Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 63 страниц)
Домой Турумбет возвратился тихий, растерянный. Не сказав ни слова, растянулся на кошме, лежал, закинув руки за голову. Покорный судьбе и Дуйсенбаю, он не задумывался уже над тем, чтобы как-то улизнуть, уйти от предначертанного ему будущего – чему быть, того не миновать. Турумбету было просто очень, до слез жалко себя, еще такого молодого, совсем не пожившего на этом свете. Он представил себе, как, узнав о его гибели, будет убиваться мать, как заломит сухие старческие руки и заголосит на весь аул. Он с состраданием поглядел на Джумагуль – бедняга, не догадывается даже, что ее, наверное, ждет горькая вдовья участь. А ведь совсем еще девочка... худенькая, слабая... Вообще, если подумать, неплохая ему жена досталась. Вот только не судьба, значит, прожить с ней до старости... Что это мать вчера говорила, будто сын у него скоро будет? Неужели правда, сын?.. Бедный парень, сирота несчастный!.. Кто с нем позаботится, приласкает, в люди выведет?..
В груди у Турумбета что-то размякло, разлилось щемящей тоской. Он мысленно прощался с этими прокопченными, родными стенами. Сколько дней провел он в созерцании вот этой дыры в куполе юрты! Прежде он думал как-нибудь собраться и заделать ее – теперь поздно. Теперь уже поздно, все поздно...
Грустные размышления Турумбета прервал грохот свалившегося таза.
– Что случилось, мама? – обеспокоенно приподнялся Турумбет. – Не ушиблась?
Такой трогательной заботы со стороны Турумбета Гульбике никогда не видала, и это не на шутку ее озадачило: заболел, что ли, или сглазили?
Странное поведение Турумбета не ускользнуло и от внимательного взгляда Джумагуль. А когда, прикрыв ладонью глаза, он попросил слабым голосом зарезать и сварить единственного петуха, который выкармливался ради какого-либо торжественного случая, обе женщины убедились окончательно, что с Турумбетом произошло или должно произойти что-то очень необычное. Видя терзания мужа, Джумагуль уже несколько раз порывалась спросить у него, что произошло, чем он так растревожен. Однажды у нее с языка уже чуть было не сорвалось: «Милый, расскажи, что мучает тебя? Я ведь все вижу...» Но вовремя прикусила язык, так ни о чем не спросила: разве может жена задавать мужу такие вопросы! Захочет – расскажет сам, а нет – молчи.
Ласковый, сочувственный взгляд жены окончательно разжалобил Турумбета. Мелькнула мысль поведать ей свою страшную тайну, сказать, что, может быть, сегодня она видит его в последний раз, попрощаться... Но, собравшись с силами, Турумбет отогнал эту позорную для мужчины, унизительную мысль. Он уйдет, ничего не сказав, не прощаясь, молчаливый и гордый, как подобает истинному джигиту.
Это был самый тихий, самый мирный вечер в семье Турумбета. Усевшись вокруг дастархана, домочадцы не торопясь смаковали бульон, обгладывали вкусные хрусткие косточки, обжигаясь, отправляли в рот разбухшие галушки. Никто не разговаривал, не задавал вопросов и, против обыкновения, не попрекал Джумагуль. Все было полно торжественности и благодати.
Наевшись до отвала, Гульбике свалилась на кошму, уснула. Джумагуль прибрала посуду и, достав веретено, уселась на свое обычное место в дальнем углу юрты. Турумбет вышел на улицу.
Ночь была темная, безлунная. Только кое-где сквозь откинутые циновки юрт пробивался тусклый колышущийся свет. Порывы ветра, незаметно подкравшись, набрасывались на кроны деревьев, и те, отбиваясь, возмущенно роптали, шелестели устрашающе глухо. В разных концах аула лениво выли собаки.
Турумбет стоял, вглядываясь в кромешную тьму, прислушиваясь к каждому шороху. «Да, – решил он наконец, – такая ночь не к добру. Недаром все звезды попрятались... Воля всевышнего...»
Когда он вернулся в юрту, Джумагуль уже спала. Так, во всяком случае, ему показалось. Турумбет присел к тлеющему очагу и снова погрузился в грустные размышления. Он не видал, как из-под опущенных ресниц следит за ним теплый, сострадательный взгляд. Джумагуль не выдала себя и тогда, когда, смахнув оцепенение, Турумбет поднялся, надел халат и папаху, окинул юрту каким-то странным, отрешенным взглядом и, в нерешительности потоптавшись у порога, вышел. Еще какое-то время она слышала его удаляющиеся шаги, потом только шепот потревоженных ветром листьев...
В назначенный час Турумбет был у священного дерева. Дуйсенбай уже ждал его.
– Бери, твой! – указал он на высокого коня. – Доволен?
– Сяду – скажу.
Турумбет вскочил в седло. Оттого ли, что очень тяжелым оказался всадник, или оттого, что просто это был чужой человек, конь встал на дыбы. Несколькими ударами хлыста Турумбет усмирил его и заставил сдвинуться с места. Но все равно норовистый конь то вдруг пускался вскачь, то неожиданно останавливался как вкопанный. Хороший, резвый, горячий конь. Такой унесет от любой беды.
– Это чей? – спросил Турумбет, похлопав коня по шее.
– Твой.
– Сейчас мой, а раньше?
– Какое тебе до этого дело?
– И то правда, – согласился Турумбет. – Чистокровный?
– Не сомневайся... Разверни сверток. За седлом.
В длинном свертке оказалась новенькая пятизарядная винтовка. Турумбет вскинул ее к плечу, прицелился.
– Ну как? – самодовольно сощурился Дуйсенбай, будто преподносил ребенку невинную игрушку.
– Настоящая вещь, – авторитетно заявил Турумбет, но тут же сознался: – Как стрелять из нее, не знаю.
– Научат, – успокоил его Дуйсенбай и произнес наставительно: – Как стрелять – дело не хитрое. Главное – знать в кого! Выслушай, сын мой, добрый совет: будь к врагу беспощаден! Если заметишь, что один из товарищей твоих предатель и может причинить тебе вред, стреляй в него, не раздумывая. Потому что враг, который перед тобой, не так опасен, как тот, сзади... Ну, погоняй коня.
Они вброд пересекли канал, по бездорожью направились на запад. Дуйсенбай все время подхлестывал коня, торопился. Ехали молча.
На переправе Саманбай их встретило несколько всадников. О чем-то спросив Дуйсенбая и получив ответ, пропустили в лесную чащу. Сквозь густые заросли турангиля Турумбет еще издали заметил неяркий костер, вокруг которого копошилось множество человеческих теней. Потянуло запахом жирного супа.
– Стой! – окликнула темная фигура, внезапно возникшая перед ними на узкой тропе.
Дуйсенбай наклонился с седла, что-то шепнул.
– Спешивайтесь! – приказал дозорный.
Дальше они шли пешком. Появлялись и снова исчезали во тьме какие-то смутные тени с пятнами вместо лиц. Неожиданно начинали шевелиться кусты. То тут, то там звучали сдавленные голоса.
Турумбет вертел головой во все стороны, еще не разобравшись в том, что здесь происходит. Дуйсенбай подошел к плотному кольцу джигитов, расположившихся вокруг костра. Навстречу ему поднялся высокий мужчина с длинными вислыми усами. Турумбет как-то встречался с ним у Дуйсенбая, но имени припомнить не мог.
– Опаздываете, – сурово посмотрел усатый сначала на Дуйсенбая, потом на Турумбета, выглядывавшего у того из-за спины.
– Старались по силе возможности, – кротко объяснил Дуйсенбай.
Усатый и Дуйсенбай втиснулись в плотное кольцо тел. Турумбету указали рукой в сторону, где небольшими группками расположились джигиты в одежде победней и с манерами попроще. Джигиты усадили его на попону, забросали вопросами: и откуда он такой, из какого рода, и много ли у него детей, и хорошо ли припрятал жену. Под общий смех кто-то спрашивал, на кого он бросил свое стадо и куда в последний раз отправил караван со шкурками каракуля. Еще не освоившийся с новой обстановкой, Турумбет отмалчивался, да от него, собственно, и не требовали ответов. Просто всем было весело и привольно, хотелось посмеяться, услышать соленую шутку. Правда, будь Турумбет повнимательней, он, вероятно, заметил бы, что смех у джигитов какой-то неестественный, нервный, что у изможденного соседа его смеется почему-то только рот, а глаза остаются серьезными, сосредоточенными и будто даже немного испуганными. Но Турумбет ничего не заметил. «Выходит, не так это страшно, как мне казалось, – пронеслось у него в голове. – Спасибо Дуйсенбаю, не обошел меня своей милостью. А то остался бы в стороне, как сноп при дороге... Ну, теперь при дележке я вырву свое, не упущу! Будет тебе, брат Турумбет, и почет, и богатство! А там, глядишь, и вторую жену можно в дом привести. Вот только что делать с этой, с Джумагуль?..»
Перед джигитами, на каждые пять человек, поставили большие чашки с супом и подносы с кусками жирного мяса. Чьи-то руки из-за спины бросили на расстеленные платки свежие румяные лепешки. И джигиты без особых церемоний, без важничанья и взаимных приглашений, набросились на еду.
Турумбет старался не меньше других: уж если привалило такое счастье стать нукером, значит, нужно оправдать эту высокую честь. Вскоре, однако, он почувствовал, что возможности его не безграничны и в брюхо, как в мешок, всего не затолкаешь. «Подлый петух! – с досадой пожирал он уже только глазами лежавшее перед ним мясо. – И дернула же меня нелегкая зарезать птицу! Ходила б себе на свободе, нагуливала жир. Так нет же!..»
– Эй, джигит, зачем важничаешь? – повернулся к Турумбету сосед, ловко расправлявшийся с огромной мозговой костью.
– Наелся, – с сожалением признался Турумбет.
– Будешь так есть, любой ребенок одолеет!
Турумбет оглядел жующих, чавкающих, сытно отрыгивающих джигитов, самодовольно усмехнулся: ну, пожалуй, с такими, как эти, он еще справится.
Когда подносы и чашки были опустошены и убраны, откуда-то из-за деревьев появился старик с седой бородой, в высокой белой чалме.
– Это кто? – толкнул Турумбет своего соседа.
– Чудак, это ж ахун – наш главный духовный наставник.
Ахун вышел на небольшую полянку, обвел взглядом разношерстное воинство. Джигиты встали, раскрыли ладони, с любопытством разглядывали именитого чалмоносца.
– Благословляю вас, воины ислама! – произнес ахун неожиданно высоким голосом. – Пусть вера и сила наша властвуют на земле до скончания века! Будьте счастливы, джигиты! Да поможет вам аллах в священной битве с гяурами, отступниками, смутьянами! Аминь!
Нестройный хор мужских голосов повторил: «Аминь», и тотчас раздалась команда: «Стройся!»
Турумбет не очень ясно представлял себе, как это он должен строиться, но, поглядев по сторонам, сообразил. Усатый прошел вдоль неровного строя, пересчитал джигитов, громко спросил:
– Все умеют стрелять?
Никто не ответил. Турумбет тоже.
– Дорогой Таджим, доверяем тебе наших храбрых джигитов – верных защитников ислама! – дрогнувшим голосом пропел ахун, обращаясь к усатому предводителю новобранцев. – Береги их, заботься, как о родных сыновьях!
– Клянусь вам, отец! – бодро откликнулся Таджим. – Ну, джигиты мои, в путь! К восходу доедем до Бабай-тугая, ночью переправимся через Амударью. По коням!
Нукеры оседлали коней, гуськом двинулись за Таджимом. Когда последний всадник скрылся в темной лесной чаще, ахун благочестиво огладил лицо и белую бороду, сказал Дуйсенбаю:
– Аллах милостив и милосерден. Кажется, все устроилось хорошо.
– Благодаря вашим молитвам, отец.
– Да, кто идет против ислама и наших святых обычаев, будет развеян в прах!
– Аминь! – словно эхо, откликнулся Дуйсенбай.
14
С тех пор как исчез Турумбет, прошел месяц. В первые дни Джумагуль терпеливо ждала и молчала, потом, беспокоясь все больше, спросила старуху:
– Не знаю, что и подумать. Уехал?.. Надолго?.. Когда его ждать?
У Гульбике всегда был готов один ответ:
– С твоим приходом мой сын совсем отбился от дома.
Джумагуль не поверила:
– Значит, ушел совсем?
– Ну, не совсем – на время, – замялась старуха. – Если будешь держать язык за зубами, скажу тебе правду.
– Что ж, чужая я в этом доме?
– Значит, так? Никому?.. Тогда слушай. Для тебя, конечно, женитьба – праздник, а сыну – ярмо на шею: корми, пои, одевай... Думаешь, просто? Вот и решил он, значит: уйду, мол, на тот берег, подработаю кое-что. Даст бог, справит одежду и себе, и тебе, и мне, может, какую тряпку привезет. Но если кто спросит тебя, не говори про это. Скажи, ушел на рассвете, к вечеру вернется. Поняла?
Нет, Джумагуль не поняла, почему нужно таить от людей, что муж ушел на заработки. Что ж здесь зазорного? Отчего скрывать? Но это было не единственное, чего она не понимала в жизни. Так нужно, так положено и заведено, подчинись и не допытывайся – этому учили ее с детства, и она уже свыклась с тем, что не все ей дано понять и постигнуть своим коротким женским умом. Правда, такое объяснение – «Ушел на рассвете, к вечеру вернется» – казалось ей ложью слишком наивной, но возражать Гульбике она не стала.
А ложь эта шла от Дуйсенбая.
На третий день после загадочного исчезновения сына старуха пришла к Дуйсенбаю. Она не ошиблась: благодетель и покровитель их семьи знал, где находится Турумбет. Вот тогда-то и сказал ей Дуйсенбай и про заработки на том берегу, и про то, как отвечать на расспросы любопытствующих односельчан.
Гульбике приняла объяснения бая без всяких сомнений и всем, кто спрашивал о сыне, отвечала уверенно: ушел на рассвете, к вечеру вернется. Так сказала она и Айтбаю, который заходил несколько дней назад. Тот же ответ услышал на другой день и Туребай. Старуха не поинтересовалась, чем это вызваны их посещения, да они и не стали бы, конечно, рассказывать ей о мытарствах Санем и о своем намерении перевезти вдову к единственной дочери: ждать сострадания и жалости от Гульбике – дело безнадежное.
Трудней давалась ложь Джумагуль – жена Турумбета краснела, опускала глаза, путалась в ответах. Особенно неловко почувствовала она себя, когда этот вопрос задал ей Айтбай, случайно повстречавшийся на дороге.
– Ушел куда-то на рассвете, к вечеру обещал вернуться‚– потупившись, объяснила Джумагуль, ощущая на себе недоверчивый взгляд.
– Кто рано встает, тому бог подает, – уже откровенно улыбался джигит. – Наверное, разбогатеете скоро... Эх, Джумагуль... – Айтбай хотел сказать что-то еще, но, взглянув в сторону юрты, увидел Гульбике. Она стояла, сложив на груди руки, и всем своим видом предвещала неизбежность возмездия, которое обрушится на голову неверной жены. Подняв глаза, Джумагуль заметила ее тоже и поспешно направилась к юрте.
– Ничего, вернется сын, я ему все расскажу. Все! – встретила ее Гульбике и обдала презрительным, уничтожающим взглядом. Не слушая оправданий Джумагуль, старуха вырвала у нее из рук кувшин и скрылась за дверью.
Теперь, чтобы не вызывать подозрений и нареканий свекрови, Джумагуль отправлялась за водой с кем-либо из соседок. От них она узнавала аульные новости, по их рассказам и сплетням знакомилась с односельчанами. Вот так однажды увидела она на улице ссутулившегося старика с острым ястребиным носом.
– Кто это? – спросила Джумагуль у своей попутчицы.
– Не знаешь? – удивилась та. – Аксакал – по-теперешнему хозяин сельсовета. Большая власть!
– Отчего же, если власть, пешком ходит? – допытывалась Джумагуль.
– Ходит по домам, молодых записывает.
– Зачем?
– Говорят, на учебу какую-то отправлять будут, – сообщила соседка и злобно сплюнула. – Конечно, богатым ничего – богатый от всего откупится. А угонять будут кого? Нашего брата, бедняка бесправного. Плачь не плачь – насильно заберут.
У Джумагуль мелькнула страшная догадка: «Так, может, и Турумбета забрали на учебу? От этих извергов, всего дождешься!» Она не решилась спросить об этом у соседки, но, придя домой, обо всем поведала Гульбике.
– Что говорит! Какую чушь несет эта ослица! – возмутилась старуха и, накинув платок, поспешно направилась к баю.
Дуйсенбай выслушал ее, не перебивая, затем изрек:
– Твоя невестка без мужниных побоев, наверное, сошла с ума. Ну, ничего, вернется Турумбет – вылечит.
Старуха взбодрилась и за вечерним чаем сказала Джумагуль:
– Ты разную болтовню, что слышишь от Айтбая, в дом не неси. Беспутная ты, вот кто!
Но даже после этого объяснения Джумагуль все равно не поняла, где ее муж и не грозит ли ему ужасная опасность быть угнанным на учебу.
15
Турумбет вернулся спустя три месяца темной июльской ночью. Он спешился на байском дворе, тихо постучал в дверь.
– Ты? – не то обрадовался, не то удивился спросонок Дуйсенбай. – А конь?
«Нет чтобы спросить, как здоровье, как добрался, – с коня начинает», – обозлился Турумбет и решил подзадорить бая:
– Служит аллаху.
– Аллаху? – уже совсем обеспокоился Дуйсенбай. – Здесь или там?
– Пока здесь. Вон привязан.
Настроение у бая заметно поднялось:
– Я отчего ж с коня сразу? Конь здоров, значит, и ездок в порядке. Ну, как дела?
– Хорошо бы чаю.
– Заходи, заходи! Что ж на пороге стоишь? – Дуйсенбай пропустил Турумбета вперед, разбудил жену, спавшую в соседней комнате, приказал вскипятить чай.
– Ну, давай рассказывай!.. Чай закипит... Все вернулись живые-здоровые? – И, усевшись поудобнее, Дуйсенбай приготовился слушать захватывающую историю о битвах и походах, о чудесных подвигах и предсмертных заветах влюбленных нукеров. Глаза у него горели любопытством и нетерпением, и весь он походил на раздобревшего Шахриара в канун последней, тысяча первой ночи.
Но Турумбет не разгадал состояния бая или не захотел почему-то удовлетворить его любопытства. Ответил сухо, вяло:
– Погиб там один. Из рода уйгуров. Нурым.
– Нурым... Нурым... – повторил Дуйсенбай и припомнил: – А-а, так это ж племянник Кутымбая! Хороший был джигит, храбрый... Ну, ничего, значит, так ему суждено... В бою?
– Да нет, я его случайно в спину.
– Ты? – Глаза у Дуйсенбая расширились, округлились. – Что ж молчишь? Слова из тебя не вытянешь! Рассказывай все сначала, да поподробней, все как было. Ну!
Ох и непонятливый все же этот бай! И чего пристает? Разве ж Турумбет сам не расписал бы как в сказке свою богатырскую удаль и отвагу! И то, как один против дюжины гяуров сражался, как грабил караваны с несметными богатствами, и умыкал красавиц, нежных, словно шерсть ягненка, пьянящих, будто игристое вино, способных распалять мужское естество от зимнего заката до рассвета! Уж Турумбет нашел бы что сказать! И не беда, что было все совсем не так. Беда, что, распуская нукеров, усатый приказал: чтоб никому ни слова! Иначе – смерть! А шутки с предводителем плохи...
Дуйсенбай принес чай, разлил в кисайки.
– Выходит? не хочешь рассказывать. Так?
– Не могу, бай-ага. Страшная клятва!
– Молодец! Вот теперь ты настоящий нукер!.. Только от меня секретов нет. Ты не расскажешь, от Таджима узнаю. Его и вознагражу тогда за добрые вести. Так что смотри...
Доводы и посулы Дуйсенбая сломили печать молчания на устах Турумбета: «И правда ведь – не от меня, так от Таджима узнает, ему и подарки достанутся... Нет уж, пусть лучше подарки достанутся мне! Жаль только приврать, приукрасить нельзя – потом у Таджима проверит. Плохо».
Турумбет отпил глоток терпкого чая, прополоскал рот, начал неторопливо:
– Ну, вам скажу... В ту ночь, когда расстались с вами, отряд добрался до Бабай-тугая. День укрывались в зарослях, а только стемнело, переправились на тот берег. Всю ночь без привалов скакали по мертвой земле – ни деревца, ни жилья, ни живой души. Пустыня. Уже солнце взошло, когда прибыли к подножью какой-то горы. Устали как псы. Кони загнаны. На склоне горы лесок, между деревьев, гляжу, юрта. Снаружи – ну, не совру – грязный хлев. А вошли... Ковры красные, как кровь, паласы узорчатые, кошмы, под стенкой гора одеял бархатных. А утвари разной! Сидит посреди юрты женщина, в богатом наряде, рядом старуха. Что это за юрта была, чья – так и не узнал. Наверно, Таджима... Ну, расседлали мы коней и повалились кто где стоял. Проснулись аж к вечеру. И туг, бай-ага, правду вам говорю, на каждых двоих, ну, в крайности, может, на каждых троих по барану зарезали!
– Хм, а дальше что было? – в нетерпении подгонял рассказчика Дуйсенбай.
– Дальше – что? Сначала, значит, суп, такой жирный, наваристый. Потом бараньи головы...
– Ну, поели. Ладно. Затем!
– Эге, бай-ага, не спешите! Были еще, припоминаю, манты со сметаной... шашлык...
– О аллах! – взмолился Дуйсенбай, не в силах оторвать доблестного нукера от сладких воспоминаний. – Так вы что же, все три месяца там пировали или было что-то еще?
– А-а, были еще манты... Или я уже про манты говорил. Да?
Дуйсенбай провел ладонями по лицу, произнес слова послеобеденной молитвы.
– Что было дальше?!
– Когда поели, Таджим лег спать с женщиной, что была в юрте. Мы тоже.
– Что тоже?
– Спать.
– С женщиной?
– Экий вы непонятливый, бай-ага! С женщиной – Таджим. А нам – говорил ведь я уже – по барану на троих зарезали! Суп с галушками был, жирный, наваристый... шашлык...
Дуйсенбай застонал, ухватившись руками за голову.
– Хватит! Довольно! Поехали дальше!
– А, да, потом, это уже на рассвете другого дня, поехали дальше. Мы в горы, а Нурыма отправили в разведку в Турткуль.
– Ну, наконец! – с облегчением вздохнул Дуйсенбай.
– Прошло много дней – не считал сколько, – вернулся Нурым. Говорит, приехал в Турткуль один человек из центра, несколько джигитов завербовал на учебу. Что тут поднялось – шум, крики, саблями размахивают! Таджим едва успокоил нукеров... Хороший у вас чай, бай-ага, крепкий... На следующий день оседлали коней – и к Турткулю. Когда город был уже на виду, укрылись в лощине, а Нурыма опять послали в разведку. Пришел с такой вестью: тот человек из центра с завербованными людьми уехал на арбе в Шурахан, чтобы там еще кого-то подобрать. Одни рванулись к коням – догоним, мол, шашлык из них сделаем! Другие предлагают на дороге из Шурахана засаду устроить. Спорили, чуть между собой не подрались.
– Чего ж тут спорить – конечно, засаду! – охваченный воинственным азартом, подсказал Дуйсенбай.
– В конце концов и мы так решили. Переправились через Аму, поскакали наперерез, залегли на берегу канала, невдалеке от дороги. Не прошло и часа, смотрим – едут! Прямо на нас движутся и песню еще какую-то распевают. Ну взыграла тут в нас молодая кровь! Нурым, тот не выдержал – сорвался с места и вперед. За ним остальные. Ал-ла! Э-ге-гей! Ур-р! Одни саблями машут, у других ножи... Налетели и э-эх-эх! С плеча! – В глазах Турумбета появился хищный, кровожадный блеск.
– Всех? – подался вперед Дуйсенбай.
– До одного!.. Тут и я выстрелил, да, видно, винтовка кривая досталась – в Нурыма угодил. Так и покатился с дороги.
– Говоришь, случайно?
– Вот ей-богу! Я и Таджиму признался. Ничего, простил.
– Бедняга... А они, которые на арбе, безоружные были?
– Когда обыскали арбу, потом уже винтовку нашли.
– Хотели учиться – вот и наука им! – злобно сплюнул Дуйсенбай. – И другим тоже. Теперь притихнут. Ну!
Турумбет подоткнул под бок подушку, вытянул затекшие ноги, отпил чай.
– После этого боя Таджим говорит: «Пока шум не стихнет, будем сидеть как мыши». Ушли подальше от того места, за Еркиндарью, а там среди озер с отрядом Турдыклыча встретились. Вначале между Таджимом и Турдыклычем согласия не было. Каждый хотел поставить себя выше другого, потом договорились, подружились даже. Вместе поклялись уничтожать вероотступников, защищать ислам и порядки отцов.
– Аллах ниспослал на них мудрость, – сказал Дуйсенбай. – А Таджим наш – ученый человек. В Мекке был. Все религиозные законы знает. Готовился Кунградским ханом стать – новые порядки помешали. Но если будет в наших рядах согласие, осуществится его мечта, увидим еще нашего Таджима в ханском халате!
– Да, хитрый человек, умный, – согласился Турумбет. – Говорит, наша цель – никого не пускать на учебу. Тогда, говорит, не будет у большоев своих людей, не на кого им будет опереться. На том и кончатся.
– Правильные слова, воистину мудро сказано... – выспренно промолвил Дуйсенбай. – На кого ж потом обрушили вы меч справедливости и священной мести? Какими подвигами еще прославили имя аллаха?
– Других походов не было, – с сожалением признался Турумбет. – Готовились на юг двинуться, да потом донеслось, будто идут на нас отряды Шайдакова. Подумали, посоветовались между собой главари, решили распустить нас на время, чтоб мы распылились, значит. А затем, когда кликнут, соберемся опять.
Рассказ Турумбета не удовлетворил богатого воображения Дуйсенбая, жаждавшего иных картин. Стоило ли из-за этого жертвовать тремя коровами и рисковать конем? Подумаешь, подвиг – изрубили десяток безоружных голодранцев! Оно хорошо, конечно, что изрубили, только мало. Мало! Вот если б против Шайдакова пошли и голову его сюда на подносе – другое дело. А то распылились, герои!..
– Ну, я вам все рассказал, – превозмогая дремоту, поднялся Турумбет. – Только прошу – никому ни полслова.
Дуйсенбай усмехнулся лукаво:
– Я тебя выдам в руки властей. Как бандита.
Одним движением Турумбет вырвал из-за пояса длинный кинжал, схватил Дуйсенбая за руку:
– Зарежу!
– Да ты что, с ума сошел? Шутки не понимаешь! – замахал свободной рукой Дуйсенбай. – Сядь.
Турумбет спрятал кинжал, уселся на прежнее место.
– Вот возьми, – протянул ему узелок Дуйсенбай. – Спрашивали тут многие, куда, мол, пропал Турумбет. Сказал, каждое утро на заработки уходишь. Запомни! А это твой заработок: бархатное платье и платок для матери, шелковое платье для жены и для тебя кое-что имеется. Понял?
– Понял, – подвинул к себе узелок Турумбет. – А какие новости в ауле?
– Проспишься – все расскажу. Спокойной ночи!
Уже померкли звезды и забрезжил рассвет, когда, злой и усталый, Турумбет переступил порог собственной юрты.
16
И снова потянулись дни, однообразные, как песчинки, пустые, как такыр. Томясь от постоянного безделья, Турумбет слонялся по аулу, распугивал ребят, играющих в ашички, похабно зубоскалил над дехканами, ковыряющимися на своем клочке земли. Односельчане отвечали ему единодушной неприязнью и колкими насмешками, которые, впрочем, до Турумбета не доходили. Эх, когда б не страх перед Таджимом, какое он рассказал бы им – сразу прониклись бы уважением! Но Турумбет молчит – многозначительно, с достоинством истинного нукера.
Недели две назад Айтбай-большевой чего-то толковал ему про тещу – больная, мол, несчастная, одинокая совсем. Но Турумбет лишь отмахнулся: ему-то что? Ну, пусть живет себе как знает, Турумбет – простите – не дурак, чтобы сажать ее себе на шею, – с него и Джумагуль достаточно вполне!
Айтбай колол сначала Турумбета какими-то жалостными словами – про чувства, старость, человечность, потом, рассердившись, стал поносить и угрожать. Ну, погоди, подумал Турумбет, нагрянем мы сюда с Таджимом, припомню тебе эти слова! Все я тогда тебе припомню! И что с женой моей на улице шептался – спасибо, мать сказала, – и что людей на смуту подбиваешь, и вообще...
Но время шло, а вестей от Таджима не было. Турумбет ежедневно справлялся у бая, не пора ли собираться в путь, но Дуйсенбай, хоть и прикидывался хранителем страшной тайны, тоже ничего сказать не мог. А Турумбету не терпелось поскорее оседлать коня и, закинув винтовку за плечи, отправиться туда, где льется кровь дармовых баранов и стреляет в котле расплавленное масло. Он смеялся сейчас над своими прошлыми страхами и, ощущая себя грозным нукером, рвался в поход.
Но и сегодня, как вчера и позавчера, он возвращался от Дуйсенбая ни с чем. Забыли про него или, может, разуверились в его преданности? Сомнения разбередили душу Турумбета, расстроили, ожесточили... Он шел, тяжело переставляя ноги, заложив руки за спину, степенно наклонив голову, – с тех пор как вернулся с «заработков», он ходил уже только так – солидно, с достоинством бывалого мужчины, погруженного в глубокое самосозерцание.
Еще не доходя до юрты, Турумбет услышал голос матери:
– Я не звала ее сюда, не приглашала! Вы привезли – вы и держите ее у себя!
– Где ж ваше человеческое сердце? – спокойно увещевал знакомый мужской голос. – Вот придет Турумбет, увидите, сам предложит ей остаться в доме.
– Милые мои, зачем же принуждать? Как говорится, насильно мил не будешь, – посльшался другой, слабый и надтреснутый, женский голос. Где-то Турумбет уже его слышал. Но где?
Обойдя Джумагуль, приткнувшуюся у порога, Турумбет ступил в юрту. Кивнул Туребаю. Швырнул в угол папаху. Около печки, завернувшись в платок, сидела какая-то женщина. Только внимательно приглядевшись и напряги память, он признал в ней тещу. Да, трудно было в этой изможденной, высохшей старухе с застывшим в глазах испугом узнать прежнюю Санем! Положим, и тогда, когда приезжал Турумбет за невестой, не была его теща свежим цветком, но сейчас и вовсе как скрученный ствол саксаула... Приятная встреча, ничего не скажешь! И откуда только она явилась? Неужели Айтбай?.. Шелохнувшаяся было в душе Турумбета острая жалость уступила место раздражению. «Как же это? Без моего согласия, вопреки моей воле... – шептало уязвленное самолюбие и отгоняло прочь другой голос: – Ну, ладно, с Айтбаем у нас особый счет, но она-то ведь не виновата... За что ж ее гнать?»
Громко разрыдалась Джумагуль.
– Ну! Скажи свое слово! – потребовал Туребай, впившись взглядом в лицо Турумбета.
Видя растерянность и колебания сына, Гульбике поспешила ему на помощь:
– Если нужна ей дочь, пожалуйста, – пусть забирает. Не держим!
– И ты так считаешь? Да? – будто за горло схватил Турумбета джигит.
– Да чего ты привязался к моему сыну?! Иди в свой дом наводить порядки!
Но Туребай не отступал:
– Разве ж мать твоей жены тебе чужая? Она и тебе мать! А будет скитаться, по миру пойдет – тебя люди заклеймят позором!.. Подумай!
– Подумал уже, – глухо отозвался Турумбет и отвел глаза в сторону. – У меня одна мать.
– Вот! Слышали? Одна! – возликовала Гульбике... – Это жены могут быть и две, и три, а мать – одна!
– Значит, гонишь? Так?
Разговор оборвался. И вдруг, поднявшись с порога, Джумагуль заявила решительно:
– Я свою мать не брошу!
Турумбет молчал, словно конь переминаясь с ноги на ногу.
– Тогда убирайтесь обе! Для моего сына найдется еще невеста! – истерично крикнула Гульбике.
Спокойный, ровный голос Санем казался неожиданным, как солнце в самум:
– Я не хочу, чтоб из-за меня разбилась ваша семья. Главное, дети мои, ваше счастье... Не плачь, дочка, – все будет хорошо. Не пропаду... Не плачь – тебе нельзя!.. Ведь скоро появится у вас ребенок, и сами – вот увидите – другими станете, и ты, и твой муж... Уж так устроены люди, что родителей начинают ценить лишь тогда, когда сами становятся родителями. К несчастью, это случается иногда слишком поздно...
– Мама! – бросилась, прижалась к Санем Джумагуль. – Я не пущу... Не пущу тебя, мама!
– Не будь ребенком, – гладила ее по спине Санем.
– Я позабочусь о твоей матери, – сказал Туребай, нахлобучивая шапку. – Пойдемте, мамаша.
– Счастливого пути! – язвительно напутствовала их Гульбике.
– Будьте счастливы, дети!
Джумагуль закрыла лицо руками, согнулась, расплакалась безутешно.
Турумбет не находил себе места: уж очень скверно все получилось! На душе, будто в конюшне, нагажено. Подло! Противно!.. А все она виновата, жена распроклятая. Зачем было мать привозить?! Облегчив душу непристойной руганью, Турумбет вспомнил, что привезли Санем Айтбай и его дружок, как будто даже и не советуясь с Джумагуль. Выходит, она здесь вроде и ни при чем... А-а, чего тут думать: ясное дело – она виновата! Кто ж еще?.. Мать, Гульбике, тоже хороша! Зачем такой шум-тарарам подняла? Разве ж нельзя было выпроводить тихо, красиво? Свяжешься с этими женщинами – одна неприятность! Теперь разговоров будет на весь аул! У-у, чертово племя! Ведьмы патлатые! Проучить бы вас кулаком по ребрам!..
