Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 63 страниц)
В короткое мгновение Санем охватила мысленным взором всю свою тяжелую, безрадостную жизнь – замужество без любви, постоянные оскорбления и попреки в доме бая, побои, от которых оставались рубцы не только на теле, рождение дочки... Дочка... родная... Джумагуль... А как же ей придется после смерти матери? Кто вырастит и выведет ее в люди? Кто приласкает и согреет ее в этом холодном, жестоком мире?.. Нет, Санем не может умереть, не имеет она на это право. Нужно бороться, нужно что-то придумать, спастись, спастись...
И снова бессонные ночи, раздумья, отчаянье и безысходность. В кромешной тьме блеснула спасительная мысль – нищенствовать. Да, отбросить гордость – она не прокормит! – подавить бесполезное самолюбие и, протянув руку, пойти по миру...
Санем отчетливо представила себе, как, оборванные и продрогшие, стоят они с Джумагуль у чужого порога, вымаливая милостыню. Какое несчастье, какой позор! Санем с содроганием отогнала от себя это страшное видение.
Но время шло, а милосердный аллах не слал Санем спасения. Когда мысль о нищенствовании вторично пришла к Санем, она уже не показалась ей такой унизительной и невозможной. Вероятно, примириться с нею помогло Санем и то, что теперь по нескольку раз на день у дверей их шалаша останавливались нищие и жалобными голосами выпрашивали подаяние.
Поздним вечером Санем достала две сумы. Продела завязку, примерила сначала себе, затем Джумагуль. Сума висела на девочке словно пустой мешок на морде коня. Санем взглянула на дочь, горестно всплеснула руками и в ожесточении сорвала суму. Она рвала и мяла этот клочок материи, будто желала выместить на нем всю накопившуюся боль, и обиду, и злость. Нервный озноб бил ее, корчил сухие мосластые пальцы, железным обручем сжимал сердце. Наконец, не выдержав этого напряжения, Санем упала лицом на кошму и горько разрыдалась.
– Не плачь, мама, не надо, – утешала ее Джумагуль, так и не понявшая причин этого внезапного припадка.
Санем выпила воды, успокоилась. Лежала тихо, неподвижно...
Утром, когда Джумагуль проснулась, мать сидела у холодного очага и что-то торопливо зашивала.
– Вставай, доченька. У нас сегодня много дел, – погладила Санем спутавшиеся во сне волосы Джумагуль.
– Мы куда-нибудь пойдем? – обрадовалась девочка.
– Пойдем. Далеко пойдем. Отсюда и не увидишь.
– А куда, мама?
Санем внимательно осмотрела суму, дрожащими руками накинула ее на плечо Джумагуль, ровным голосом ответила:
– В народе говорят: после сорока дверей нищий стыда не знает.
За дверью их встретила звонкоголосая метель. Она забиралась под ветхую, всю в заплатах и стежках одежду, колола лицо, выжимала из глаз слезы. Санем и Джумагуль сделали несколько шагов и остановились в нерешительности: куда идти, какая дорога приведет их к счастью? Санем глядела то в одну, то в другую сторону, зная лишь, что в родном ауле у нее язык не повернется просить подаяние. Где же она, щедрая, хлебосольная сторона, и существует ли она вообще под этим хмурым, завьюженным небом?..
Порыв ветра помог сделать выбор. Он толкнул Санем на восток, и женщина безропотно подчинилась. Обхватив одной рукой Джумагуль, зажав в другой длинный посох, которым беспрерывно тыкала перед собой, будто опасалась расставленных капканов, Санем медленно двинулась по бездорожью. Конец ее старого платка развевался на ветру, как флажок огородного чучела.
Остались позади, скрылись за снежной порошей натопленные юрты аула. Впереди была степь – голая, неоглядная, безжизненная.
2
Неукротима, своенравна Еркиндарья. От праматери своей Амударьи унаследовала она изменчивый, строптивый характер. Сегодня она спокойна и безмятежна, как весенний день, завтра – рвет берега и уносит с корнями выпестованные с таким трудом плодовые деревья, старый турангиль[1]. А случалось и так, что опостылеет ей привычное русло, взыграет, разгуляется Еркиндарья и – глядь – нет ее больше. Ищи-свищи тогда непоседу. А она уже спокойно течет себе где-нибудь в стороне, за много верст от прежнего места.
Не счесть, не поведать, сколько лиха приняли на себя дехкане от этой непокорной реки. Оттого и относятся к ней люди по-разному: одни молятся на Еркиндарью, другие проклинают.
Но в нынешний год, слава аллаху, Еркиндарья ведет себя тихо и покорно. Еще в первые весенние дни, только проглянуло бледное солнышко, зашумели, загомонили дехкане: обильным будет этот год, урожайным, вон сколько снега в степи, значит, и воды будет вдосталь! Но уровень воды в Еркиндарье не поднялся. Пожалуй, по сравнению с прошлым годом, поубавился даже. Впрочем, пока все шло в природе своим чередом: зазеленели деревья, покрылись почками джингиловые заросли, в самой дельте реки вытянулась свечой густая куга. Лес наполнился щебетом перелетных птиц. На западном берегу Еркиндарьи, словно зеркала, играли под лучами солнца известковые залежи Порлытау.
Много новых забот принесла весна скотоводам. Теперь, опережая петухов, о наступлении дня возвещали лихие пастушеские возгласы: «Хей! Хей! Выгоняйте скот!»
На берегу Еркиндарьи, как заправский пастух, заложив за спину длинную палку и придерживая ее согнутыми локтями, стояла круглолицая девушка с тонким, гибким, как тростинка, станом. Одета она была в старую стеганую куртку, подпоясана тонкой конопляной бечевой. На голове у девушки был красный колпак. Ветер играл длинными косами, трепал подол бязевого платья.
Да, неузнаваемо изменилась Джумагуль. Теперь это была сложившаяся девушка с черными, немного суженными, диковатыми глазами, черными вразлет густыми бровями, припухлым пунцовым ртом.
Четвертый год живет Джумагуль вместе с матерью на берегу Еркиндарьи среди рода уйгуров. Здесь, при байском дворе, нашлась для Санем работа – нелегкая, от зари до зари, работа прислуги, но и это получше, чем нищенствовать. А вот сегодня и Джумагуль стала взрослой – жена Кутымбая поручила ей пасти скот.
Пока, обласканная солнцем, Джумагуль предавалась легкому, бездумному созерцанию ожившей степи, телята, которых она выгнала далеко за аул, начали разбредаться. Девушка решила, что они хотят пить, и завернула к реке большую телку, полосатую, как арбуз. За нею послушно последовало все стадо.
Завидев реку, телята, подпрыгивая, бросились к ней и жадно уткнулись мордами в воду. Напившись и вдоволь нафыркавшись, животные потянулись к зарослям остроконечной куги, росшей вдоль берега над самой водой.
– Ох, эти неразумные существа ищут себе погибели! – воскликнула Джумагуль и побежала за ними, размахивая палкой. – Э-ге-гей! Утонете ведь – глубоко там.
На минуту она остановилась в растерянности, мысленно обругала себя: «Что это я с телятами разговариваю? Нужно как-то иначе... Эти безмозглые твари не себе, а мне погибели ищут! Если хоть одна из них утонет, я погибну вместе с ней!»
Она схватила на бегу сухие комья глины и, запуская ими в телят, закричала: «Гей! Гей! Остановитесь!» Но телята, видно, каким-то чутьем уловив неопытность пастуха, отнеслись к ее действиям с полным презрением. Хуже всех вела себя полосатая телка, на которую Джумагуль так надеялась. То ли случайно оступившись, то ли назло Джумагуль, она, трубно промычав, поплыла к противоположному берегу. И тотчас же, конечно, все стадо последовало за ней.
У девушки от страха замерло сердце. Не раздумывая, она сбросила с себя куртку, вошла в ледяную воду и устремилась за беглецами. Телятам эта игра понравилась. Они фыркали, высоко задрав морды, описывали вокруг Джумагуль замысловатые фигуры и никак не хотели возвращаться на берег. Наконец, ценой огромных усилий, девушке все же удалось выгнать их из воды. Но когда она сама ступила на землю, у нее зуб на зуб не попадал, она тряслась, как в лихорадке.
Побегав за расползающимся стадом и немного согревшись, Джумагуль почувствовала острый голод. За весь день в беспрерывной погоне за телятами она так и не нашла времени съесть лепешку, которую взяла с собой из дому. Побывав в воде, лепешка размокла. Но это ничего – голодный желудок не привередлив, и Джумагуль с удовольствием затолкала ее в рот.
В этот момент до нее донесся тихий печальный голос. Кто-то пел. Девушка перестала жевать, прислушалась, повернув голову в сторону, откуда доносилась песня.
Нет свободы у меня,
и глазам от слез
не видать ни света дня,
ни луны, ни звезд.
Ах, дождусь ли той зари,
чтобы лег, могуч,
на людей моей земли
лучшей доли луч!..[2]
– Бибигуль! – бросилась девушка навстречу певунье, когда та появилась на вершине прибрежнего холмика. – Я сразу узнала тебя. Чего ты забрела в такую даль?
С первых же дней, как поселилась Джумагуль в уйгурском ауле, Бибигуль – соседская девочка-одногодка – стала ее близкой подругой. Они поверяли друг другу нехитрые сердечные тайны, вместе играли, изредка ссорились, и постепенно в поведении, в привычках, в манере разговаривать у них появилось так много общего, что односельчане посмеиваясь, нередко уже называли их близнецами.
Бибигуль сбросила с себя веревку и топор, вздохнула сокрушенно:
– Беда пригнала меня по твоему следу.
– Какая беда? – насторожилась Джумагуль.
– Эх, подружка, не спрашивай. Со вчерашнего вечера места себе не нахожу... – И только тут заметив, что Джумагуль стоит в мокрой одежде, набросилась на нее воинственно: – Ты зачем это в воду лазила?
Джумагуль улыбнулась смущенно:
– Попала как мышь в масло. За этими зверями погналась.
Бибигуль смерила ее насмешливым взглядом, звонко расхохоталась:
– Пойди вон к тому дереву, разденься, подсохнешь. Иди, иди, простудишься... Ну, чего уставилась на меня? Иди, я присмотрю за твоим стадом.
Джумагуль пошла к разлапистому турангилевому дереву, подножие которого еще с осени было устлано кошмой из сухой побуревшей листвы, развязала бечевку, скинула с себя стеганую куртку. Затем через голову потянула платье, но в последний момент смущенно одернула подол.
– Раздевайся! – строго приказала Бибигуль. – Ну, быстрее!
Джумагуль стояла в нерешительности.
– Чего же ты, – настаивала подруга. – Стесняешься? Мужчин вроде здесь нет, а от меня скрывать нечего, – и Бибигуль рассмеялась.
Этот смех, очевидно, и убедил Джумагуль. Она сняла платье, повесила его на куст карабарака, а сама присела на корточки, подставив спину солнечным лучам.
– А ты красивая! – заявила вдруг Бибигуль, будто впервые увидела подругу. Джумагуль невольно прикрыла руками крепкие, упругие груди.
Бибигуль уселась на пенек, затянула грустную протяжную мелодию. Неожиданно прервав себя, сказала растерянно:
– Оказывается, я уже настоящая девушка.
Потрескавшиеся губы Джумагуль шевельнулись в слабой улыбке:
– А до сих пор не знала?
– Вчера объяснили.
– Что объяснили? – не поняла Джумагуль.
– Все... Вечером вчера бай из Мангита приехал. Сватал меня.
Неожиданное сообщение озадачило Джумагуль. Не зная зачем, спросила:
– Мангит?.. Это где?
– За Кегейлинским каналом.
– Ты была дома, когда это... когда приезжали?
– Откуда мне было знать, кто они, эти двое? Видала только, сами огромные, жирные, шапки на них, как котлы... Мама расплакалась, шепнула мне – сваты...
– А потом? – нетерпеливо спросила Джумагуль. – Что было потом?
– Отцу-то что? Калым бы побольше! – Румяное лицо Бибигуль побледнело. – А жених, он хоть и богат, но стар, как этот турангиль.
– Нужно было с отцом поговорить, сказать ему... – возмущенно взмахнула рукой Джумагуль.
– Поговоришь... Скажешь... Как же!.. Сам все подстроил.
– Отец?! – Лицо у Джумагуль вытянулось. Она поднялась во весь рост, готовая произнести какие-то дерзкие, обличительные слова, но слов этих у нее не было, и потому она разразилась лишь горьким, бессильным упреком: – Кто это выдумал, чтоб девушек насильно замуж выдавали? Наверное, это только у нас, каракалпаков. Или у всех людей так?
– Откуда мне знать, подружка? Знала б я, как люди живут... Послушай, а что если убежать с другим? А?
Что могла ответить на это Джумагуль? Весь ее жизненный опыт – бесхитростные наставления матери, да изредка услышанный разговор соседок, да грубый окрик отца. Все прошлое, века и история, ограничивалось для нее фактами собственной биографии. Пределы мира лежали немногим далее линии горизонта. Какой совет могла дать девушка своей подруге? Джумагуль беспомощно пожала плечами, повторила кем-то сказанную фразу:
– И ты как я, и я как ты. Разве мы обе не бессловесные существа? Почем знать, в какие двери ты войдешь?..
Бибигуль задумалась, грустно уставившись в землю. Такой удрученной и печальной Джумагуль не доводилось еще видеть свою подругу. Подвижная, резкая, озорная, Бибигуль никогда прежде не предавалась унынию. В крепкой, будто литой, фигуре ее всегда была какая-то легкость, круглое скуластое лицо постоянно было готово к веселой улыбке и звонкому смеху.
С горьким сочувствием рассматривала Джумагуль старые стоптанные сапоги с отрезанными голенищами на ногах подруги. Совершенно некстати мелькнула мысль: «Отцовские, наверное... И то слава богу. У меня ведь и таких нет – босая по колючкам бегаю...» И сразу же потянулась другая мысль: «Бедная Бибигуль... Я думала, у нее отец, никто не посмеет обидеть. А отец сам же в пропасть ее и толкает... Что же будет со мной, сиротой безотцовой, кто меня защитит от несчастья? Этот проклятый старик, беззубый Айтен-мулла, все вокруг меня вьется. Как коршун, добычу высматривает...»
Подружки посидели еще, помолчали и, так ничего и не придумав, разбрелись в разные стороны: Джумагуль сгонять разбредшееся стадо, Бибигуль собирать хворост.
Уже закинув вязанку на плечи, Бибигуль спросила:
– Значит, выхода нет, молчи и покорись? Так?
– Не знаю. Наверное, так.
После ухода подруги Джумагуль совсем загрустила. Ей представилась дряхлая фигура Айтен-муллы, его слезящиеся глаза, толстые, всегда почему-то мокрые губы. Девушка отгоняла от себя это жуткое видение. Но Айтен-мулла возвращался, снова и снова заглядывая ей в лицо, взглядом ощупывал тело, сопел багровым приплюснутым носом.
Чтобы избавиться от этого наваждения, Джумагуль стала подпрыгивать, бегать за телятами, легко нахлестывая их тростинкой. На какое-то время помогло. Но когда, вдоволь напрыгавшись и набегавшись, она остановилась и посмотрела на противоположный берег Еркиндарьи, сердце ее дрогнуло от испуга: прямо на нее крупной рысью двигались два всадника. На них были широкие меховые папахи, вздрагивавшие в такт конскому шагу, из-за спины торчали ружейные дула. Всадники о чем-то переговаривались на ходу, изредка подстегивая коней ударами камчи.
Первым желанием Джумагуль было сорваться с места и бежать без оглядки. Но только она юркнула за толстый ствол турангиля, как новый страх обуял ее: что будет с телятами, если она убежит? Что скажет ей вечером байская жена, не досчитавшись в стаде хоть одного теленка? Эта черная мысль приковала ее к месту, на мгновение остановила сердце, а затем леденящими мурашками пробежала по всему телу. Так и стояла девушка, в отчаянье вертя головой, не видя для себя спасения.
Всадники вброд пересекли реку, поднялись на береговую возвышенность и выехали как раз к тому месту, где, обомлев, прижалась к турангилевому стволу Джумагуль.
– Эге, я думал, мальчик, а ты, оказывается, девушка, – остановил коня всадник с пышными черными усами. – Вот какие лакомые кусочки на дороге валяются!
– Маленькая еще, – отозвался тот, что был позади.
Эти слова немного успокоили Джумагуль. Но ненадолго.
– Девочка, не упавшая от удара шапкой, вполне созрела для любви, – ухмыляясь в черные усы и не сводя глаз с Джумагуль, сказал первый.
Девушка стояла как вкопанная, не в силах двинуться с места, крикнуть, отвести взгляд.
– Она, кажется, не в своем уме, – сказал тот же усатый.
– Ну, поехали! Если достигнем цели, не одну такую обнимать будешь.
Они стеганули коней, и те, встав на дыбы, помчались в сторону аула. Джумагуль смотрела им вслед, пока они не скрылись из виду.
Уже солнце, побагровев и расплющившись, скатилось в прибрежные заросли, когда Джумагуль решила возвращаться. Усталая и продрогшая, с исцарапанными в кровь ногами, она едва поспевала за резвыми, нагулявшимися за день телятами. Аул встретил стадо многоголосым мычанием: коровы, заждавшись, нетерпеливо призывали телят.
– Ты где это гуляешь, девка негодная? – набросилась на Джумагуль байская жена. – Тут скот недоенный мается, а она не спешит, с любовником, видно, пасется!
Словно кипятком обдали девушку эти слова! Сжалась, промолчала. Пересилив себя, развела телят по местам и только тогда, голодная, опустошенная, поплелась домой. В эту минуту ей хотелось без утайки поведать Санем обо всех горестях, печалях и страхах, которых она натерпелась за сегодняшний день. О телятах, которые извели ее своим своеволием, о бедной Бибигуль, которой нужно чем-то помочь, о всадниках, до смерти напугавших ее, об оскорбительной брани байской жены. Но дома ее ждала новая беда: печь, потрескавшаяся за зиму, развалилась, и мать, причитая и охая, выносила на улицу почерневшие кирпичи.
Размеры беды – понятие условное. Лишь величиною достатка и счастья, отпущенных человеку, можно измерить и взвесить истинную тяжесть свалившегося на него горя. На прошлой неделе породистый жеребец у бая свалился – и ничего, не кручинился Кутымбай, не предавался печали; один свалился, другого купит, еще получше первого. У Санем, не выстояв до теплых дней, развалился очаг. И это беда. Потому что нечем ей уплатить мастеру, чтобы тот сложил очаг заново. Потому что сегодня вместе с дочерью она ляжет спать без обеда и ночью в шалаше будет холодно, как на улице. Потому что просто одна беда тянется за другой и не видно им ни конца ни края.
Увидев Джумагуль, Санем выпрямилась, через силу улыбнулась ей, невесело пошутила:
– Говорят, разбитое колесо на разбитую дорогу тянет. Но ты не унывай, дочка, – твоя дорога еще только начинается.
Вместе они вынесли из шалаша остатки печки, которая согревала и кормила их всю долгую холодную зиму. Видя, как дочь устала и промерзла, Санем принесла от соседей горячего чая, разломила на мелкие куски сухую лепешку и позвала Джумагуль к дастархану. От зоркого материнского взгляда не укрылось настроение дочери. Санем видела, что Джумагуль чем-то расстроена, но вынуждать ее к признаниям не хотела: пусть сама откроется, когда захочет, – так лучше.
Чай выпили молча. Затем, погасив коптилку, легли. В тишине Санем слышала, как ворочается на кошме, не находит себе места Джумагуль. Наконец, решившись, девушка сказала:
– Мама, я не пойду больше пасти скот.
Немного помедлив, Санем согласилась:
– Конечно, доченька... Не сулит оно нам счастья. Не то бы разве порушилась сегодня печка? Это, нужно понимать, знак нам такой дан.
– Нет, мама, печка здесь ни при чем. У меня сегодня... Я все расскажу тебе, мама...
Санем слушала дочь не перебивая, лишь изредка поглаживая сухой рукой ее длинные черные, как джингиловые угли, мягкие волосы.
– Бог дал рот, бог даст и пищу, а за байским скотом больше ходить не будешь, – сказала Санем, когда дочь, выговорившись, притихла. – У меня до сих пор звучат в ушах слова, сказанные этой скверной, злой бабой.
Теперь они лежали молча, думая каждая о своем.
– Ты спишь, мама? – спросила Джумагуль, приподнявшись на локте.
– Нет, доченька.
– Мама, неужели и я, как Бибигуль, буду кому-нибудь продана?
Санем заговорила горячо, убежденно, как о чем-то давно продуманном и выстраданном:
– Пока я жива, пусть даже пойду побираться, никогда не отдам тебя замуж за того, у кого ты будешь проливать слезы. Пусть пропадут пропадом эти богачи! Если бай с баем будут сватами, между их домами кони скачут. Если бедняк с бедняком сватаются, друг к другу с сумой ходить будут. Если бай с бедняком сватами станут, между ними только злые волки бегают. Я выдам тебя за равного нам человека, за бедняка, потому что, девочка моя, богатство – это грязь души. Что я знала в своей жизни хорошего, выйдя замуж за бая? Чего тут говорить – сама видишь...
До полуночи текла под прокопченной крышей тихая, сокровенная беседа. Они сами не заметили, когда пришел сон. Но на утро следующего дня Джумагуль не пошла уже пасти байское стадо.
3
Придумав какой-то повод, Бибигуль убежала из дому, чтобы в последний раз поговорить с подругой.
– В будущую среду меня заберут в жены, – упавшим голосом сообщила она Джумагуль и, обернувшись к Санем, спросила со слезами в голосе: – Что мне делать, тетушка? Как мне теперь жить?..
– Что же делать, девочка моя? Всех нас, женщин, раньше или позже выдают замуж. Грех роптать на судьбу, – успокоительно произнесла Санем. Но сказать ей хотелось совсем другое, ей хотелось рассказать Бибигуль историю своей собственной жизни – год за годом, день за днем. Поведать ей о растоптанных мечтах и поруганных надеждах. О несбывшихся девических думах, о горечи любви и вдовьем позоре. Обо всех несчастьях и испытаниях, которыми так щедро наградила их жизнь. Пусть бы печальная судьба Санем послужила уроком этому юному деревцу. Но разве не знает обо всем этом мать Бибигуль? Знает, но молчит. Зачем же понапрасну бередить дурными пророчествами чистое девичье сердце? Ведь все равно ничего не изменишь, ничем не поможешь... А там – кто знает – быть может, у Бибигуль все сложится лучше, чище, счастливей... Но нет, в это Санем не верила. Она ясно видела, что ждет эту девочку за порогом байского дома. Видела и молчала.
– Ну, если уж так суждено, – вскинула голову Бибигуль, не умевшая долго грустить и терзаться, – приходите на свадьбу, посмотрим, какого там жениха послал мне аллах.
Но пришла среда, а Джумагуль никто не пригласил на свадьбу. Она даже немного обиделась на Бибигуль, хотя скоро поняла, что та не виновата – разве ж у нее, бедняги, есть какие-нибудь права? Впрочем, это даже к лучшему, что не пригласили, утешила себя Джумагуль, – ведь для того, чтобы идти на свадьбу, нужно иметь наряд. А где Джумагуль его взять? Все, что оставалось у них, давно уже выменяно на хлеб.
И все-таки сердце не давало покоя. Сидя дома, она слышала, как по аулу со звонким смехом и песнями гуляли парни и девушки. Джумагуль то подходила к двери, то возвращалась снова. Понимая состояние дочери, Санем сказала:
– Не горюй. Когда-нибудь и для тебя взойдет счастливая заря и птица радости сядет тебе на руку.
Но Джумагуль уже убедилась: птица радости – существо ненадежное, привередливое, и угадать ее полет так же трудно, как трудно предсказать будущее. Каким-то оно явится для девушки? В шелковом халате беззубого муллы? Или в бедняцкой одежде молодого статного парня?
Погасив коптилку, Санем и Джумагуль лежали в полутьме, думая каждая о своем.
В дверь постучали:
– Тетя Санем. Бай велит вам с дочерью идти на двор. Есть работа.
– Где спор, там и мулла готов, а где работа, там уж наша забота, – роптала Санем, подымаясь с постели. – И ночью не даст отдохнуть... Пойдем, дочка.
Несмотря на то что шел последний месяц весны, аул еще не вышел из зимовок. Юрты одни богаче, другие победней, тесно жались друг к другу, будто стадо, застигнутое холодами. Особняком стояла лишь большая и высокая юрта Кутымбая, покрытая яркими кошмами. В эту юрту обслуживать гостей и послали Джумагуль распорядители свадьбы.
Она вошла в юрту, низко склонив голову, не смея поднять глаз или проронить слово. Присев на корточки, начала осторожно поправлять огонь в очаге, подкладывать сухие ветки саксаула. По голосам, то хриплым и басовитым, то громким, то гнусавым, она определила, что в юрте несколько мужчин. Через некоторое время Джумагуль уже различила самодовольный с характерной тягучестью голос Кутымбая. Затем слуха ее коснулся отвратительный шамкающий голос Айтен-муллы. Остальные были незнакомы.
Немного пообвыкнув и осмелев, Джумагуль краешком глаза взглянула туда, откуда доносился властный, надменный голос. Его владельцем оказался тучный мужчина с седой головой. «Неужели это и есть жених Бибигуль?» – ужаснулась девушка и повела взглядом в другую сторону, в самом дальнем углу, положив перед собой раскрытую книгу, сидел старик в белой чалме. А рядом с Кутымбаем вполуоборот к Джумагуль лежал, опершись на локоть, молодой человек с черными курчавыми волосами. В тот момент, когда девушка украдкой разглядывала его, гость повернулся, и Джумагуль чуть не вскрикнула – это был тот черноусый всадник, которого видела она на берегу Еркиндарьи. Его устрашающий вид так поразил тогда Джумагуль, что она и потом, много дней спустя, вспомнив о нем, содрогалась. И вот сейчас он снова перед ней... Первым желанием ее было вскочить и бежать из юрты. Но Джумагуль сдержала себя. Еще ниже склонив голову и уже не рискуя поднимать глаз, она сидела перед очагом, и одна мысль сверлила ей голову: «Хорошо, чтобы он оказался женихом Бибигуль. А не то – ох, боюсь – как бы мне не оказаться у него в лапах!..»
А гость, будто разгадав ее мысли, в упор уставился на Джумагуль, беззастенчиво разглядывал ее косы, склоненную голову, сжавшуюся в комочек фигуру.
Девушка ощущала этот взгляд всем телом. Горячая кровь бросилась ей в лицо. В ногах появилась мелкая противная дрожь. Кумган с кипятком чуть не выпал у нее из рук. Джумагуль закусила губу.
Спасение совершенно неожиданно пришло от Кутымбая. Видимо, желая развлечь гостей, он завел разговор, и все повернулись в его сторону.
– Значит, друг мой Дуйсенбай, в конце концов ты стал моим зятем! – подмигнул присутствующим хозяин.
– Мой ясновидящий мулла всегда говорил, что я плохо кончу, – хохотнул Дуйсенбай, отчего все его тело заколыхалось.
Теперь Джумагуль уже знала точно: жених – Дуйсенбай. «Но, боже мой, – думала девушка, – ведь он ровесник отца Бибигуль!»
– Ну, если у жениха есть желание в последний раз перед свадьбой повеселиться, сейчас мы ему это удовольствие доставим, – мстительно усмехнулся Кутымбай и крикнул кому-то стоявшему за порогом: – Эй, там, позовите-ка сюда Айшу!
Джумагуль хорошо знала эту старую, давно овдовевшую женщину. Долгими зимними вечерами они, бывало, вместе с Бибигуль засиживались в ее тесной прокопченной юрте. Но в памяти Джумагуль это были самые светлые, самые интересные вечера: Старая Айша, колдуя над очагом, рассказывала девочкам древние предания и диковинные легенды. В них жили смелые, красивые, благородные герои. Они повергали могущественных врагов и погибали за свободу. Они были верны в дружбе и самозабвенны в любви. И все в этих легендах было чище, ярче, прекрасней, чем в жизни, которая окружала, давила и неволила бедных девочек... Сотни сказаний, тысячи удивительных стихов умещались в седой голове Айши, и Джумагуль испытывала к ней смешанное чувство наивного детского восторга и какого-то священного трепета.
Айша переступила порог, учтиво поклонилась мужчинам и присела на кошму рядом с Джумагуль. Это соседство сразу же успокоило и взбодрило девушку, будто сняли с нее какую-то тяжесть.
Пытливо разглядывая гостей, тетушка Айша молчала. Обязанность начать разговор, по обычаю, лежала на мужчинах.
– Здравствуйте, тетушка! Говорят, вы большая мастерица острословия. Что скажете вы нам сегодня? – очень громко произнес Дуйсенбай, которого, по-видимому, успели предупредить, что Айша немного глуховата.
– А скажу, что гонишь ты всего двух коз, – это был намек на вторую женитьбу Дуйсенбая, – а кричишь на весь мир. Везде только и разговоров, что о женихе, а он, оказывается, не то что с невестой – со свахой не знает, что делать нужно.
Дуйсенбай насупился, заерзал на подушках. Хозяин искоса поглядел на него, насмешливо скривился и подмигнул Айше – пощипай-ка, мол, его, тугодума надменного. Тетушка поняла его жест.
– А что же прикажешь делать со свахой? – выдавил наконец из себя Дуйсенбай.
– Говорят, может погибнуть лошадь – обычай никогда не погибнет.
– Какой же обычай нарушил жених? – вмешался в перепалку усатый.
– Есть такая пословица: с паршивой овцы – хоть шерсти клок. Я пришла получить с жениха подарок.
На помощь жениху поспешил мулла, сидевший в дальнем углу юрты:
– Барана режут один раз – в доме невесты пусть пересчитывают подарки. Тебе же хотелось с одного куска снять два урожая.
Торжествуя победу, Дуйсенбай горделиво разгладил бороду. Но торжество его было преждевременным.
– По небу летает крикливая птица. Голос ее сотрясает землю. Поймаешь ее, оскобишь как следует, а там, оказывается, и поживиться-то нечем – кожа да кости, – с издевкой рассмеялась Айша.
Теперь уже за честь жениха решил вступиться усатый, который до сих пор лишь прислушивался к этой перебранке.
– Ну, сколько б ворона ни каркала, а кормят все же гусей. Сколько б старуха ни выжимала из нас подарки, а отдадим мы их молоденьким девушкам, – и, повернувшись к Кутымбаю, спросил: – Разве нету в ваших краях луноликих красавиц, которым было б приятно сделать подарок?
– Это было бы слишком щедрым подарком для вас, – тут же откликнулась тетушка Айша и вдруг заговорила стихами:
Гуси гогочут везде,
Пыль подымается всюду,
Девушки наши себе на уме:
Вас разглядев, сваху отправили в юрту.
Усатый, не находя ответа, крякнул и перевалился на другой бок. Дуйсенбай бросил на муллу выразительный взгляд: ну, давай, мол, покажи, на что ты способен! Но все способности муллы уже, кажется, были исчерпаны. Он долго мусолил страницы книги, которая лежала перед ним, сосредоточенно рассматривал купол юрты, будто надеялся именно там найти нужный ответ, наконец, пробормотал что-то невнятное.
– Как? – зычно переспросил Дуйсенбай. – Что ты сказал?
Жалким, бесцветным голосом мулла повторил, спотыкаясь на каждом слове:
– Хочешь быть соловьем легкокрылым, розой в саду благоухать... то есть розой в саду расцветать, хочешь... – И, не видя иного выхода, мулла закашлялся.
– Ну, хочешь не хочешь, жених, а придется засовывать руку в карман, – воспользовалась паузой тетушка Айша. – Где прошла одна арба, и другая пройдет по ее следу. Выкладывай подарки!
Дуйсенбай и усатый переглянулись. Мулла готов был провалиться сквозь землю, но, сколько он, потупившись, ни рассматривал пол кутымбаевской юрты, ни одной подходящей для этого щели ему обнаружить не удалось. С последней надеждой Дуйсенбай взглянул на хозяина – не прогонит ли он эту привязчивую старуху? Но Кутымбай притворился, будто не понял этого красноречивого взгляда. Что оставалось делать жениху? Он раздраженно махнул рукой, злобно сплюнул в сторону своего тщедушного муллы и потянулся за хурджуном. Набрав горсть джиды, протянул Айше, словно милостыню:
– Держи подол!
Но Айша презрительно отстранилась:
– Хотя ты и богатый бай, а невежа. Давай сюда весь хурджун. Сами опростаем. Я не ребенок, чтобы подарки в подоле таскать. А то, что ты хочешь дать, не хватит даже нашей бабушке Аналык один раз чай выпить.
Жених позеленел от злости.
– На и отвяжись! – бросил он хурджун к ногам тетушки Айши, а та как ни в чем не бывало поклонилась мужчинам и, закинув хурджун на плечи, спокойно вышла из юрты. Когда она уже была за порогом, Дуйсенбай крикнул: – Хурджун принеси обратно.
