Текст книги "Напряжение 1-7. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Владимир Ильин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 170 страниц)

Глава 22

Медленно таяло освещение, угасая подобно солнцу. Белый свет прожекторов сменился устало-желтым, а затем и тускло-красным, рисуя отсвет последних секунд дня. Неведомо откуда налетел холодный ветер, повлекший за собой шорох песка, рассыпаемого из горсти. В зале наступала восточная ночь – столь же холодная, сколь жарок бывает в пустыне день. И настолько же внезапная, как поворот рубильника.

Зал рухнул во тьму. Лишь светили далекими звездами искорки нагретых ламп. Но совсем скоро выступили новые звезды – на полотне за сценой, появляясь под еле слышный ритм, сотканный из шума никогда не спящего города.

Но в музыке появился устойчивый мотив, и картина звездного неба двинулась вперед, будто сцена спешила навстречу звукам, пролетая над городом, но не давая на него посмотреть.

Словно чувствуя наше недовольство, сцена повернула к горизонту, на секунду ослепив огромной полной луной, взошедшей над черным горизонтом. А чуть ближе резко очерченными контурами виднелись два женских силуэта, девушки любовались ночью из башни, увенчанной четырьмя колоннами с массивными фонарями. Сцена медленно подняла их ввысь, луна поспешила занять свое место над горизонтом, давая иным краскам, кроме белого и черного, вернуться обратно в мир. Зажглись фонари, окрашивая теплым светом длинное белоснежное платье на девушке слева. Бронзой сияла открытая спина той, что справа. Ее платье в тон подруге и столь же длинное – порыв ветра струящимися лепестками поднял полы нарядов над землей. Правые руки синхронно отвели вправо, поигрывая распахнутыми веерами.

Какая из них она?

Музыка звучала уже отчетливо, струны перебирали пальцами и тоскливо терзали смычком. В ней больше не было равнодушия и меланхолического спокойствия, она наполнилась неясной тревогой и предчувствием. Резко забил барабан, заставив вздрогнуть. Ритм изменился – смычки рвали струны, не переставая, будто некто торопливо приближался в ночи. Тоскливый женский голос вплелся в музыку, заставив девушек резко обернуться и посмотреть вокруг.

– Ника! – тихонько вырвалось у меня, стоило увидеть лицо той, что справа.

– Так неудобно смотреть, – попытался пригнуться Паша, чтобы моя ладонь не закрывала ему вид.

– Она почти не одета! – произнес я возмущенно.

Подумать только, такой откровенный наряд!

– Ты влюбился, что ли? – использовал подлый прием Артем.

Из-за чего пришлось убрать ладони и сесть на них, чтобы доказать, что вообще – нет.

– Смотри! – встревоженно шепнул Федор.

А вот и причина тревоги – еле видимый в свете фонарей, со второго уровня пробирался вверх человек, замотанный в черное.

– Убийца, – вздрогнул Паша, разглядев тусклый отсвет на клинке.

И в этот миг человек будто взлетел ввысь, ударив Нику наотмашь – и та буквально в последний момент успела повернуться!

Музыка звучала в такт моей злости и биению сердца.

– Сиди тихо, – удержал меня Артем и злобно зашипел: – Это просто номер!

Но я же видел кровавую царапину, что выступила на идеальной спине! И убийцу, что картинно замер и вновь занес клинок!

– Ох, – донеслось от Светланы восхищенное.

И мы тоже замерли в восторге непонимания. Кровь на спине осыпалась алой пылью, а под ней – бледная полоса кожи! Чистой кожи!

– Целитель, – завороженно произнес Артем, забыв, что меня надо держать.

Но мне тоже требовалось время для осознания увиденного. Потому что так не бывает. Даже несмотря на то, что хочется, чтобы было.

А события на сцене и не думали держать трагическую паузу – вновь взлетел клинок, но на этот раз его на излете встретил веер увернувшейся девушки. Клацнул металл спиц вокруг клинка, уводя в движении за собой, и тут же с резким разворотом танцовщица ударила ассасина в шею, сбрасывая со сцены в темноту.

Выдох сам собой вырвался из грудной клетки. И тут же воздух в легких замер вновь – в тревожном проигрыше музыки показались еще двое наемников, почти подобравшихся к вершине. Но добыча уже настороже – и клинки встретил отпор стальных вееров, что складывались и разворачивались в хрупких руках, движимые таинственным, завораживающим волшебством. На сцене битва обрела форму танца, в котором битвы было гораздо больше, а ошибки отражались красными росчерками царапин на руке и спине Ники – ее подруга в этой схватке оказалась слаба, ее движения картинно запаздывали, вынуждая жертвовать собой, чтобы клинок не достиг тела союзницы. К счастью, раны были несерьезными, и кровь осыпалась пылью, вызывая облегченные вздохи у зала, пораженного разыгравшимся действом.

– Должен быть третий, – прошептал я напряженно, вглядываясь в темноту под сценой.

Я не верил в его смерть, этому танцу недостаточно драмы. Но я боялся, что замысел обернется трагедией.

И я нашел его – он крался из дальней части сцены, заходя девушкам за спины. Предупреждающий возглас не успел – убийца всадил нож в спину девушки в белом наряде. Тоскливый возглас облетел зал, и прожектор залил алым убиенную, окрасив цветом платье и место вокруг. Ника рвалась к подруге, но двое противников, наседая с новыми атаками, не давали ей пройти к тому, кто картинно добивал свою жертву.

Танец становится быстрее, движения – резче. Партия Ники теряла плавность защитных уловок и мягких блоков. Она все чаще принимала клинки голой кожей, но и ее атаки казались смертоносными – и убийцы один за другим летели со сцены, заваливаясь от резких ударов в глотку и глаза. Третий убийца, в испуге застыв над своей жертвой, попытался бежать, но ветер бил ему в грудь, опрокидывая на ту, что оказалась сильнее. Ника пропустила его, и веер картинно обозначил движение по горлу. На сцене более не было живых, кроме нее.

Ника склонилась на подругой и нежно взяла ее на руки. Свет прожектора выплеснул красное с платья партнерши на ее колени и руки. Не было причин сомневаться, проверять пульс или искать признаки дыхания. Девушка и не искала. Она просто прижала ее к себе, закрыла глаза и гордо подняла голову вверх. Ника стояла неподвижно, пока яркая вспышка света не озарила ее и подругу, на секунду ослепив зал. И будто по волшебству девушка, что считалась мертвой, робко подняла голову и с искренним удивлением посмотрела на мир вокруг, вздрогнула от вида убийц и с благодарностью остановила взгляд на Нике. Она обняла подругу руками, спрятала лицо на ее груди и содрогалась от плача, в котором перевились страх и счастье.

Луна на сцене зашла за тяжелые облака. Фонари уплыли вниз, и неведомый наблюдатель, глазами которого мы смотрели на эту сцену, вновь перевел взгляд на тусклые звезды. Музыка стихла, вновь сменившись шорохом песка вечной пустыни.

А мгновением позже зал взорвался восторженными криками и аплодисментами.

– Зря ты ее пригласил, – хлопая в ладоши, наклонился к моему уху Артем.

– Почему? – прокричал я через гул.

– К Целителю сейчас очередь из женихов выстроится, – сочувственно произнес он. – Особенно после такой рекламной акции.

– Какой еще рекламы? – возмутился я.

– Никто не тратит двести миллионов просто так, – покачал он головой и встал вместе с залом для приветствия выступающих.

На сцену вышла вся команда, но вновь по имени назвали только Нику, обозначив остальных «и команда». Наверное, это что-то значило. Но думать вообще ни о чем не хотелось. Вернее, хотелось знать ответ на один вопрос – но его я сейчас и так получу. Ника все равно будет выходить мимо нас. Такой порядок, потому что Шуваловы выходили с другой стороны.

– Внимание, оценки! – пролетело над головой. – Один… Два! Владетельный Куомо… Три!.. Сиятельный герцог Бюсси! Хозяин трона из черепов Мгобе! Вестник Неба на Земле Ли! Отец духов Кри Паундмейкер… Великий раджа Миттал! Десять! Будет ли побит рекорд этого дня?!

– Вот сейчас что ему не так?! – возмущенно всплеснул руками Федор, так и не дождавшись вместе с остальными света в последнем, одиннадцатом окне.

– Ребята, пора готовиться, – неуклюже приседая, прокрался к нам Игорь.

– Одну минуту, – попросил я его.

– У нас нет одной минуты! – возмутился Паша.

– Одну минуту, – чуть строже попросил я, терпеливо глядя на сцену и на то, как раскланивается команда.

Через десяток секунд ребята спустились со сцены, еще раз помахали руками зрительному залу и спокойно зашагали к выходу – как и предполагал, к тому, что располагался рядом с нами.

Я встал с места и внимательно смотрел на Нику. Узнает? Узнала.

Шаг девушки замедлился, взгляд встретился с моим. Замер на секунду, а затем равнодушно скользнул по рядам ввысь.

– Сочувствую, – похлопал по плечу Артем, стоило Нике и ее команде исчезнуть. – Не расстраивайся. Это жизнь.

В груди было холодно. Выстужено и проморожено.

– Ребята, у нас график! – волновался почему-то Игорь.

Зачем он переживает? Я не могу проиграть. Той девочке из детства с мороженым на берегу теплого озерца и неловкими, но искренними извинениями – мог бы уступить. Но ее больше не существует.

– Идем? – предложила руку леди Зима.

– Идем.

Рядом зябко поежился Игорь.

– С тобой все в порядке? – уцепился за руку Федор, тревожно посмотрев мне в глаза.

И наваждение холода исчезло, будто не было.

Я ведь здесь для другого. И даже цель – вовсе не выиграть. Цель – она в дружбе и в том, чтобы эту дружбу через соревнования пронести и сохранить. А уже для этого надо выиграть соревнования. Победа – всего лишь путь к цели.

– Квантовая физика – вообще не мое, – вырвалось из груди искренне и невпопад.

Ребята выдохнули с видимым облегчением.

– А ее вообще редко кто понимает, – махнул рукой Артем, двигаясь в указанном Игорем направлении. – Обычно только к старости, да и то не всегда.

– И как же тогда жить? – обеспокоенно зашагал рядом Пашка.

– Как говорит теорема Белла, если две частицы связаны, то никуда они друг от друга не денутся. Ищи свою частицу.

Паша пристально и с интересом посмотрел на Свету.

– Но не здесь и не сейчас, – припечатал Артем, придавая Паше ускорение рукой в спину.

Нас вели чуть в сторону от выхода и ближе к сцене, за гигантское полотно экрана. Справа высились массивные колонки в рост человека и металлические фермы, увитые проводами, приборами со смутно угадываемым назначением. А сам зал технической части тянулся еще на добрую сотню метров внутрь. Но нам туда было не надо.

– Уважаемые дамы и господа! Последнее выступление первой половины дня! – прозвучало за спиной до того момента, как неприметная дверца у стены плотно закрылась за спиной.

Нас уже ждали – пришлось изрядно прибавить скорости, буквально пробегая по выкрашенным в желтый и зеленый коридоры, краем глаза отмечая попытки устроителей все тут облагородить и украсить. Но аскетизм места, где зарождалось чудо, достойное сцены, неохотно пускал в себя роскошь, делал ее вид нелепым и ненужным в залитых белым светом подземных помещениях. Всюду сновали люди, с любопытством поглядывая на наш бег – это те, чья работа уже завершена или начнется после нас. Другие, кто непосредственно отвечал за выступления, пытались консультировать на бегу и подсовывали планшетки с бумагами на рассмотрение и подпись. Всех их как-то незаметно завязал на себя Артем, умудряясь читать одновременно два листка, держать футляр от бессменной скрипки, отвечать на вопросы и бежать в том же темпе, что и мы. К слову, работники выдыхались довольно быстро и со всем соглашались.

– А удобно, – задумчиво хмыкнул скрипач, стоило очередному «консультанту» полузадушенно согласиться, что обедать со всеми мы не будем и нам вместо обычной машины после выступления вполне подойдет вертолет.

– Так, все, сцена, – опираясь руками на колени, выдыхал слова Игорь, глядя на конструкцию в круглой комнате. – Осторожнее, двигаемся только по дорожкам.

Махнув рукой, Долгорукий указал на в общем-то единственные пути движения, окрашенные в желтый. Кроме них пола как такового в помещении не было – через дыры проглядывал подъемный механизм, отчетливо пахнущий металлом и маслом. Рядом с входом обнаружился широченный пульт механиков, оборудованный двумя рядами экранов, захватывающих как сцену со всех ракурсов, так и виды на всю подземную машинерию. Техники подсунули Артему под нос очередную бумажку, дождались задумчивого кивка, отняли листик обратно и полностью потеряли к нам интерес.

– Фортепиано есть, – облегченно произнес Пашка. – А как оно будет видно со сцены? Справа или слева?

– Справа.

– Сойдет, – согласился он и внезапно оробел, встав перед дорожкой соляным столбом.

– Так, отставить панику, – затряс я его за плечо. – Вон Федор даже не переживает.

– Пф, – с демонстративным пренебрежением отреагировал брат. – Это ж не прививка!

– Вот.

– Если страшно, – начал успокаивать Артем, обняв Пашку за плечо, – то представь зрителей голыми. Говорят, помогает.

Паша с оторопью поднял взгляд и отчего-то посмотрел на Свету.

Та звонко отвесила ему пощечину.

– Работает, – сосредоточенно кивнул капитан и сел за фортепиано.

Сверху уже гремело объявление нашей школы и княжества. Вот только странно – ни одной фамилии.

Примерно прикинув, где сцена, мы заняли свои места и дали отмашку Игорю, стоявшему рядом с пультом механика.

– Удачи! – прозвучало под гул подъемных механизмов и шелест отъезжающего в сторону потолка.

– И вам тоже!

– А им зачем? – заинтересовался Пашка, поднимая крышку инструмента.

– Мало ли что, – с сомнением произнес я.

– Ребята, ничему не удивляйтесь, – сосредоточенно произнес Артем, освобождая скрипку от чехла. – Если произойдет… всякое, не останавливаемся и доигрываем. Не забывайте, если что – нас ждет вертолет!

– Золотые слова, – растроганно всхлипнул я.

Над головой уже добродушно шумел зал.

– Фортепиано готово! – солидно доложил Федор, отходя от Пашки и поднимая с пола свои инструменты. – Маракасы готовы!

– Всегда готов! – отозвался я.

– Вертолет – это хорошо! – поддержала перекличку Света.

Через десяток секунд сцена замерла в выжидающей тишине. Лиц не разглядеть, но внимание ощущалось всей кожей. А еще – кроме него что-то давило на плечи, откусывало часть воздуха от дыхания и размывало пыль, подсвеченную прожекторами в воздухе.

«Защита», – пришла мысль одновременно с первым аккордом фортепиано.

Предложить Свете руку и дать ей простор в танце, не мешать. Я не умею танцевать – но она умеет за двоих!

Света выразительно посмотрела на меня. Ах да!

Из рук родилась одна Звездочка и сделала вокруг нас оборот. И еще одна, еще несколько – пока не замкнулся круг, двигаясь вслед за нами, продолжая композицию и завершая ее.

Из зала послышались жиденькие аплодисменты. Слишком тускло? А если сделать ярче?

Звездочки моргнули, вспыхнули, но тут же потухли до половины яркости – будто что-то вытягивало из них Силу. Но у меня ведь ее – океан!

А тут и партия скрипки вступила, и на душе сделалось пронзительно-радостно. И будто бы вновь начало дышаться полной грудью, и больше не тянуло плечи вниз невидимым грузом. И мир вне сцены стал совсем невидим в сиянии ярких точек.

Да и зачем на него смотреть – ведь любоваться Светланой гораздо интереснее. Вот для кого танец – не испытание, а счастье. Ее движение словно рождалось само, не требуя контроля и усилия. Вот она шагает, пропуская под подошвой линию круга, вот закручивается с закрытыми от удовольствия глазами, вот… Расстегивает тайный механизм, который должен потихоньку отматывать край платья, чтобы лезвие кольца его срезало! А кольца нет!

Справимся, главное, улыбаться и не подавать вида. Мерно звучит фортепиано, мурашками по коже отзываются маракасы, пронзительно вплетается в происходящее голос скрипки. Вьется ткань у ног, мелькает свет вокруг – и в этом свете на мгновение сверкает отрезанный кусочек фольгированного полотна. Получилось! – бьется в сердце, и тут же радость сменяется недовольством – в ярком свете полет крошечного фольгированного обрывка почти незаметен. Интересно, а можно сделать так, чтобы его заметили?

Свет – чуть тише. Чтобы было видно! И от круга отрывается крошечный разряд, ударяя в лоскут и поднимая его ввысь!

Я не контролирую это, я прошу у Звездочек, а им несложно. Так же, как и двигаться, чтобы наши ноги переступали через них.

Вновь обрывок ткани мелькнул в свете – и снова крошечный разряд от круга не дал ему упасть, со вспышкой откинул чуть дальше. И тут же – подхватил первый. А потом и еще один! И еще! Скоро треск стал заметен, и его пришлось вплетать в ритм музыки, выбивая вспышками паутины ритм молний. Целый океан искр вокруг нас! И счастливый смех Светы, который дороже всех аплодисментов в мире!

Последний аккорд воспринял уже с неким неудовольствием – эмоции затянули, радость переливала через край, хотелось двигаться дальше! Успокаивало одно – сразу после танца полет в деревню и вареники.

Мир вспыхнул искорками в последний раз. В глазах медленно исчезли радужные и световые разводы – надо только проморгаться потщательнее. Исполнили последний элемент на сегодня – поклон. И внимательно прислушались к аплодисментам. А их нет.

– Не понял? – протерев глаза кулаками, с изумлением обозрел пустой зал.

– А где все? – громко спросил удивленный Артем.

– Так это, – раздалось с другого края, возле самого выхода для гостей. – Эвакуация, стало быть.

– Какая еще эвакуация? – возмутился я. – Что случилось?

– И почему нас не предупредили? – в тон мне возмутился Артем. – Мы тут выступаем, а у них ЧП!

– Так это, стало быть, пробой высшего уровня защиты, стало быть… – откашлялся собеседник. – На сцене, стало быть. Вот всех и эвакуировали.

– А вы почему тут? – с сомнением поинтересовался я.

– А я из гардеробной, это самое… – хмыкнул он. – Я-то уйду, а если сопрет кто чего?

– Ясно, – задумчиво протянул я.

– Ребята, смотрите, – пересохшим от волнения голосом просипел Паша, показывая рукой ввысь.

И только после этого мы обратили внимание на трибуну судей, залитую светом.

– Семь, восемь, – не веря, сияя от счастья, шептал Федор вслух, – девять, десять…

Возле окон, размытые оптикой стекол, стояли арбитры. И, будто заметив наше внимание, демонстративно аплодировали.

– Одиннадцать? – словно не веря, с удивлением произнес брат.

За одиннадцатым стеклом не было никого. Пустая, сияющая светом комната. С бронестеклом, покрывшимся сеткой от чудовищных по силе ударов. Будто кто-то ломился изнутри.

– Одиннадцать, – с удивлением обвел нас взглядом Артем.

– Одиннадцать, – повторил за ним Паша.

– Одиннадцать…

– Ребята, вертолет! – нетерпеливо напомнила Света.

– А? – обернулся к ней капитан.

– Кто-то сломал защиту. И выжег все прожектора, – указала она жестом на отчего-то не светящиеся лампы. – И слегка подпалил экран за сценой, – последовал еще один жест в сторону желтоватого в коричневую крапинку полотна. – И…

– Ребята, вертолет! – подхватил я товарищей и повел к выходу.

Перед трехэтажным домом царила деятельная суета, созданная тремя десятками коробов и страшно недовольным стариком, таскающим их с кухни во двор.

– Еще никогда! Никогда в моей практике преподавателя! – доносились возгласы в те периоды, когда старик выныривал из дома, чтобы поставить очередную шикарно и волнующе благоухающую коробку на заранее подготовленную ткань. – Никогда в моей жизни!

Наверное, если пройти за ним внутрь дома, то можно узнать, что именно – «никогда», но Михаилу было слегка боязно. Оттого он наблюдал за происходящим с безопасного расстояния. Позади стратегически грамотно разместились дочери, с любопытством поглядывая из-за спины, и Брунгильда, успевшая вымахать до такого размера, что удерживать ее от «вкусного запаха» приходилось вдвоем.

«Интересно, какой она породы?» – мельком пролетело у Михаила в голове, но тут же было сметено очередным «никогда».

– Никогда в жизни у меня не было такого ученика! – поставив последнюю вынесенную коробку на другую, провозгласил старик. – Пропадает черте знает где! Возвращается с какой-то баб… бабушкой! Громит сцену! И что я слышу после всего этого?! «Пришлите тридцать этих замечательных шоколадных тортов?!»

Нет, Михаил понимал причину такой бури эмоций. Он, в принципе, и сам переживал за сыновей. И тоже давал свою оценку их поведению. Весьма, между прочим, строгую, особенно в связи с путешествиями без взрослых! Куда только Долгорукие смотрят! А князь?! А сами ребята?!

Но у него совершенно не укладывалось в голове, что их домоправитель, уже ставший практически незаменимым членом семьи, все-таки сделал эти торты. Сразу же! Все тридцать! Что как-то не очень вязалось с той волной гнева, что изливалась на всех доступных для окружающих звуковых волнах.

– За всю мою практику такого не было! – воскликнул старик вновь и требовательно посмотрел на дорогу, пока еще пустую.

– Может, я сам вас отвезу вместо такси? – робко предложил Михаил.

– Не надо беспокоиться, – буркнул тот. – У меня все равно дела в городе. На пару дней.

– Да мне совсем не сложно…

– Вон, уже едет, – кивнул домоправитель в сторону роскошного лимузина. – Сюда заворачивай! – махнул он рукой.

Из черной машины выскользнули услужливые водители и заспешили к коробкам.

– Руки! – рявкнул старик так, что мужчины подняли руки над головой. – В смысле сам загружу, еще помнете, – ворчливо поправился он.

Один из них тут же ринулся открывать багажник, а второй – дверь в салон.

– Надо будет спросить номер такси, – цокнул Михаил, оценив сервис.

– Уроки делать! – напоследок гаркнул наставник, указав пальцем на воспитанниц.

Кивнула даже Брунгильда.

Машина медленно покатила со двора. Грустно вздохнул Михаил – как бы он хотел навестить сыновей! Но, как объяснил наставник, даже его со всеми связями и сетью благодарных учеников к участникам вряд ли пустят. Вот торты – те да, доставят. Позади так же грустно вздохнули дочери – тоже скучали. Ладно хоть Брунгильда есть в качестве источника шума, иначе в доме стало бы совсем тоскливо.

Михаил отправил дочерей в дом, прошелся до калитки, затворил ее, походил по совсем пожелтевшему саду, скрипнул ступенькой лестницы, ведущей в домик на дереве, и с непонятным тянущим ощущением в душе вернулся в здание. Странно, вроде огромная площадь, но для троих с собакой – тут совершенно пустынно, а для шестерых – идеально заполнено, обжито и даже слегка – по-приятному – тесновато. А ведь эти трое – старик и два школьника. Казалось бы, много ли им места надо… Вот в его сердце – там да. Дочери, жена, Максим, Федор… Особенно Федор.

Как-то незаметно для себя Михаил дошел до комнаты младшего сына и остановился возле двери. Заходить внутрь – не совсем педагогично. У сына должна быть личная площадь, гарантированная от чужих посягательств. Там, где он будет чувствовать себя комфортно, и еще уйма других слов, налагающих табу на вход без стука и ведома.

Но на душе такая тоска… И телефонный разговор только разбередил ее, а вовсе не успокоил. Тем более что сын мог оставить что-то скоропортящееся, а Михаил глянет-то всего одним глазком и ничего трогать не будет.

Решившись, он приоткрыл дверь и буквально просочился внутрь. В свете дня, пробивающемся сквозь высокие окна, виделся «хаотический порядок», непонятный пришедшему со стороны, но привычный самому отцу семейства. Все разложено по мере использования. Порядок определен расстоянием вытянутой руки. Блокноты и ручки положены в трех местах. Заготовки изделий лежат так, чтобы не сбросить случайно на пол, а нагромождение рядом с ними – это материалы для продолжения работы, чтобы не искать и не потерять мысль. Обычного подросткового мусора нет – мама научила, что чисто там, где не мусорят и убирают за собой сразу.

Михаил довольно хмыкнул и собрался было покинуть комнату, когда взгляд зацепился за ячеистое полотно с камнями, отданное Федору на прошлой неделе. Щедрый жест, желание показать, что отец всегда поддержит. Хотя, если честно, слегка избыточный – как и бывает в любом ремесле, на изделия уходит только ограниченный спектр кристаллов. Так проще, удобнее, дешевле. Нет смысла использовать нечто крайне дорогостоящее там, где подойдут стекляшка или янтарь. Федор научен этому в первую очередь и не станет предаваться расточительству.

Несмотря на это, ряд специфических камней отсутствовал. Крайне специфических, не годных ни для чего, кроме… А вот это можно было выяснить. Михаил вытянул ленту с ячейками целиком и положил на стол, напряженно вглядываясь в отсутствующие элементы. Затем, не скрывая волнения, достал из кармана блокнот с ручкой и выписал всю гамму вновь. Резко зачеркнул, выдернул лист и еще шесть, что были под ним, из блокнота и тщательно порвал, сложив обрывки в карман. Позже он сожжет их, чтобы никто со стороны никогда не узнал часть тайны.

– Федор, не надо, – прошептал Михаил после порыва немедленно куда-то бежать, звонить и лететь самому, наплевав на все запреты.

Он доверял сыну. Доверял как мастеру, несмотря на его юный возраст. Он лично учил его и принимал экзамен. А значит, он не станет это использовать.

– Пожалуйста…