховы, Химшиевы или люди Фаберже, вольготно чувствовавшие себя в столице под покровительством императора. Три известнейшие семьи ювелиров-артефакторов из шести имели все возможности вытребовать для себя право первого покупателя и оперативно отслеживать новинки, будь то явленные из-за границы или сданные в ломбард. Тогда-то, чуть отойдя от перегрузки, я порекомендовал Федору полулегальные базары и блошиные рынки, собирающиеся по выходным. Контролировать места, которых зачастую просто нет на карте, а торговцы порою продают свою единственную вещь, – никому не под силу.

И в следующий раз дорогие автомобили остановились возле угрюмых пристроев из выщербленного от времени кирпича, за которыми начинались узкие ряды торговых павильонов, наполненных своей особой жизнью, звуками и судьбами.

Продавалось в таких местах все, начиная от османского трикотажа до японских фар и разнообразной электроники в безымянных ларьках, а подобие порядка поддерживали те люди, которые называли это место своим, собирая аренду и щедро оплачивая поразительную рассеянность городовых. Были там и украшения – личные и навезенные контейнерами из Китая. Даже камни россыпью – на протянутых к нам ладонях, скрытые от чужого взгляда другой рукой. И даже не все из них оказывались искусно обработанным бутылочным стеклом и дефектным янтарем.

В таких местах сложно наткнуться на семейные реликвии или что-то действительно стоящее, но даже одна серьезная находка могла оказаться дороже, чем весь рынок целиком. Владелец не получит полной цены – да и невозможно определить точно, какая доля в стоимости шедевра – от таланта и мастерства, а какая – от найденной заготовки. Равно как тяжело сравнить кусок мрамора и скульптуру – хотя опытный резчик тоже предъявит немалые требования к целостности и структуре камня. Но там, где нам продавали находки, были довольны своим прибытком – так как, кроме шести семей, во всей империи никто все равно не мог определить их истинную ценность.

Так что цену, снимая нитку бус с руки замерзшего на холодном и влажном воздухе продавца, называл сам Федор – и с ним соглашались всегда, пряча полученные деньги и спешно собирая остальной товар, чтобы уйти. А иногда – даже и бросая все остальное, выложенное на лотке.

Однако на этом рынке было совершенно иначе. Пусть я и не участвовал активно в процессе поиска, но отметить, что ни на одном лотке нет даже претензии на продажу украшений, мог легко. Вообще, откровенно говоря, продажа драгоценных металлов и камней – строго лицензируемая деятельность. Никто не станет хватать за руку одинокого продавца, продающего перстни с пальцев, – равно как и он не доищется правды, ежели те перстни будут изъяты в пользу государства. То же самое относится и к скупщикам золотых цепочек и старинных монет, а также их клиентам – все на тонкой грани легальности между частной сделкой и бизнесом. Но пока соблюдаются приличия, а оборот до смешного мал – городовые закроют глаза, и вспоминать о криминале под носом станут только во время рейдов или, ненадолго, после спущенных сверху приказов навести порядок.

Здесь же складывалось ощущение, что такой рейд завершился буквально парой минут раньше – кроме бижутерии, подходящей школьницам и уже неприемлемой даже студенткам, ничего не было. Хотя сам рынок не казался взбудораженным, а в темах для бесед не было и намека на действия властей. Странно это все.

Прямые же вопросы Федора подсказать, как пройти к нужным лоткам, получали прямые же ответы – такого тут не продается.

– Но так же не бывает… – задумчиво произносил брат.

И мчался дальше по рядам…

– …а я ему и говорю – переставляй забор обратно, пока куму не пожаловалась! Кум-то мой не абы где, а в государевых людях ходит…

– Максим, я придумал! – тронул за руку Федор, отвлекая от очередной подслушанной истории.

Я невольно вздрогнул и посмотрел в лицо чем-то взбудораженному брату.

– Только нужны деньги, – тут же уточнил он.

Вот уж с чем проблем пока не было. Хотя с деньгами бывают разные проблемы – вон у Еремеевых вчера оказалась просто серьезнейшая загвоздка с тем, куда их деть. Как подсмотрели средства наблюдения (я одолжил у Артема со склада беспилотник четыре года назад и регулярно подновлял расписку), замучившись махать лопатами, к одиннадцати часам дня они все-таки вспомнили, что у них есть трактор. А к пятнадцати осознали, что прятать деньги в крошечный гостевой домик – не самая лучшая идея, так как с улицы в окнах все равно видно номинал купюр, да и куда теперь размещать гостей?

В итоге они выкопали рядом с деньгами яму, застелили пленкой и ковшом столкнули все оставшееся туда, закопав сверху земляным холмом. Вокруг ходил и сокрушался князь Давыдов, что телефон по-прежнему не работает и ему опять никто не поверит. А князь Панкратов меланхолично уточнял, знает ли невеста, что никакого дерева сверху не вырастет…

– Максим, нет денег?

– Прости, опять задумался, – повинился я, доставая из внутреннего кармана ветровки стопку крупных купюр.

– Давай все, – перехватил брат и, оглянувшись, запихал их кое-как в свой кошелек, а затем поместил его в карман джинсов. – Теперь пойдем к продуктовым рядам. Там мы еще не примелькались. Так, а вы двое, – строго обратился он к своей свите, – держите дистанцию в два десятка метров и не вмешивайтесь без крайней необходимости.

Те даже не кивнули, но пожелание выполнили.

Хотя какой риск в том, чтобы покупать продукты? Оказывается, он есть, если на глазах у продавщицы и привлеченных оживленным торгом зевак вынуть кошелек и расплатиться за пакет мандаринов одной красной купюрой из стопки таких же, а затем засунуть кошелек в задний карман.

Я наблюдал за этим с отдаления, потому отчетливо увидел, как организованная группа чумазых мальчишек, изображая нечто среднее между какой-то игрой и догонялками, врезалась в спокойно идущего Федора и, не извинившись, побежала дальше.

– Кошелек украли, – вернувшись и ощупав карман, довольным тоном констатировал брат.

– Поздравляю, у тебя теперь ни документов, ни семейных фото, – слегка отстраненно прокомментировал я.

– Это ненадолго, – задумчиво посмотрел он в ту сторону, куда убежали мальчишки, – подождем.

– Господин, нам вернуть утерянное? – неслышно подошел один из свиты.

– Подождем, – настойчиво произнес Федор и сложил руки на груди.

Хоть я и отнесся к этому предложению скептически, но, к удивлению, ждать пришлось недолго. Правда, я сразу и не связал с нами представительную группу из четырех людей, больше походящую на собиравшую здешнюю аренду «администрацию», но за сотню шагов отметил их направленное внимание и торопливые шаги в нашу сторону. Немолоды, на пятом или шестом десятке лет, но возраст не так сильно довлел над ними – спортивное прошлое сохраняло плечи и спины прямыми, а в движениях оставалась та взрывная энергия, что некогда в былые годы наверняка приносила победы на ринге или борцовском ковре. Невысокие, с небольшой небритостью щек и короткими бородами, азиатским прищуром в глазах и честной европейской прямотой – они являли собой совокупность портретов с доски «Их разыскивает полиция» возле любого околотка, но были столь дорого и стильно упакованы в кожу и прочее от Гуччи, что не всякий городовой взялся бы проверить их документы.

В руках идущего впереди остальных человека – невысокого и жилистого, выбритого наголо мужчины, пытающегося улыбаться, был кошелек Федора, раздувавшийся от содержимого как бы не в два раза сильнее, чем до кражи.

– Молодые люди, доброго вам дня! К нам в бюро находок только что принесли. Возможно, это вы потеряли, – старался быть он вежливым, но с сипловатым голосом это удавалось плохо.

А его опасливо перебегающий на свиту брата взгляд то и дело мрачнел, и человеку приходилось с усилием возвращать улыбку на лицо.

Федор же молчал и смотрел. Я тоже молчал и смотрел. Двое из свиты вообще ничего не умели, кроме как молчать и смотреть, ну и еще держать наш попкорн.

– Вы проверьте, пожалуйста, все ли на месте, – напряженно произнес мужчина, уже не пытаясь изображать радушие, и протянул кошелек нам.

Оживленная же толпа людей, сновавшая рядом, как-то сама собой рассосалась, оставив вокруг нас пустой пятачок.

– Берите деньги, – подал голос стоящий позади него бородач. – Разойдемся миром.