Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 63 страниц)
– Постой, постой! – попробовал было Туребай остановить расходившегося парнишку, но не тут-то было.
– Не, я все доскажу. Я мигом, дяинька. Ладно?.. А тут из комнаты как закричит кто-то, как закричит! Думал, режут. Я – туда, а тетенька Айзада меня обратно; прямо по носу смазала. И дверь – раз, на запор. Вот.
Все, кто был в комнате и знал нрав Калия, весело рассмеялись. Только Александр, выслушав этот рассказ, заметно переменился в лице: с той ночи он ни разу больше не встретил Нурзаду. Он и сказал:
– Чем смеяться, лучше пойти туда. Может, какое несчастье... – И настоял: Джумагуль, Туребай и увязавшийся за ними парнишка-нарочный пошли к Калию.
Потом много лет подряд эта история во всех правдивых и присочиненных подробностях передавалась от одного к другому, и не было в ауле с тех пор такого – большого или малого – тоя, на котором какой-нибудь удалой острослов не поведал бы ее в лицах и позах. А дело было такое.
Утром Калий встал раздраженный и злой.
– Дочь твоя позором хочет покрыть мою голову! – набросился он на жену. Привычная к ворчливости мужа, Айзада на всякий случай ответила:
– Будет хоть что-то на голове. – Лысая голова Калия уже давно была тем точилом, на котором правили свои языки все острословы Мангита.
Дерзкая шутка жены окончательно вывела Калия из равновесия. Он сжал кулачки и бодливым козленком бросился на пышную Айзаду.
– Беспутная на свидание к джигиту бегает, стыд потеряла, в мамашу пошла, чтоб вас... Людям в глаза теперь не посмотришь! – волчком носился Калий вокруг жены.
Айзада, месившая тесто, выпрямилась, спокойно оглядела себя, отмахнулась:
– Фу ты, слепень проклятый, привязался – житья не дает!
Калий взбесился. Схватив кочергу, он пошел на решительный штурм твердыни.
– Постой! – попыталась унять его Айзада. – Так и без жены недолго остаться – кочергой не заменишь.
Но Калий продолжал наскакивать на нее воинственным петушком. Айзада развела в стороны руки, обхватила тщедушного Калия, стиснула в объятиях, да так, что дух у него сперло. Затем, не торопясь, добросовестно, как все, что она делала, связала мужу руки, ноги и бережно водрузила его на сложенные горой одеяла.
Как запеленатый младенец, барахтался и уж совсем не как младенец сквернословил Калий. В этот момент как раз и явился мальчишка-нарочный, которого посылали за Нурзадой. Выпроводив его без задержки, Айзада вернулась к орущему мужу, успокоила:
– Будешь ругаться – заткну рот.
Что оставалось делать несчастному Калию?
Айзада продолжала неторопливо месить тесто. Калий молчал.
Сколько времени продолжалась эта немая жестокая схватка, доподлинно никому не известно. Известно лишь, что не выдержал Калий. Повозившись на своей пуховой галере, покряхтев, покашляв для виду, он попросил обиженным, жалобным голосом:
– Развяжи...
– Прощения попросишь – развяжу, – ответила Айзада, эта бессердечная женщина.
– Развяжи – сходить нужно.
Довод серьезный, как показалось жене, заслуживающий внимания. Вытерев руки, она направилась к мужу, но в это время раздался стук в дверь. Туребай и Джумагуль вошли в комнату. Айзада успела набросить на мужа лежавший рядом халат, предупредила вопросы:
– Захворал, на ногах не стоит. Что делать, не знаю.
И все бы, наверное, кончилось благополучно, если б не вздумалось Калию в этот момент повернуться. Будто со снежной горки, он скатился к ногам оторопелых гостей.
Мальчишка-нарочный, подглядывавший в дверную щелку, завопил от восторга.
– О-о-отец! – всплеснула руками Айзада. И только Калий не растерялся.
– Ну, в следующий раз гляди у меня – не пожалею! Давай развяжи! – Несколько необычное положение Калия требовало разъяснений, и пока Айзада освобождала от пут руки и ноги, он разъяснял весьма бойко: – Вывела меня совсем из терпения, просто удержу нет рукам, так сами и тянутся бабу эту поколотить. А новый закон, слыхал, не велит – не тронь, говорит, женщину, она мать! Ну я и наказал ей: свяжи, мол, мне руки, а то за себя не ручаюсь, могу и убить ненароком!..
– Вот все, как и сказал, все, как было, – с готовностью подтвердила Айзада.
– А ноги зачем? – не выдержала, прыснула Джумагуль.
– А это чтоб от жены к другой не убежать с досады, – без тени смущения отвечал Калий.
– Хотел еще и глаза себе завязать, чтоб и не видеть меня, да спохватился поздно: руки связаны. А Нурзады дома нет, – добавила Айзада, – как утром ушла, до сих пор нет, и где ходит, одному богу ведомо.
Туребай попросил:
– Вернется, пусть ко мне зайдет ненадолго. Есть разговор.
– Это с каких же таких пор аксакалу с девушками заводить разговоры дозволено? Слава аллаху, не сирота – отец для разговору имеется, – вступился за честь своей дочери Калий, но Айзада решила по-своему:
– Не беспокойтесь: как появится, сама приведу.
Нурзада не пришла к аксакалу. До самых сумерек не возвращалась она и домой. Со сбившейся на темя косынкой бегала Айзада по соседям, спрашивала, не видел ли кто ее дочь. Никто не видал. Калий, словно лев, загнанный в клетку, мерил комнату широкими шагами. При каждом появлении жены он бросал на нее вопросительный взгляд и, услышав: «Нигде нет. Будто сквозь землю...», – откликался одной и той же ядовитой фразой: «Яблоко от яблони...»
Уже трижды посылал Александр мальчишку-нарочного проведать, не вернулась ли Нурзада, и трижды мальчишка возвращался ни с чем – не вернулась. Весь в холодной испарине, с побледневшим лицом Александр обегал аул, побывал за околицей, исходил на несколько верст вверх и вниз по течению берег канала. Нурзады нигде не было.
Нашел он ее уже затемно. Она сидела на ящике в углу разрушенной мастерской, поникшая, съежившаяся, и подбородок ее страдальчески вздрагивал.
– Девочка, ты моя, хорошая моя, с ног сбился, – искал тебя: Чего ж от меня-то прячешься? – присел перед ней на корточки Александр, взял ее за руку.
– Они все... про меня... такое... – по-детски обиженно скривила рот Нурзада, и крупная слеза покатилась у нее по щеке. – Что мне делать?..
– А что про тебя? Зла ты им никакого не сделала, коней не крала: А будут кумушки по-за углами небылицы плести, так ты плюнь! Плюнь, и все!
Нурзада разрыдалась.
– Если б ты понимал... Хоть в воду бросайся, хоть...
– Ну, знаешь, ты эти глупости брось! – поднялся, строго, даже резко, оборвал Нурзаду Александр. – Я к тебе... Говорил ведь: люблю я тебя! Если и ты, тогда... Любишь?
– Ой, нельзя мне такие слова! Это только бесстыжие такие слова говорят!
– Ну, как мне с тобой? А про то, что жениться на тебе, как о счастье, мечтаю, про это можно сказать?
– Нет, нельзя, – сквозь горючие слезы слабо улыбнулась Нурзада.
– Ладно, сватов пришлю, калым, как положено... Так?
– Так можно. Только отец все равно за тебя не отдаст – бог у тебя другой...
– Ну, за богом дело не станет: перекрещусь в мусульманскую веру – и вся недолга.
– Тебе бы только шутить, а я... Эх, кто бы мне добрый совет дал... – вздохнула девушка.
– К Джумагуль иди. Знаешь ее? Только сегодня приехала, у аксакала жить будет. Она тебя спрашивала, потолковать о чем-то хотела. Пойдешь?
Не сразу согласилась Нурзада идти к Джумагуль – и не помнит та ее вовсе, и с чего это вдруг перед чужим человеком душу свою раскрывать будет? Но Александр убедил.
Ни тогда, ни потом не узнал Александр, о чем говорили на следующий день Джумагуль и Нурзада. Видел только, что после этой беседы вышла девушка из туребаевой кибитки с успокоенным, просветлевшим лицом. Он не решился на людях к ней подойти – таков уж обычай, но позже, оказавшись один на один с Джумагуль, спросил осторожно:
– С девушкой этой, дочерью Калия, надумали что?
– Надумали. Уедет отсюда.
У Александра вытянулось лицо, немой вопрос застыл в глазах.
– Учиться поедет.
– А я? – с беспокойством спросил Мэтэсэ-джигит.
– Будете ждать!.. Или за ней поедете – как порешите.
– Да-а. Насоветовали, – задумался Александр.
Заходила Нурзада и к Ембергенову, который расспрашивал ее о событиях на канале. Но что могла прибавить она к словам Александра – одними глазами смотрели.
Вечером в кибитке Туребая собралось много народу. Пили чай, вспоминали былое, расспрашивали гостей из Чимбая, правда ли, что был такой случай, когда сам Ленин посылал рыбакам Арала мактуб, в котором просил их выловить побольше рыбы для голодных рабочих и дехкан, и как понять такую молву, будто скоро в каждой юрте и кибитке будет сиять свое солнце, и верно ли, что приближается век, когда каждый, чего душа пожелает, то и получит?
К Джумагуль подошла Бибиайым, шепнула:
– Улман тебя спрашивает. Выйдешь?
– Улман?
– Жена Ходжанияза, не помнишь?
Всего несколько раз доводилось Джумагуль встречаться с Улман, и все, что помнит она, – выражение испуга и покорности на землистом лице, и еще – багровый рубец под глазом. Улман сторонилась людей, всегда была замкнутой, молчаливой, а тут вдруг сама...
Джумагуль вышла во двор. Если б не сказала Бибиайым, кто эта женщина, ни за что б не признала – за несколько лет из молодки во что превратилась! Морщины, рот ввалился, будто у дряхлой старухи, подбородок куриной гузкой торчал. Только багровый рубец, что под глазом, и остался от прежней Улман.
– Здравствуй!
Улман опустила на землю дочку, которую держала на руках, коснулась плеча Джумагуль.
– Здравствуй, сестра.
– Пойдем в дом.
– Людей много, а мне бы...
– Ладно... Тоже твоя? – указала Джумагуль на присевшую поодаль девочку.
– Наша.
Джумагуль увела Улман и детей в низкую комнатку, прилепившуюся к кибитке Туребая, – сколько дней и ночей вместе с Санем и Айкыз провела она под этой крышей!
– Слыхала, большим человеком стала – главной заступницей женщин. Вот и пришла к тебе в ноги кланяться: защити меня ради аллаха!
– От кого защитить?
– Да простит меня бог, от того, кто сам должен бы меня защитить, – от мужа.
Много слышала Джумагуль о женских страданиях, многое на себе испытала, но то, что поведала ей Улман, превосходило все.
В тот вечер в доме у них собралось много мужчин – такое случалось не редко. Ели, пили, затем, как обычно, пошли в ход карты. Улман уже знала: если муж напевает, значит, ему везет, значит, ночью, когда гости уйдут, он ее растолкает и скажет, что трефовый король кроет трефовую даму. Если ж раздавалось покашливание, значит, карта не шла, муж проигрывал, и, тогда, значит, Улман не досчитается утром еще одного зуба.
На этот раз муж покашливал.
Улман уложила детей, плотно прикрыла дверь – зачем детям знать, отчего выпадают у матери зубы...
Ходжанияз разбудил ее уже где-то под утро. Не удивилась – привычно. С тягучей, унылой тоской открыла глаза и – ахнула: рядом с мужем стоял один из гостей, безусый, конопатый старик.
– Эй, Улман! Да проснись ты, корова! – пнул ее Ходжанияз носком сапога. – Будешь теперь женой этого...
Улман таращила глаза, не соображая, о чем это толкует ей муж. Растолковал:
– Проклятье! Ну, хоть ты тресни – не везет! Думал, ты меня выручишь, поставил на карту – опять перебор!.. Так ты уж давай, собирайся, с ним пойдешь.
– Куда собираться? Куда я пойду?
– Куда поведет, туда и пойдешь, – на то он и муж.
– Оставьте меня! Уйдите! Я никуда не пойду! – истерично закричала Улман и потянула на себя одеяло. – Лучше убейте!
– Не могу. Игра – сама должна понимать! – дело чести: продул – отдавай! Как же иначе?!
Улман сорвалась с постели и в чем была метнулась в комнату, где спали дети, усилием отчаяния и страха сдвинула к двери тяжелый сундук, разбудила детей.
– Да пойми ты, дура, кому ты нужна? – продолжал из-за двери увещевать Ходжанияз. – Пробудешь у него два-три дня, он с тобой разведется, вернешься домой. Ну!
– Уйдите! Буду кричать! Весь аул разбужу! Все людям открою!
– Я тебе открою! – пригрозил Ходжанияз, но рваться в двери больше не стал – видно, конопатый старик утащил его обратно к картежному столику.
Улман собралась, одела детей и, выждав подходящий момент, бежала из дому.
...Молча, внимательно выслушала Джумагуль исповедь жены батрачкома. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Спросила глухим ровным голосом:
– Чего же ты хочешь?
– Спасите!..
– Спасение одно – иди к людям!
Улман всполошилась:
– Не могу, сестра, не могу! Узнают – что с ним сделают! А дети – сироты на всю жизнь?..
– Лучше уж сиротами, чем с таким вот отцом! А другого спасения нет – к людям!
– Я подумаю... Подумаю я... – нерешительно откликнулась жена батрачкома.
– Надумаешь – приходи на собрание...
Собрание состоялось на следующий день. Вечером в дневнике Джумагуль появилась новая запись.
«Началось с разговора о событиях «пожарной» ночи. Сошлись на одном: восстановить в короткие сроки разрушенную мастерскую, отремонтировать комнаты, где находилась школа, возобновить занятия, обязать всех родителей, у которых есть дети младшего возраста, отправить их в школу, часть юношей и девушек поедет заниматься в Турткуль. В их числе Нурзада – дочь Калия. По примеру Чимбая договорились организовать у себя детские ясли и сад. А чтобы ночи такой никогда больше не повторилось, решили создать отряд самообороны.
Скандал разыгрался уже под конец. Один из батраков, работающих на Дуйсенбая, потребовал, чтоб батрачком отчитался перед собранием – на каких условиях договора заключает, чьи интересы блюдет, когда устанавливает такую низкую оплату рабочего дня, – батраков или бая? Батрака поддержали. Пришлось Ходжаниязу держать ответ перед людьми. Юлил, изворачивался, вконец изолгался. И тут – боже ты мой, как я обрадовалась! – откуда-то сзади, из темного угла голос Улман. Если бы не люди, убил бы ее там Ходжанияз, как зверь разодрал! А Улман – молодец! Конечно, я понимаю и ее волнение и слезы ее. Но ничего – теперь ей будет легче, она еще найдет себя.
Сначала она заговорила о своих семейных делах, а он ей – «Лжешь!», «С ума сошла!», «Не верьте ей, люди!». Одним словом, сам заставил ее все до конца рассказать. «А то, что зерно вы с баем, как воры, ночью таскали – тоже вранье? !», «А юрту новую бай вам поставил просто за так?!», «А на какие деньги каждую ночь в карты играете? Не на те, которые дали вам, чтоб плуги, бороны, сеялки из мастерской в ту ночь вывезли да где-то припрятали? Сама слышала, как договаривались!» Такая тишина в чайхане наступила – писк комара слышно. А потом крик, свист, топот. Ходжанияз, конечно, от всего отпирается: не брал, не видел, не знаю. Ну, тут уж пускай Оракбай отношения с ним выясняет. Из батрачкомов, понятное дело, Ходжанияза долой. Кто новым будет? И тут с замиранием сердца я предложила: Бибиайым!.. Вот так и появилась в нашем округе первая женщина-батрачком.
Послезавтра еду на Еркиндарью, в аул Кутымбая. Ембергенов на несколько дней задерживается в Мангите – говорит, нужно с Ходжаниязом кое-что выяснить, с Дуйсенбаем. По-моему, и Турумбет у него на примете. Неужели до того докатился?.. Потом Оракбай тоже едет на Еркиндарью. Там и встретимся».
В обычный час с тыквой-горлянкой на плече Багдагуль шла на канал. За последней юртой аула, где дорога спускалась в пойменный луг, ее ждал Турумбет. Багдагуль заслонилась горлянкой, сделала вид, будто не замечает его, хотела пройти. Не удалось.
– Послушай! О чем просить хотел... – произнес он тягучим бесцветным голосом, не отрывая взгляда от груши-кисета с кожаной кисточкой, которую мусолил в руках.
– Кого другого проси! – злобно кинула Багдагуль на ходу.
Турумбет потянулся следом.
– Обиду таишь? Брось! То дело прошлое, забытое.
– Теперь поумнел?
– Да вроде... Прикажи – прощения буду просить.
Багдагуль не замедлила шага, не взглянула на Турумбета, а он не унимался:
– Так, слышишь, сделай добро! Век не забуду!
– Ну чего? – сжалилась над ним жена аксакала.
– Потолковала б ты с Джумагуль – пусть бы вернулась... Скажешь, что было, то было – все, мол, простил. А?
– Сам иди. Сам все и скажешь. Радость-то у нее будет какая!
– Да неловко – мужчина...
Все уговоры были напрасны – Багдагуль наотрез отказалась от роли посредницы в его семейных делах.
– Хочешь – сам с ней толкуй. Да поторапливайся – поутру в дорогу собирается.
Турумбет повернулся обратно, дошел до ворот туребаевой сакли. Ходил по улице взад и вперед, пока не явилась с полной горлянкой жена аксакала. Она и ввела его в дом.
Джумагуль что-то писала. Увидев Турумбета, вскинула голову, тесно стянула узлом на груди шерстяной платок, закусила губу.
– Здравствуй, жена!
Джумагуль промолчала. Откашлявшись, Турумбет продолжал:
– Тут дело такое: невесту для меня подыскали. Так не знаю – жениться мне или как?.. По старому обычаю могу, конечно, без тебя дать ответ – четыре жены имею право держать. Только чего же – я теперь человек грамотный, в Турткуле учился, сам понимаю. Потому и пришел твое слово спросить. Вернешься – не буду жениться...
– Женись!
Турумбет хотел что-то сказать, поперхнулся, а когда заговорил снова, в голосе его дрожала просительная нотка.
– Думаешь, что – каким был Турумбет, таким и остался... А я, может, весь как тот хауз: яма старая, а вода в ней вся свежая... По-новому б жили...
– Прошлого не вычеркнуть...
– Ради дочки! Чтоб сиротой не росла, – горячо уговаривал Турумбет. А Джумагуль отвернулась к окну и задумчиво, с тихой грустью глядела на тополь, на стаю ласточек, облепивших его зеленые ветви, на одинокое облачко, вызолоченное раскаленным закатным солнцем.
– Говоришь, ради дочки, чтоб сиротой не была... – горестно усмехнулась Джумагуль. – Что же ты не думал об этом в ту ночь, когда гнал нас из дома?.. Или потом вспоминал?
– Эх, рассказал бы тебе, какими путами был стреножен, – многое б поняла... Ладно, может, другим разом и откроюсь... – Турумбет помолчал, затем вытащил из кармана цветастую косынку, протянул Джумагуль. – На, возьми!
– Это зачем?
– Как от мужа.
Джумагуль отпрянула, сказала решительно:
– Нет!
Глаза Турумбета медленно наливались гневом, на скулах задвигались желваки.
– А я, знаешь, развода тебе не давал! Могу и потребовать! – процедил он сквозь зубы и крепко стиснул плечо Джумагуль.
– Отпусти! – сдержанно, ровным, спокойным голосом произнесла Джумагуль, и было что-то такое в этом спокойствии, в ее уверенной сдержанности, что рука Турумбета разжалась. Буйная ярость, закипевшая в нем, сменилась безнадежным отчаянием. Он крикнул с надрывом:
– Ведьма! Сгубила ты мою жизнь! Пожалеешь еще, пожалеешь!..
28
В былые времена, отправляя Турумбета кинжалом и пулей вершить на земле волю аллаха, Дуйсенбай считал нужным насулить ему богатства, славу, власть и любовные услады в этой жизни и вечное блаженство – в той. Времена переменились: посулы иссякли, зато угрозы сыплются градом.
– А если, душа моя, замыслил ты недоброе – побойся аллаха! Он и на ровной дороге пропасть под твоими ногами разверзнет, и в собственном доме твоем громом поразит тебя, и в чашу, которую примешь из рук родной матери, змею неприметно подсунет. Ну, конечно, не змею целиком, а... сам понимаешь... Да ты меня слышишь?
Турумбет согласно кивнул, хотя, спроси его Дуйсенбай, о чем сейчас толковал, – не ответит. Рядом сидят, с той стороны дастархана – один, с этой – другой, а будто час пути разделяет: едва-едва доносится до ушей Турумбета глухая напевная речь. Помнится, в детстве еще, когда отец учил его плавать, бывало, нырнет Турумбет, из-под воды на берег посмотрит. Отец в двух шагах от него, и по тому, как кривится рот, Турумбет понимает – что-то кричит, а до него, Турумбета, только слабый отголосок доходит. Так и здесь: видит Турумбет, как кривится рот Дуйсенбая, а что говорит – не разобрать. Все плывет, колышется перед ним. С чего бы это? Не пил, не курил...
Дуйсенбай дернул Турумбета за пояс:
– Запомнил? В четверг, как смеркаться начнет, к горе Кусхана поедешь. У подножия – пещера. Знаешь, наверно. Там сбор... Славное дело замыслено, на Чимбай походом пойдете. А вести вас сам ишан Касым будет! Понял?
Потом Дуйсенбай говорил что-то еще, но Турумбет будто снова ушел под воду. Опомнился он только тогда, когда увидел протянутое Дуйсенбаем кольцо с крупной печаткой.
– Это тебе.
Турумбет взял кольцо, долго разглядывал сложные переплетения вензеля на печатке. Где начало, где конец – не разберешь. Падучей звездой мелькнула досадливая мысль: ну, в точности моя жизнь... А кольцо настоящее... Только на что оно Турумбету? И подарить даже некому...
– Нравится? – расслышал он над собой вопрос Дуйсенбая.
– Ценная вещь.
– Хе-хе! – рассмеялся хозяин. – Такая вещица легкую жизнь дарует... и смерть тоже – легкую... Ты вот здесь поддень ноготком, сбоку, сбоку... Видишь?
Под печаткой таился яд!
Турумбет от испуга чуть не выронил перстень.
– На что это мне?
– Не тебе, душа моя, не тебе. Не волнуйся. Порошочек этот – неприметно так, потихонечку – в кисайку постояльца своего высыплешь. Вместе ж обедаете? А потом – на коня и в пещеру к ишану Касыму. Он тебя выбрал, чтоб свершить над гяуром суд всевышнего, он и воздаст тебе по заслугам, по-хански воздаст. Не сомневайся! – Дуйсенбай успокаивающе похлопал его по плечу, вышел из комнаты.
Мутная, вязкая жижа застлала Турумбету глаза, заложила уши, холодящей струйкой просочилась в грудь. Убить Александра... А за что он будет его убивать, что дурного тот ему сделал? Нет! Уж лучше...
Турумбет не успел дотянуться до кисайки хозяина: слишком короткий был разговор у Дуйсенбая с женой. Но, вернувшись, взглянув в глаза Турумбету, Дуйсенбай все же заподозрил что-то неладное, заволновался!
– Ну, так запомнил, как ее открывать? В точности все запомнил? Открой – посмотрю.
– Запомнил, – угрюмо откликнулся Турумбет.
– Открой!
И только удостоверившись, что содержимое печатки на месте, Дуйсенбай успокоился, блаженно откинулся на подушки.
До четверга оставалось два дня. Два дня – это, значит, Турумбету трижды, нет, четыре раза садиться с Александром за дастархан. А каждый раз – пытка. Потому что, только приблизится он к дастархану, – печатка, что спрятана в поясном платке, раскаляется, как тот уголь в очаге, и жжет нестерпимо. Ни о чем другом Турумбет уже и думать не может. А Александр, будто назло, такими дружескими глазами глядит на него, с такой участливостью допытывается, отчего Турумбет все хмурится, ходит как в воду опущенный, – ну прямо сквозь землю бы провалиться! Сегодня за утренним чаем сказал Турумбету:
– Вижу, тяжесть какая-то у тебя на душе, что-то мучает. А ты бы открылся – полегчает. Это – сколько раз на себе проверял! – как нарыв: вскроешь – пройдет.
Турумбет отмолчался.
Но самая страшная минута была у него, когда за обедом появился вдруг Туребай. Из-за двери позвал Александра:
– Эй, Мэтэсэ, выйди – слово сказать нужно.
О чем они там говорили, Турумбет не знает – не до того ему было! На дастархане, протяни только руку, стояла каса с шурпой Александра. Сейчас он поговорит с Туребаем, вернется за дастархан и будет есть дальше. Турумбета забила малярийная дрожь. По спине побежали мурашки. Лоб покрылся холодной испариной. Эх, джигит, что ж ты так долго с аксакалом стоишь?! Проклятье!..
Александр вернулся, сел на прежнее место, с аппетитом набросился на шурпу. Он-то ест, а вот Турумбет глядеть на шурпу больше не в силах – от одного ее вида тошнота подымается к горлу. Встал, направился к выходу.
– Ты чего же обед бросил? – удивился, посмотрел ему вслед Александр.
– Захворал. Выйду на воздух.
Бормоча под нос проклятья и ругательства – самые страшные, какие только он знал, – Турумбет спустился в овраг, долго искал подходящее место, затем, убедившись, что никого поблизости нет, стал кинжалом копать землю. Когда яма была вырыта, он достал из поясного платка золотую печатку, с чувством страха и гадливости, словно то была живая гадюка, опустил ее в землю и закопал. Чтоб при случае найти это место, в трех шагах справа и слева положил по два голыша и, вытерев руки о полы халата, устало вздохнул.
– Ну, полегчало? – спросил Александр, когда час спустя Турумбет вернулся домой.
– На том свете полегчает, – буркнул Турумбет, всем видом своим показывая Александру, что к задушевному разговору расположения не имеет. В чем стоял, повалился на курпачу, сгибом локтя прикрыл глаза. Александр больше не досаждал.
Так, почти не вставая, пролежал Турумбет на курпаче всю ночь, весь следующий день. Кряхтя, шамкая беззубым ртом, Гульбике уговаривала его поесть, ну, чай хоть глотнуть, – выругал. Приходил человек к Ембергенову звать – отмолчался. Не ответил и на расспросы Мэтэсэ-джигита. Уже к вечеру дотянулся до ученических тетрадок, взял карандаш и лежа начал что-то писать..Потом грубыми нитками сшил сложенный вчетверо листок, а когда пришел Александр, сказал:
– Хвораю я, встать не могу. Так, может, передашь Ембергенову – пусть бы жене отвез... бывшей.
– Передам. К нему и собрался. Может, еще чего передать?
– Больше нечего.
Поздним вечером, когда и мать, и Александр уснули, Турумбет тихо поднялся, вышел на улицу, неслышным шагом спустился в овраг. Вскоре он был уже там, где закопал накануне золотую печатку. Он хорошо запомнил вчера это место – ложбинка, рядом замшелый пенек, а потом голыши – по два справа и слева. Ложбинку нашел, пенек не сдвинулся с места, голыши будто пропали. Турумбет обходил ложбинку и раз, и другой, согнувшись ощупал каждую тень, обшарил рукой все вокруг – нет голышей, ну словно снег под солнцем растаяли. Подумал с тоской: неужели не в той ложбинке закопал? Походил по оврагу, снова вернулся – нет, видно запамятовал.
Тяжело, будто тащил на себе непомерный груз, выбирался Турумбет из оврага. На кромке остановился, перевел дыхание, лег на землю.
Аул словно вымер – ни огонька, ни звука живого. Только тени – где погуще, а где посветлей. Из-за рваного облака мертвым глазом уставилась на землю луна.
Турумбет поднялся, зашел под навес, где сонно посапывал конь, снял с гвоздя вожжи. Затем, притащив со двора ступу, дотянулся до балки, перекинул через нее вожжу, затянул крепким узлом. Что ж, значит, не вышла, не получилась у него жизнь, можно и точку поставить.
29
«Жена!
Это я тебя так, потому что в последний раз. Решил – все. А перед смертью хочется начистоту. Прикинул, кто у меня самый родной остался? Получилось – ты. Вот и пишу.
Запутался я, как муха в паутине. А паук тот, который опутал, – Дуйсенбай. Это он мне тогда топор дал, чтоб Айтбая-большевого прикончить. Я, дурак, и прикончил. А еще он заставлял меня басмачом быть. Я ведь тоже был там, в Турткуле, когда мать твою, Санем, Таджим рубанул. Я тогда в него пулю всадил, а то бы и Бибигуль в живых не осталась.
Думал, вернусь из Турткуля – начну новую жизнь. Не получается. Старая за ноги тянет. А я не хочу. Вот и вышло, что ни с теми, ни с другими. Это правильно очень ты в последний раз на собрании у нас в Мангите сказала: бессильный – всем враг. В точности про меня.
Когда отказался Дуйсенбаю служить, он ко мне ночью человека подослал, тот чуть меня не прирезал. Теперь, с другой стороны, сегодня сказали, Ембергенов в ГПУ меня вызывает. Как в той сказке: сюда пойдешь – в огонь попадешь, туда пойдешь – в воде смерть найдешь. Так я решил третьей дорогой идти – сам себя кончу.
А ты самая хорошая женщина. Ты прости, что я тогда с тобой так. Любил ведь тебя. Только и любить тоже, наверно, нужно учиться. Это я теперь так понимаю. Тогда не понимал.
Дочке правду про отца никогда не говори. Ты уж постарайся, чтоб счастливой она была.
Мало хорошего у меня в жизни было, так что и расставаться с ней не очень жалко.
Вот и все.
Твой муж Турумбет».
Джумагуль свернула письмо, спрятала под жакет.
– Важное что-то? – спросил Ембергенов.
Джумагуль не ответила. Она сидела, обхватив руками колени, и по взгляду ее, задумчивому, устремленному в одну точку, Оракбай догадался, что досаждать ей вопросами сейчас ни к чему. Он вышел из юрты и вместе с Отамбетом – аксакалом кутымбаевского аула – стал седлать лошадей.
Со всех сторон к юрте Отамбета стекался народ. Бойкие женщины рассаживались вокруг Джумагуль, засыпали вопросами.
– Как же, говоришь, школа будет у нас, если учить некому – на весь аул ни одного, кто б грамоту знал.
– Пришлем.
– А не получится так – ты уедешь, Кутымбай земли свои обратно у нас отберет? А мы уж семена в них засеяли.
– Земля та теперь ваша навечно, никто у вас отобрать ее не может.
– Ты это Кутымбаю скажи.
– Я это вам говорю, – твердо произнесла Джумагуль. – Это вам советская власть говорит!
– Вот хотела, сестра, спросить: молодежь, что в Турткуль и в Чимбай учиться поедет... не страшно? Не нападут на них по дороге? А то ведь бывало...
Трудный вопрос. Как на него ответить? Успокоить материнское сердце, солгать: да что ты, сестра! Нет больше тех проклятых бандитов – всех до одного переловили. Или правду сказать и, может быть, отпугнуть? Да, только правду.
– Сама знаешь, сестра: дорога в рай не через райские кущи проходит. Но у того, кто идет по этой дороге, есть надежда добраться. Кто ж не рискует ступить на нее, и надежды такой не имеет.
Мужчины ждали Джумагуль во дворе. И только она появилась – снова вопросы: вот создали вчера на собрании ТОЗ, батрачкома избрали, а кто наставлять их будет, как правильную линию вести? Если калым запрещен, как же теперь парня женить? Вопросы, вопросы, вопросы... Чему же тут удивляться? Человек новую юрту ставить решил, и то, пока соседей всех не опросит, ладить не станет. А тут не юрту – новую жизнь ставить надобно!
Джумагуль тронулась в путь уже после полудня. Ембергенов, который только сегодня приехал и должен был остаться в ауле на несколько дней, вызвался ее проводить: на дорогах опасно, всякое может случиться, вдвоем веселей. Договорились, доедет с ней до канала и повернет. Дальше уж поскачет одна.
По пути Ембергенов рассказывал:
– Недавно одного бандита допрашивал, говорит: раньше много басмаческих шаек по пустыне ходило, у каждого курбаши – своя. Теперь нукеров, говорит, мало осталось – кто бросил оружие, не хочет больше под зеленое знамя идти, а кто на нашу сторону потянулся. Совсем было рассыпалось воинство. Так нашелся, говорит, новый главарь, духовного сана, всех недобитков под своей властью объединил, самых отьявленных головорезов. Попался бы мне в руки тот служитель аллаха, уж я бы с ним потолковал о милости и милосердии.
Оракбай свесился с лошади, ловко сорвал на ходу красный тюльпан, протянул Джумагуль:
Везде, где есть любви произрастанье,
там ветви – горе, а плоды – страданье.
Джумагуль взяла тюльпан, ни словом, ни взглядом не ответила Оракбаю.
– А помните, вы говорили – доброта, жестокость... Интересно, что бы вы сделали, попадись вам в руки убийца Айджан – дочери водовоза? Были бы с ним доброй и милосердной?.. А я будь моя воля – приговорил бы его к повешению! Жестокость?
Джумагуль задумалась, ответила не сразу.
– Наверное, нет жестокости вообще, как и доброты вообще не существует. Жестокость бессмысленная – преступление. Но самая жестокая кара, если она для того, чтоб защитить справедливость, – она, – как бы это сказать? – она уже не жестокость, а доброта, высшая доброта! И такая жестокая доброта человечна.
