Текст книги "Напряжение 1-7. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Владимир Ильин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 126 (всего у книги 170 страниц)

Глава 26

Шоркали кресла, отодвигаемые от огромного овального стола, рассаживались по местам владетельные господа, раскланиваясь с соседями – стараясь, впрочем, не смотреть по сторонам и вверх. Слишком подавлял тронный зал даже привычных к роскоши и богатству людей. К мрамору и позолоте колонн можно привыкнуть; сводчатыми потолками и художественным паркетом – восхищаться, а своим гербом в числе иных объединившихся в границах империи – законно гордиться. Но сам зал был настолько монструозен по своей величине, будто построен не для человека. Даже престол императора под балдахином и золотой звездой «Всевидящего Ока», занятый тремя резными креслами, вполне гармонично сочетался бы всего с одним, но под стать габаритам помещения. Правда, сама личность императора, занявшего центральный трон меж пустующих крайних, вполне соответствовала любым масштабам. Только уютнее от этого всем остальным не становилось.

Уж тем более не по себе чувствовалось всей армаде порученцев, свитских и телохранителей, мало того что задвинутых к стенам, за колонны, так еще и заблокированных собственной государевой стражей, живым щитом не дающей ни подойти и кресло подвинуть князю, ни торопливым шепотом дать подсказку. Формально свита присутствовала, но сама форма зала оставляла князя наедине с хозяином дворца. Совсем уж неуютно было тем свитским, господин коих не явился по уважительной причине – ради традиции, он все равно считался присутствующим в равной степени. Но его слугам в любом случае оставалось только молчать, даже если в зале прозвучат речи не в их пользу…

Сам император беседовал с кем-то из порученцев, тактично давая время обустроиться гостям, и те охотно толкались, стараясь быть ближе даже не к трону, а к тем полюсам силы, которые они сочли первенствующими на этот день. Перетаптывались люди подле князя Черниговского у левого крыла стола – и было их немало. С ближнего от императора края торопливо собрались алчущие земель и богатств Фоминских. Третьи собирались на правой стороне стола, желая быть поближе к князьям Мстиславскому и Юсупову. Остальные же заполняли лакуны между противоборствующими силами, удерживая расстояние как от первых, так и от вторых – с самыми влиятельными по дуге напротив трона, лицом к нему.

– Василий, сядь справа от меня! – шикнул князь Шуйский, удерживая друга за полу мундира.

– Я все продумал! Пойдет драка – буду двигаться по часовой стрелке! – упрямо нацелился князь на другое кресло.

– Но я же за вас!.. – обескураженно смотрел на них слева князь Можайский.

– Тогда давайте поменяемся, – мудро предложил ему Давыдов.

– И я за вас, – опасливо выглянул из-за плеча Можайского князь Ухорский.

– Саша, не держи меня, я сейчас с другой стороны стола вернусь, – азартно потянулся дальше Василий.

Но был остановлен, утохимирен и зажат между Шуйским и Панкратовым. Потому что драка до оглашения повестки – недостойно высокого княжеского титула. Пусть хотя бы будет за что!..

– Ладно, – ворчливо двигал плечами Давыдов, пытаясь убрать руки со столешницы под стол, к поясу и фляге.

– Василий, я тебя сердечно прошу!

– Что?! Я не понимаю, что за избыточная опека!.. – возмущался он тихим шепотом. – Ладно в прошлом!.. Помню, был я в чине поручика… Но сейчас-то я серьезный человек!..

– Водички попей, – присоветовал ему друг.

Давыдов шумно, выражая недовольство, придвинул к себе высокий хрустальный графин и громко набулькал в граненый стакан воды.

– Форма знакомая, ощущения не те… Как тогда ночью, когда отелем ошиблись.

Шуйский горестно вздохнул.

– Надо было все-таки прикупить тех крикунов, – констатировал Панкратов, глядя на галдящий край стола, собранный из удельных владетелей не самого большого достатка, но самого могучего гонора.

– Так я и прикупил, как договорились, – спокойно произнес Юсупов. – Счета потом всем пришлю, по равной доле.

– Когда успел? – удивились в ответ.

– С утра еще.

Мстиславский покосился на соседа, но комментировать не стал. Остальные тоже вспомнили, почему не любят Юсуповых.

– Гости дорогие! – прогремело от трона, заставив говоривших умолкнуть и повернуться лицом к императору. – Сегодня вы здесь по моему приглашению, в моем доме. Собрал я всех, чтобы князь Скрябин мог свою обиду до вас донести. А вам решать, признать ли его обиду и помочь ли – словом, а может, и делом. Говори, князь.

Из-за общего стола, отодвинув кресло, вышел тучный мужчина на пятом десятке лет, демонстративно отшагнув в сторону, чтобы казаться ближе к трону.

– Меня вы знаете. От Юрия Святославовича, князя Смоленского, я род веду. Потому говорить буду не только за себя, но и за Травиных, Пырьевых и Осокиных, что со мной в родстве. Горе у нас случилось, упокоились огненным судом наши родичи князья Фоминские. То был божий суд, – приподнял он голос, стараясь не смотреть на князя Стародубского, – в том обиды нет.

В зале прошла волна движения – это печаль, ухмылки, циничные взгляды и равнодушие находили форму на княжеских лицах. Хотя родичам открыто признать отказ от кровной мести – как же такое возможно…

– Я видел много горя на лице жены друга моего, князя Тарусского, – артистичным жестом указал на князя, занимающего место рядом с ним. – Его свет души, Анна Григорьевна, в девичестве Фоминская. Тяжелая утрата лишила ее покоя и сна, а приговор небес поставил перед ней тяжелую задачу. Анна Григорьевна приняла беду близко к сердцу и испросила у мужа и церкви отпустить ее из семьи. Фоминской Анной Григорьевной вышла она из храма, о чем есть записи в реестровых книгах. Фоминской пришла на могилы родичей и клялась спасти благородный и древний род, герб которого все еще на стенах этого зала, от исчезновения.

Князь выдержал паузу и обвел присутствующих мрачным взглядом.

– Мои друзья, которых я прошу быть самыми строгими судьями. Мои соперники, в чей чести я не сомневаюсь. Возможно ли быть так, чтобы честной дочери стоять обворованной у могилы отца и дяди?! Как так вышло, что в миг, когда думают о деле благом и дают в том клятвы, кто-то смеет отдать на поток и разграбление отчий дом, открыто и дерзко?!

Зал возмущенно загудел. Не то чтобы зашелся криками и призывами, но волны наступающего шторма уже накатывали на берег.

– Тебя спрошу, князь Панкратов, а есть ли в тебе честь: украсть последнее у женщины?! – завершил он грозным рыком.

Князь Панкратов, уже набрав в легкие воздуха, чтобы перекричать гул голосов, неожиданно ощутил успокаивающее прикосновение ладони князя Юсупова.

– Так твой друг приданое жены не вернул, выходит? – басом прогудел князь Максутов от дальней части стола.

– А и верно, как о нищей бесприданнице речь… – поддержал его князь Урусов через несколько кресел.

Зал замер и зашумел вновь, но интерес испытывал ныне к Скрябину с Тарусским, а князя Панкратова оглядывая вполглаза.

– Поднимись, не вижу тебя, – нервно отреагировал князь Скрябин.

– Близорукий ты, никак? – хмыкнул князь Урусов. – Меня не видишь, так, может, и коварство друга не разглядел? Сколько Анне свет Григорьевне отец приданого дал? Два города с землями вокруг? Я не слышал, чтобы в реестрах про них что-то было.

– Это юридические процедуры! – не выдержав, вскочил князь Тарусский. – Нельзя вот так просто взять и отписать два города!

– Я правильно тебя понял, что приданое жены ты отдашь? – меланхолично уточнил Урусов.

– Вне всяких сомнений, – напряженно произнес тот. – Я более чем кто-то радею за благополучие близкого мне человека. Обворованного дерзко, среди бела дня! Вот о чем судить бы вам, а не сомневаться в чести моей! Почему ты, князь, не спросишь князя Панкратова, где была его совесть?!

Рекомый вновь напрягся, собираясь подняться на ноги, но был вновь удержан жестом и взглядом князя Юсупова.

– О совести думать – верное дело, братья! – рявкнул с места князь Дондуков, владетель небольших земель в Калмыкии.

И был тут же поддержан хором голосов сидящих подле него, от избытка чувств даже застучавших кулаками по столу.

Обрадовался было князь Тарусский… Но что-то говоривший Дондуков продолжал смотреть на него, а не указывал обвиняющим перстом на Панкратова…

– А вот скажи мне, князь, – поднялся со своего места мужчина с характерным восточным прищуром – лукавым и умным, – дети твои от супруги твоей фамилии останутся?

– Им и решать, когда вырастут, – постарался выглядеть бесстрастным тот.

– Ответил ты на мой вопрос, благодарствую. По словам твоим, Анна Григорьевна на кладбище отправилась к родным. Фамилию себе вернула. Герб, поди, на машине ты ей уже нарисовал? Не отвечай. Спрошу иное у князя Стародубского, если он позволит.

И вскинувшемуся Тарусскому, пытающемуся найти оскорбление в речах, но не способному зацепиться за слова, оставалось только гневно поджать губы.

– Говори, – негромко произнес безволосый от старости мужчина с угловатыми чертами лица и пепельными бровями.

Его черные глаза равнодушно смотрели на столешницу, а раскрытая левая ладонь лежала чуть впереди сжатого кулака, демонстрируя три потертых алых перстня.

– Уважаемый, не сочти за оскорбление. Общество захочет услышать это больше моего. Фоминская Анна Григорьевна говорила с тобой и твоей внучкой после инцидента в Москве? Передавала ли она извинения? Предлагала ли виру?

Зал притих, уже осознавая, к чему подводят голоса из-за стола. Можно ли назваться Фоминской – наследницей богатейшего рода? Даже нужно – и никто мог и не спросить, хочет ли она этого, когда на кону такой куш. Выпнут из семьи, вернут фамилию, заберут наследство через детей. Только надо бы помнить, что наследство – это не только деньги, но и обязательства. Умерли виновники, попытавшиеся затащить в свою машину незнакомую девчонку, оказавшуюся княжной. Умерли все Фоминские, когда об этом прознал разъяренный дед, обожающий свою кровинку. Но ежели ты возвращаешь себе фамилию не для того, чтобы попытаться отомстить, если признаешь вину и хочешь возглавить клан – логично начать с покаяния, принимая прошлое в полной мере.

– Нет, – глухо прозвучало в абсолютной тишине.

– Интересно, случись бы такое у соседей, винил бы ты, князь Тарусский, в этом жадность недалеких наследников? Или бесчестье?

– Ты забываешься, как мне кажется!.. – задрожал от гнева голос новоявленного холостяка. – Кто тебе позволил лезть в наши с князем Стародубским взаимоотношения?!

– А они – есть? – поднял равнодушный взгляд на него тот, кого он посмел упомянуть. – Или ты что-то сделал, чтобы они объявились? Почему когда вы, жадная свора, делили наследство покойников, ко мне приезжал не ты, а князь Панкратов, уговаривая дать разрешение на розыск и погребение семьи Фоминских? Где ваше радение за родичей, потомки Юрия Святославовича, ежели за покойных просит чужак? Почему он их хоронит, а твоя жена приходит их оплакивать на его кладбище?!

– Ты сказал, нет у тебя претензий к семье Фоминских, – потупил взгляд Скрябин, скрывая злость. – Не желали мы тебя гневить, о старом напоминая. Новую жизнь рода сердце велело начать. Что до покойных, честь по чести предали бы останки земле! Ежели бы не этот вор, что украл себе землю и достояние и армией своей грозил уничтожить всякого! – в ярости ткнул он перстом в Панкратова. – Как кровь родную хоронить, когда пулей грозят?!

– Идти под пули, вестимо, – хмыкнул князь Урусов. – Ты совет для чего собрал? Чтобы мы под пули за твою честь и твоих предков пошли, а ты в Москве сидел?

– Чтобы пресечь поток и разграбление!.. – дал осечку голос, подлетев к потолку.

– Так я слышал, нет там его, – задумчиво прокомментировал князь Туманов, сидевший среди «неопределившихся» коллег. – Говорят даже, города грамоты направили князю Панкратову, чтобы на княжение его пригласить. Но, может, врут. Князь, было ли такое? – обратился он ненавязчиво к Панкратову, про которого словно вспомнили только сейчас.

– Грамоты имеются, – скупо ответил он.

– От всех городов и весей? – словно не поверил ему Туманов.

– Именно так.

– Защитником или владетелем? – уточняли у него.

– Защитником. – И словно оправдываясь, добавил чуть тише: – Крови было много: мародеры, убийцы на улицах… О законах позабыли; словно звери, а не люди. Города хотели безопасности. А благородные на этих землях сидели по своим домам, не иначе притворившись глухими и слепыми. Кто же вышел – грабил соседа, – обвел он мрачным взглядом присутствующих.

Была в его словах правда. Она всегда была – во всех словах, что говорились сегодня, но князь не спешил уточнять масштабы и детали – равно как и то, что грамоты выписаны после установления мира. С собой эту правду для того и принесли… Но для совести и чести своей – сделал он куда больше добра, перенимая бесхозное. И закон – он вернулся в охваченное паникой княжество именно с его вымпелами, привезенный на броне его БТР.

– Стало быть, и владетелем тебя не назвать?

– Я таковым себя разве называл? – изумился князь. – Я столько денег потратил, чтобы людей из подвалов вытащить и восстановить водоснабжение… Павших похоронить по чести. Пропавших из-под завалов спасти. Сегодня слышу речи, будто я разорил и разграбил.

– Святой с нами за одним столом! – едко прокомментировал князь Скрябин. – Поди, жизнь ты им оставил, а карманы за помощь свою вывернул до донышка, да еще за ноги потряс, чтобы грош какой не утаили!

– Княжество я принял нищее, – сухо ответил Панкратов, вызвав волну удивления.

– Это Фоминских-то?!

– Золото в сокровищнице целиком ушло на восстановление, да еще и не хватило, – недовольно повел он плечом. – Своих супротив имеющегося доложил почти десятикратно. Ценные бумаги – сгорели.

– А банковские счета?! – гудели уже по всему периметру стола.

– «Форц-банка»-то? – словно припоминая, уточнил Панкратов. – Так его у меня нет. Забрали, – развел он руками, сетуя.

Удивление стало оборачиваться форменным изумлением.

– Это у тебя-то?.. – сглотнув вязкую слюну, обескураженно спросил князь Тарусский.

– Он был очень убедителен, – постарался не скрипнуть зубами Панкратов.

И не обращать внимания на тыкающий в его бок локоть князя Давыдова, требовательным шепотом бубнившего: «Это он? Это он, да?»

– Сейчас этот банк подарен моему внуку, Игорю, – подал голос князь Долгорукий.

Градус изумления приподнялся вновь.

– На свадьбу с внучкой уважаемого князя Ховрина, – словно само собой разумеющуюся мелочь, повел тот рукой. – Так молодые решили в честь торжества все счета вновь открыть, как были. Для народной радости и в помощь погорельцам бывшего княжества Фоминских. Потому, ежели кто держал там вклад, будьте спокойны, ваши деньги на месте. Ну а кто задолжал… – взгляд из добродушного стал цепким и хищным, – извольте внести в кассы добровольно.

Добрый десяток князей невольно почувствовал ком в животе.

– А деньги?! Деньги Фоминских там же?! – занервничал Скрябин.

– Вот их что-то не припомню… – озадаченно произнес Долгорукий. – Нет, не было, – посмотрел он на порученцев у стены, отрицательно помотавших головами. – Ну так на том свете, поди, они им не особо нужны.

– Фоминские еще есть! Моя бывшая жена!

– Юридически это так, – вдруг произнес князь Черниговский, сдвигая массивные очки по переносице чуть ближе к глазам. – По праву крови ей владеть наследством. А раз ты защитник, а не хозяин, так будь добр – отдай.

– Послушайте, да тут у многих были жены из рода Фоминских! – возмутились со скандального полукруга стола. – С чего бы ей быть хозяйкой? Вон князь Челокаев выбросит свою гадюку, чем она не княжна?!

– Ах ты мерзавец!!! – резко встал дородный мужчина напротив. – Ты где был со своим советом раньше?!

– Тишина! – произнес император.

И народ мигом угомонился, вспомнив о хозяине дома.

– В этом вопросе есть проблема, – продолжил император. – Раз у Фоминских нет денег золотом и на счетах, то как им платить взносы на защиту границ, содержание городовых?

– Так князь Тарусский приданое жене вернет, – с усмешкой произнес князь Урусов. – Вот с той земли заберешь свое.

– И мне с того приданого затраты бы возместить… – озадаченно произнес князь Панкратов. – Но уважая право императора, я готов ждать, пока налогами с княжества не компенсируют мне потери.

– Это вот – дело! – забубнили по углам стола.

– А до той поры дети княгини в моем доме поживут, в качестве гарантии, – подвел черту Панкратов.

Лет за сорок, быть может, он решит, что оплатили достаточно, ведь будут расходы по содержанию мытарей, администрации, чиновников и все прочее, что почти обнулит баланс казны за каждый год. Главное, наотрез отказаться брать компенсацию полной суммой – не ради денег он все это затеял. Так что, может, и за сто лет не вернут долги, а там заложники породнятся с его вассалами: по любви, разумеется, ведь других кандидатов и кандидаток рядом не будет все равно, даже неволить не надо. И в его кабинете на огромной настенной карте появятся новые отметки вассальных городов.

– Постойте… – занервничал князь Тарусский. – Тут верно говорят: претенденток может быть много. Следует обозначить список желающих и решить среди них, кому возглавить род.

– Вас, так понимаю, следует записать в списке первым? – уточнил Туманов.

– Женщины непредсказуемы. Возможно, горе отступит, и она захочет вернуться в семью… – бухнулся тот на свое кресло.

На кой демон ему терять два города и отдавать детей в заложники ради княжества под чужим управлением?..

– Вопрос считаю закрытым, – подытожил император. – Благородные из числа Фоминских определят себе нового князя и придут ко мне. Есть еще вопросы у благородного собрания, достойные нашего времени и участия?

– Есть, – величаво поднялся с места князь Шемякин, сидевший по правую руку князя Черниговского.

Расслабленно-бравурные настроения, неминуемо коснувшиеся Панкратова с союзниками, сменились мрачной сосредоточенностью.

А император одобрительно качнул головой, приглашая говорить.

Глава 27

В обществе, где аристократу нельзя соврать, есть много обходных путей, как сохранить честь и обхитрить противника лукавой речью, полной скользких формулировок, многозначительно оборванных фраз и двойственных смыслов. Но там, где могут потребовать не юлить и говорить прямо, предпочитают действовать надежнее и проще, отдавая право говорить другим. А уж те вполне могут ошибаться, искренне заблуждаясь или не обладая полным объемом информации, но веря в нее истово.

Поэтому князь Шемякин говорил во весь голос, расправив широкие плечи и гневно потрясая бородой клинышком, взывая к стенам тронного зала, к сердцу и княжеским умам и даже где-то недоумевая, отчего люди смотрят на него крайне скептически.

– Кто не смотрел новости поутру? Спроси меня, и я скажу – князь Черниговский, что по правую мою руку, ведомый честью и долгом, взял за глотку многое ворье, разбойников и убийц в нашей стране. Сделал разом то, чего никогда не бывало на моей памяти.

Естественно, мрачно подумали владетели, раньше он спокойно брал деньги, а сейчас-то что за вожжа под хвост?..

– Но расследование не завершено! – провозгласил князь в поднимающемся шуме голосов. – Еще предстоит определить истинных виновников. Предстоит отделить подлость от незнания, а злой умысел от небрежения долгом хозяина земли. Расследование идет. Так отчего говорю я сейчас о еще не свершившемся?

Шемякин пристально обвел взглядом сидящих за столом.

– Почему встал и потребовал слова? А оттого, братья, друзья и соседи, что на следствие оказывается беспрецедентное давление, – построжел его голос. – Не сегодня началось расследование. Не делается все за один день; каждый кропотливый труд требует времени – вам ли не знать? Но как на охоте, когда подходишь к зверю, то начинает чуять он гибель свою. И охотника может увидеть, даже если тот таится тщательно. Тут главное – не струхнуть и ружье в сторону не увести, верно? – добавились в его тон вкрадчивые нотки, а злой взгляд смотрел на половину стола Юсупова и присных.

– Ты обвинить кого решил или про охоту рассказать? – поймал его взгляд Шуйский.

И на секунду, глядя в человечьи глаза, из которых проглянуло лютое и нелюдское, князь Шемякин внезапно осознал, что будет, ежели слова его про зверя и ружье сбудутся. С холодным потом осознал, потекшим по спине; с дрожью в пальцах, которые запутаются и не нажмут на спуск; с головокружением и паникой, которая сделает ноги деревянными, пока разум будет орать призывом к побегу.

Впрочем, князья Шуйские настоятельно советуют не бегать от медведя. А на настороженное уточнение – поможет ли это? – отвечают честно: медведю – да.

По счастью, вокруг не было дремучей чащи, а потому солнечный свет, богатое убранство и молчаливая поддержка соратников быстро вернули Шемякину самообладание.

– Я хочу сказать, – отвел взгляд князь, сжал ладони в кулаки и продолжил на упрямстве и характере, – что кому-то не понравилось радение князя Черниговского. До такой степени не понравилось, что против благородного человека спланированы чудовищные провокации, призванные бросить тень на его репутацию и не дать расследованию ход. Хочу сказать, что атака на него уже идет! Бог ты мой, князю уничтожили родовую башню!!! Срыли до фундамента, до черной копоти. Основу основ, символ княжеского рода и нерушимости его прав! Что подумает чернь при виде огороженного пустыря у стен Кремля?!

– Как что? – возмутился князь Давыдов. – Городу давно нужен парк в центре! Облагородить там, кустики-деревья насадить, дорожки пешеходные. Только скамейки не ставить, чтобы всякие бомжи не спали.

Князь Черниговский вскинулся с места. Князь Давыдов тут же оказался на ногах, подхватив графин в руку.

– Василий! – окрикнул уже не Шуйский, а сам император.

И самый известный гусар империи вернул руку из замаха.

– Да спокоен я, – буркнул он, усаживаясь обратно. – Вот водичку пью. И вам советую.

Только графин, присев, он приложил холодной гранью ко лбу, недобро поглядывая на Черниговского.

– Злые силы желают, чтобы уважаемый князь Черниговский оставил расследование, – веско произнес князь Шемякин, кому недавняя вспышка вышла иллюстрацией агрессии. – Они боятся, оттого в страхе своем готовы… на многое.

– Так чего ты желаешь? – уточнил император.

– Я требую! – возвысил голос Шемякин. – Чтобы был наказан виновник разрушения твердыни князей Черниговских. Показательно. Чтобы ни у кого не возникло мысли, будто башни родовые могут пасть. В том числе ваши башни, уважаемые князья. Такие мыслишки надобно топить в крови. Прецедент не допустим. А уж тех, кто стоит за этой дерзкой выходкой, определит следствие. Ежели, разумеется, они не обнаружат себя раньше, защищая мерзавца.

– И что, князь Черниговский не в состоянии наказать виновника своими силами? – удивились в зале.

– А он не может, – хмыкнул князь Шуйский. – Он от виновника уже сбежал.

– Что же за враг такой появился у нас? – поерзал от любопытства князь Гагарин, отклонившись на спинку кресла и уложив ладони на примечательную трость из желтоватой кости.

– Максимка, из мастеровых, рода Самойловых. Убийца и лиходей, трус и клятвопреступник!

– Ты бы полегче, князь, про моего зятя… – обронил император, равнодушно оглядывая говорившего. – Или ты меня желаешь оскорбить, что я внучку за татя отдал?

От лица пару мгновений ничего не понимающего Шемякина отхлынула кровь, а сам он затравленно посмотрел на князя Черниговского, отодвинувшись от него, как от чумного.

Впрочем, сам Черниговский тоже смотрелся озадаченным и недоуменно глядящим на трон, словно ожидая оглашения шутки.

– Ты как про отца моего крестника говоришь, морда бородатая?! – решительно полез Давыдов на стол, закинув колено и споро двигаясь к обидчику с графином в руке – до того момента, как спохватившийся Шуйский не перехватил его за сапог и не утянул обратно.

Но графин все равно просвистел в сантиметре от опешившего Шемякина, моргнувшего и очнувшегося, только когда поток воды хлестнул по щекам.

– Да забери ты себе сапог, я ему все равно ноздри выдеру! – в гневе вывернулся гусар.

– Тихо! – рявкнул император. – Василий, разжалую! В матросы!

– Тьфу! – оставил за собой последнее слово Давыдов, и был он меток.

Но все же угомонился и с достоинством принял обратно свой сапог. Правда, надевать его не стал – тайком взвесил рукой, примеряясь, и положил у правой ноги. Заодно и левый снял.

– Бе-бесстыдство!.. – вновь покраснел Шемякин, оттирая щеку. – Смотри народ, что деется-то! На гостя императора его же слуга смеет руку поднять!

– А ты бы в моем доме родню мою не поносил на чем свет стоит! – отозвался император. – Так ли пристало гостю поступать? Или, может, вышвырнуть его взашей?!

– Так это, твое величество, правда ли, про свадьбу-то? – осторожно уточнил князь Долгорукий.

– Столь же верно, что он не клятвопреступник и не трус, – кивнули ему с трона.

Многозначительно подчеркнув другие недостатки, что в ином обществе сойдут за достоинства.

– Это что же, и свадьба была? – задумчиво уточнили из скандального сектора. – Без торжества на всю страну?

– Балда, тебе же сказано: Давыдов – крестный их сына!

– А, так это по залету!..

– Стоп… – поднял руку император.

– А я слышал, прижила она ребеночка на стороне, а Самойлова – за папу.

– А и верно – он же все равно долго не проживет!

– Так она от Давыдова и прижила. Ай!..

– Ох!..

– А ну тихо! – рявкнул император.

– Верните сапоги, сволочи. Я с вами не закончил, – гневно дышал Давыдов.

– Угомонитесь! Никакого ребенка нет! – стукнул император кулаком по подлокотнику.

– Как нет? – покосились на Давыдова.

– Уже нет?! – вцепились себе в бороды.

– Ох, горе-то какое! – всплеснули руками. – Скорбим твоей беде, великий княже!

И народ взволнованно потянулся подниматься с мест, переглядываясь, – принцессе потерять ребенка, с такими-то медиками и целителями!.. Что за беда произошла?!

– Сели. Все. Резко, – буквально пролаял император, заставив иных побледнеть. – Принцесса Елизавета здорова и в положении не была.

– Тогда как же…

– Давыдов – крестный сына другой жены Максима, – откашлялся князь Панкратов. – Позор и бесчестье сомневаться в непорочности цесаревны.

– Полностью с вами согласен, Панкратов. Одолжите ботинок.

– Подождите, а кто тогда первая, если принцесса за вторую? – поднял в удивлении брови князь Вяземский.

– За третью, – уточнил Панкратов, невозмутимо игнорируя пристальный и недовольный взгляд императора.

– За прошлую он десять миллиардов рублей отсыпал, – горделиво завил ус Давыдов. – Лично по ним вот теми сапогами ходил! Вон там валяются! Князь, ты же на них смотришь, будь другом – перекинь сюда.

– Чтобы я сапоги подавал кому!..

– Торжества будут, – надавил император голосом. – Свадьба оговорена между мной и его дедом как старшими родичами.

– Между нами, – поддакнул князь Юсупов тихо, впервые произнеся слово за большим столом.

Но тишина, за тем последовавшая, и та волна уважения, что ей сопутствовала, – им бы позавидовали иные виртуозные речи.

– Скажи мне, Шемякин, – поднял старый князь взгляд на вновь побледневшего мужчину, – отчего ты лишаешь моего внука права мести за похищенную супругу?

– А с чего ты, князь, даешь ему право на истину? – сняв очки и принявшись оттирать линзы платочком, столь же негромко произнес Черниговский. – Не иначе ты императора решил собой заменить, с ним породнившись?

– Истина принадлежит всем. Сегодня она в том, что ты заигрался, черная душа.

– А может, она в том, что ты продаешь свою нефть под видом персидской, доходы от государя утаивая? – иронично посмотрел на него Черниговский. – На сколько миллиардов ты обманул казну, уважаемый? На сколько обворовал родича своего, выходит, иуду впустившего в семью?

– Я – ни на грош, – ухмыльнулся Юсупов. – Расследуй, государев человек. А ежели выйдут неправдой твои слова – будь готов за них ответить.

– Моему расследованию все князья станут судьями, – огрызнулся Черниговский. – А тебе меня не запугать! Ни башней, твоим внуком порушенной в попрание закона! Ни попытками оболгать мое честное имя!

– Кстати, о попытках… – меланхолично произнес князь Мстиславский, раскрывая перед собой папку с бумагами.

– Господа! – дернулся голос у напомнившего о себе князя Шемякина. – Я обращаю ваше внимание, что обсуждается мой вопрос и мое требование…

– То есть ты упорствуешь в своем желании казнить мужа принцессы? – изумленно уточнил Долгорукий.

– Я?! Нет… – выдавил из себя Шемякин. – Речь о казни не идет!

– Нам его поругать?

– Разрушена клановая твердыня! – сорвался князь. – А вы ведете себя, будто это ларьки у метро снесли!

– Но согласитесь, в городе сразу стало лучше, – мудро заметил Давыдов.

– Я настаиваю на суде!! Налицо попрание княжеских прав, действие вне закона и традиций, совершенное общественно опасным способом! Без расследования, без суда и следствия – атаковать башню заведомо невиновного человека! Шутка ли, уважаемые! А если на этом месте будете вы?!

– Ты нам предлагаешь красть невесту внука князя Юсупова? – уточнил Ухорский. – Я бы хотел еще пожить, уважаемые господа.

– Но князь Черниговский не крал ее!

– Однако это сделал его бастард, – басом произнес князь Мстиславский, постукивая фалангой пальца по листкам.

– Отреченный от рода! И я еще не договорил!

– Самойлов – гусар! – стукнул Давыдов кулаком по столу. – Подсуден только военно-полевому суду, главой которого являюсь я. Что ты там еще хотел сказать?

– То есть это твой полк снес мне башню? – взъярился Черниговский.

– Он занимался этим во внеслужебное время!

– Тогда и суд для него не твой! – поддакнул Шемякин. – А наш суд! Который не убоится и родича императора, при всем к нему уважении! Компенсация должна быть! Вира за кровь и камни! За артефакты и ценности, потерянные навсегда! За урон чести!

– Этот тоже предлагает идти за него под пули, – сказал соседу Ухорский достаточно тихо, чтобы услышали все.

– Оставьте, князь. Вас услышали все, – произнес Мстиславский, останавливая новую попытку Шемякина найти союзников. – Я возьму на себя ответственность и скажу, как надо поступить.

– Говори, – произнес император, обозначая, что хозяином тут все еще он.

– Налицо заинтересованность сторон в решении споров. Князь Черниговский ведет важное расследование, но урон чести и достоянию невольно может сделать его необъективным.

– Необъективным к кому?! – вскинулся Черниговский. – Не к тебе ли, кто индусам оружия продал в том году на шестьдесят процентов больше, чем по документам на всех заводах сделано за три года?!

– Это надо расследовать, – пожал плечами Мстиславский. – А вы себя не бережете, князь. Перерабатываете, наверное. Ночами не спите – оттого я прощаю вам усталость, из-за которой ты посмел перебить меня, пока я говорю!.. – тихим рыком прозвучали его последние слова, от которых – показалось ли? – задрожали пол и колонны.

– Ты все еще у меня в гостях! Отзови Силу! – хлестнуло приказом, и иные князья поняли – то дрожал все-таки пол, а не был их постыдный страх от ауры чужого могущества.