Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 46 (всего у книги 63 страниц)
Отеген еще некоторое время повозился в постели, покряхтывая, почесываясь и словно не замечая раздражения Жалмена и ходжи, потом присоединился к ним, спросил с детской улыбкой:
– О! Жалмен-ага! Пришел?
– Нет, дома остался, – отрезал Жалмен, но тут же заставил себя фальшиво-добродушно рассмеяться. – Раз договорились, как же я мог не прийти, обмануть своего братишку? Уж тебя-то я ни в чем не обижу. Иначе какой же я тебе брат?
– Ты слушай, слушай его! – вступил в разговор и ходжа. – Он всей душой за тебя болеет. Уж раз он, волей божьей, стал тебе братом, так положись на него. И о себе подумай. Недаром молвится: не подумаешь о себе – никогда сытым не будешь. Тебе ведь охота жениться?.. Ну, вот и Жалмен считает своим долгом – женить своего братишку. Подыскал тебе невесту – лучше не нужно. И она уже была бы твоя, ежели б к ней другой не подбивался: Жиемурат. Этот чужак всем нам – как кость в горле... – Ходжа опасливо оглянулся, услышав чей-то кашель. Кашлял во сне отец Отегена, и Жалмен поспешил успокоить ходжу:
– Нам нечего бояться, мы ведь в доме нашего брата, – он пристально посмотрел на Отегена. – Ходжеке прав: Жиемурат стоит на пути к твоему счастью. Уберешь его с дороги – и тогда ничто не помешает тебе жениться на Айхан. Ты и не представляешь, братец, какое тебя ждет блаженство!
При одном имени Айхан Отеген почувствовал себя так, будто у него выросли крылья, и весь затрепетал от вожделения. Он то смеялся детски-бессмысленно, то смачно почмокивал губами, переводя горящий взгляд с Жалмена на ходжу.
Но вдруг до его сознания дошло – какой страшной платы требуют от него за женитьбу на Айхан. Он съежился, как воробей, прячущийся от ястреба, и широко открыл глаза:
– Кого это... убрать?
– Твоего врага, Жиемурата, – спокойно сказал Жалмен.
– Как... как это – убрать?
– А очень просто: убить. Ты погоди пялиться-то на меня, как на диковинку какую. Настоящий джигит не должен страшиться крови! Встретился с кем на узкой тропинке, так столкни его, не то он тебя столкнет!
– Ты ведь у нас богатырь, – льстиво проговорил ходжа. – Перед тобой и тигр не сможет устоять! Что ж ты голову-то в плечи втягиваешь? Где твоя отвага и решимость?
– Я... боюсь... – дрожащим голосом пробормотал Отеген. – Я ведь... не убивал никогда...
– Вот уж не думал, что ты трус!.. – Ходжа с укором покачал головой. – А еще хочешь жениться на первой красавице в ауле. Да ради нее ты на любое должен пойти! Пусть тебя боятся! Недаром молвится: выкажешь храбрость – самого бога напугаешь. Ты хочешь получить в жены Айхан?
– Хочу.
– Тогда для тебя убить Жиемурата – легче, чем разжевать хлеб.
В это время из-за печи послышался старческий испуганный голос:
– Вай, кто это там?
Жалмен повернулся к печке, вскочил с места:
– Проснулись, ага? Не бойтесь, тут свои.
– А, это ты, братец. А мне почудился голос ходжи... Значит, это ты уговаривал сына... вай, и повторить-то страшно! Да скажи мне кто, что ты подбивал парня на убийство, – ни за что бы не поверил! Уж лучше живьем в землю нас закопай, чем предлагать такое. Нет, братец, ты нас в черные-то дела не втягивай. Пускай уж лучше голодными будем, да с чистой совестью.
Старик, шаркая по полу босыми ногами, подошел к Жалмену, но, увидев ходжу, отпрянул назад:
– Вай, так ходжа тоже тут? Ну да, ну да, его это был голос. О аллах, чтоб глаза мои тебя не видели, а уши не слышали! На какое злодейство сынка моего толкал!..
Следом за хозяином появилась и старуха с выпученными от ужаса глазами. Зубы ее стучали, все тело била дрожь.
Она тут же заголосила:
– Ой, что же это делается! Человека хотят убить! Позор-то какой на наши головы! Аллах великий, позор-то какой!
Ходжа, совсем растерявшись, затравленно озираясь, огрызнулся:
– Заладила: позор, позор!.. Да я о вас же пекусь! Сами просили подыскать невесту вашему сыну. Вот и стараюсь.
В мозг старика, казалось, вонзился острый нож, подступая к ходже, он угрожающе проговорил:
– Эй, ходжеке! Сам голодный сидишь, а сына моего хочешь насытить!
Жалмен наблюдал за этой сценой, еле сдерживая душившую его ярость. Маленькие его глазки метали молнии, в лице – ни кровинки. Он трясся от бешенства, и чудилось, вот-вот бросится на старика и схватит его за горло – чтобы тот замолк навеки!
Резким движением отбросив в сторону подушку, о которую опирался, он вскочил на ноги и, надвигаясь на хозяев, брызгая слюной, заорал:
– Эй, заткните глотки! Вы видели белого верблюда? Нет. И помолчите, не то... – Он вперил грозный взгляд в старика. – Ты, выживший из ума! Не вздумай на меня донести! Тебе же будет худо! Если уж мне завтра суждено умереть, так я сегодня со всеми вами покончу! – Жалмен взял его за плечи и сильно тряхнул. – Понял, душа из тебя вон? – И пренебрежительно бросил старухе: – А ты убирайся подобру-поздорову. С тобой мне недосуг возиться. Иди, спи.
Хозяева так перепугались, что больше не могли произнести ни слова.
Молчал и Отеген. Он сидел, стиснув зубы, испытывая чувство стыда и унижения оттого, что не находил в себе сил и воли вступиться за родителей. Но ни отец, ни ходжа не понимали его состояния.
Жалмен, уже спокойнее, продолжал:
– Ну, что всполошились? Будто мы Отегену зла желаем, а не добра! Вспомните пословицу: пусть лучше на скачках первым придет жеребенок из нашего аула, чем конь из чужого. Отегену пора жениться, и мы женим его, вот увидите! А Жиемурат... Что ж, этого чужака так и так надо убрать. Да с такого вероотступника мало шкуру содрать с живого! Когда народ опомнится и прозреет, Жиемурату все равно несдобровать. – Жалмен, прищурясь, испытующе уставился на хозяина. – Или этот нечестивец успел совратить тебя с пути истинного? Так запомни: если ты с ним – значит против народа! И тогда уж пеняй на себя. Как молвится, сила – ломит, глубина – затягивает.
Но старик, которого угрозы Жалмена, казалось, лишили дара речи, уже пришел в себя и заговорил дребезжащим голосом:
– Сынок, я уж свое отжил, на краю могилы стою... И дорогу свою знаю, доселе никуда с нее не сворачивал. Творю молитву, когда положено, пост держу... Совесть у меня чиста перед аллахом. Что там дальше будет – это мы увидим. А пока об одном тебя прошу: оставь ты нас в покое. И Отегена не трогайте. Он ведь у меня – как глупый барашек, скажешь ему: пойди туда-то, сделай то-то – пойдет и сделает. А и пускай глупый, мне-то он дороже других луноликих джигитов. Глупый, да свой. Он и зрачок, и белок мой... Не трогай его, Жалеке! И бог с ней, с женитьбой. Не нужна ему ни дочка Серкебая, ни иная красавица, лишь бы сам был целый да невредимый!
Отеген тяжело вздохнул и умоляюще посмотрел на Жалмена и ходжу:
– Верно, братцы, не нужен мне никто! Отвяжитесь только от меня, а?
Покосившись на Жалмена, ходжа обратился к Отегену с подзадоривающей укоризной:
– Э, братец, это не слово джигита! От такого богатыря, как ты, мы ждем иных речей! – он повернулся к старику. – А ты, ага.
Но тот не дал ему договорить, сердито прикрикнул:
– Ты помолчи! Не вводи меня во гнев и во искушение! И, прошу тебя, оставь мой дом.
Жалмен усмехнулся:
– Ладно. Мы уйдем. Но... – Он окинул хозяев испепеляющим взглядом, – так вы видели белого верблюда?
– Нет, нет! – дружно откликнулись старики, в душе моля бога лишь о том, чтобы недобрые гости скорее их покинули.
– Вот и ладно. Но если я прознаю, что вы нарушили клятву, – считайте себя мертвецами!
Круто повернувшись, Жалмен вышел, за ним последовал ходжа.
Как только шаги их затихли, старик, как коршун, накинулся на Отегена:
– Ах ты, такой-рассякой! Придурок несчастный! И за что бог наказал меня этаким болваном?! Им вертят, как хотят, а он лишь ушами хлопает! Немало я таких повидал на своем веку: поиграют, поиграют ими, как камешками, а потом выбросят. И следа их не сыщешь! И когда только ты в разум войдешь, ишак вислоухий!
Старуха не отставала от мужа, и на Отегена камнепадом сыпались брань и попреки.
Хозяева долго не могли уснуть в эту ночь.
Старику чудилось, будто в легких его не воздух, а огонь. Он чуть не плакал от сознания, что у него такой глупый и безвольный сын. Мысли путались, будущее – пугало.
Растолкав старуху, он тихо сказал:
– А не уехать ли нам отсюда? Проживем остаток своих дней среди родни. Слава богу, есть у меня и братья, и племянники, авось не откажут нам в крове. – Он со вздохом погладил бороду. – И жалеть нам не о чем – оставляем тут не дворец, а убогую лачугу. И страхи, и слезы свои... Кхм. Ты разбуди Отегена и отошли его к сестре. А завтра ночью и тронемся...
– Ох, твоя правда! – согласилась с ним жена. – Тут и не угадаешь, что тебя ждет. Вон Жалмен-то каким злодеем оказался – оборони, господи, от таких разбойников!..
Она ткнула храпящего Отегена кулаком в затылок:
– Эй! Проснись, лежебока!
Когда им, наконец, удалось разбудить сына, они рассказали ему о своем решении и подробно наставили – что он должен делать.
Отеген слушал их с опущенной головой.
Уже начал заниматься рассвет, запели петухи.
– Ты не мешкай, тотчас и отправляйся, – наказывал сыну старик. – Объясни все своему зятю. Но гляди, о Жалмене – ни слова, не то накличешь на себя беду! Не забудь попросить у зятя тягло и постарайся воротиться к вечеру.
Старуха ласково добавила:
– Иди, милый, иди! Делай все так, как отец велит. А невесту тебе мы на новом месте подыщем. Иди, ненаглядный, опора наша единственная!
И Отеген с зарей пустился в путь – к старшей сестре, в дальний аул.
33
Свои обязанности сторожа ходжа выполнял не за страх, а за совесть.
По своей воле, без разрешения Жиемурата, он ни на шаг не удалялся от загона, и Жиемурату приходилось чуть не силой отправлять его обедать.
Все активисты были довольны новым сторожем. И каждый раз, когда Жиемурат принимался хвалить ходжу, Серкебай не упускал случая хвастливо вставить:
– А что я тебе говорил? Разбираемся в людях!
Однако в последнее время и это хвастовство, и угодничество Серкебая – лишь настораживали Жиемурата.
Скоро Серкебай и ходжа убедились, что им удалось внести разлад в среду колхозников.
Был полдень, солнце уже пригревало. Большинство колхозников отправилось в лес, за тальником.
Жиемурат и ходжа возились с жердями, предназначенными для постройки коровника.
К ним подошли Турганбек и его жена Шазада. Женщина была мрачнее тучи. С видом, не сулящим ничего доброго, она ткнула пальцем в Жиемурата:
– Это он ее отдал?
Турганбек молчал. Жиемурат, отложив в сторону топор и вытерев о штаны руки, шагнул к Шазаде:
– Что случилось, женге?
Шазада повысила голос:
– Где наша овца? – Она оглянулась и всплеснула руками. – Вай! И лошади нет!
Жиемурат миролюбиво улыбнулся:
– Не волнуйся, женге. Вон – все ваше.
Чья-то лошадь стояла возле конторы, привязанная к колу, и мирно пощипывала траву. Неподалеку, на солнцепеке, лежали, жуя жвачку, коровы и два быка.
Шазада в гневе обернулась к мужу:
– Видал?.. Других-то он не трогает, видать, боится. А у нас и овцы нет, и лошади. Это ж не наша!
Турганбек с мольбой воззрился на Жиемурата:
– Братец, угомони ты ее, растолкуй – что к чему...
– Да что растолковывать? – Жиемурат недоуменно пожал плечами. – Убей, ничего не понимаю.
– Да она мне все уши прожужжала: мол, овцу нашу ты отдал вдове Айтжана на поминки.
– Ну, отдал. Надо же было помочь бедняге. Считай, что овцу это мы дали ей взаймы.
– Вай, почему ж именно нашу овцу? – Женщина вдруг умолкла, вглядываясь в дорогу, по которой к конторе катила арба, запряженная гнедым конем. – Ой-бей, вон она, наша лошадь! Ох, несчастье на нашу голову! Нагрузили-то как – гляди, гляди, у нее и ноги подкашиваются! – Она со сжатыми кулаками вплотную подступила к Жиемурату. – Ты что же, шайтан, решил воспользоваться нашей слабостью и беззащитностью? Мы за всех должны отдуваться, так что ли?
Ходжа, помалкивая, стоял в сторонке и, казалось, дремал, а на самом деле со злорадством прислушивался к разговору.
Жиемурат спокойно и серьезно сказал:
– Напрасно, женге, хорохоришься. В колхозе нет «нашего» и «чужого», все общее. Вот эти коровы, и та вон лошадь, и все овцы – это и колхозное добро, и ваше. Все ваше. А для поминок по Айтжану мы отдали не вашу овцу, а колхозную.
– Ой-бей, что он говорит! – Шазада провела указательным пальцем по лицу в знак изумления и скорби. – Наша овца – не наша?
Турганбек в замешательстве топтался на месте, то бледнея, то багровея.
– Да будьте вы тогда прокляты со своим колхозом! – закричала Шазада. – Верните мне мою овцу!
Она чуть не со слезами посмотрела на лошадь, которая приблизилась к ним.
– Бедняга, что с ней сделали-то! Ей-богу, сейчас свалится! – Она направилась было к дороге, но Жиемурат удержал ее:
– Не торопись, женге. Пусть подъедут поближе. Сама увидишь: никто арбу не перегружал, скотину у нас в колхозе жалеют. Но я рад, что ты так радеешь за колхозный скот. Мы должны о нем заботиться – он ведь общий, наш. Понимаешь? Ну, вот, когда тебе понадобится, ты можешь воспользоваться любым колхозным конем. А, не дай бог, случится несчастье – так колхоз даст тебе не только овцу, но, если нужно, то и корову.
Женщина задумалась. А ходжа, подойдя к Турганбеку, поддел его:
– Я гляжу, у тебя дома жена за хозяина?
Услышав эти слова, Шазада снова вскинулась:
– А как же, разве этот увалень – мужчина?
В это время возле них остановились арбы с тальником, с одной из них спрыгнул Темирбек, поспешил к Шазаде:
– Ты что это тут разоряешься? Дома времени не хватило? Ну? Чего успела наболтать?
Темирбек был из одного рода с Турганбеком и в свое время помог ему и его семье перебраться в аул Курама. До сих пор они жили дружно, без ссор и ругани. В доме Турганбека Темирбеку всегда оказывали почет и уважение, хозяйка услужливо суетилась перед ним и при нем совестилась выказывать свою власть над мужем. Темирбек считал ее женщиной смирной, покладистой. Но сейчас она предстала перед ним в ином свете, и он, рассердившись на нее, обидевшись за своего друга и родича, не удержался от гневного окрика.
Шазада затихла, не смея прекословить ему, но грудь ее вздымалась взволнованно, и щеки горели.
Обращаясь к Жиемурату, она жалобно протянула:
– Ну где справедливость, братец? Говорят, нынче женщины равны с мужчинами. А мне рот затыкают!
Турганбек, ободренный поддержкой Темирбека, схватил жену за рукав и поволок ее было домой, но Жиемурат остановил его:
– Погодите, ага! С женщинами так нельзя. Женге права: все теперь равны. Только и ей я советовал бы держаться поспокойней. Миром-то можно большего добиться, чем криком. Ну, а что она душой болеет за колхозный скот, как за свой, так это очень хорошо, тут она похвалы достойна, а не упреков.
То ли ей не хотелось скандалить на людях, то ли подействовал на нее спокойный, дружелюбный тон Жиемурата, но Шазада присмирела и покорно побрела за мужем домой.
Ходжа проводил ее злым, презрительным взглядом: Шазада не оправдала его надежд.
* * *
Утром, когда Жиемурат уже собирался в контору, дверь медленно со скрипом приотворилась, и в комнату вошла Айхан.
– О? Айхан! Заходи, заходи. Садись.
Девушка опустилась на стул, уронила голову на грудь.
Жиемурат встревожился:
– Ты что такая пасмурная? Стряслось что-нибудь?
Однако уже по лицу Айхан было видно, что случилось что-то серьезное. Она тихо, не поднимая глаз, проговорила:
– Семья Отегена уехала из аула.
Жиемурат подался к Айхан:
– Уехали? Это точно? Может, кто слух распустил...
– Уж куда точнее! – вздохнула Айхан. – Мне об этом только что сказал Темирбек-ага.
Жиемурат резко поднялся со стула:
– Негодяй! Вчера обещал мне, что вступит в колхоз. За сына извинялся. И нате вам, в кусты! Умышленно врал? Или потом струсил?..
Он, нервничая, зашагал по комнате, заложив одну руку за спину, а другой крепко потирая подбородок. Мрачный огонь горел в его глазах, напоминавших в эту минуту глаза разъяренного тигра.
Айхан некоторое время исподтишка следила за ним, потом попыталась успокоить:
– Стоит ли так переживать из-за какого-то балбеса! Да бог с ним. Как говорится, скатертью дорога!
– Легко сказать: бог с ним! А колхозу нужно пополнение! Каждый новый колхозник – на вес золота.
Жиемурат опасался, что после исчезновения семьи Отегена по аулу могли пойти разговоры: мол, Отеген на собрании выступил в пику Жиемурату и другим активистам, и Жиемурат в отместку выжил его из аула. И колхозная арба, которая сейчас так споро катится вперед, попадет колесом в эту колдобину.
Но он не поделился с Айхан своими опасениями.
Девушка встала:
– Я пойду к себе. А вы не волнуйтесь – ничего страшного не произошло.
Жиемурат только усмехнулся и покачал головой. Не волнуйтесь... Он сел, с силой опустил на стол свой тяжелый кулак. Подперев лоб левой рукой, задумался. Мысли были невеселые, в голову не приходило ничего утешительного.
Внезапно в комнату ворвался Жалмен. Не успев даже поздороваться с Жиемуратом, он выпалил:
– Слыхал? Отеген смылся!
Жиемурат, казалось, только и ждал, на ком сорвать злость, он с ходу накинулся на пришедшего:
– А ты куда смотрел? Это ж твой любимчик! Ты предложил включить его в состав делегации в Шурахан, ты всегда его поддерживал. Вот сам и ищи его! Как молвится, взлетит к небу – тяни за ноги, уйдет в землю – тащи за волосы.
Жалмен никогда еще не видел Жиемурата в таком гневе, куда только девалась обычная его добродушная улыбка!
Растерявшись, Жалмен пробормотал, пожимая плечами:
– Я-то при чем, Жиеке! Знать бы, где падать, соломки бы подстелил.
– Ты всегда ни при чем! – продолжал неистовствовать Жиемурат. – Всегда сухим из воды вылезешь!.. А я считаю: во многих наших бедах немалая доля твоей вины. И в истории с Отегеном – тоже. Это все плоды твоей политики, твоего руководства!
Жалмен сидел, набычившись, исподлобья наблюдая за разбушевавшимся хозяином. Казалось, слова Жиемурата вонзаются ему в самое сердце. Однако, если бы Жиемурат внимательней пригляделся к нему, то не заметил бы на его лице и следа растерянности. Лишь тон у него был оправдывающийся и просящий:
– Ну, что ты на меня напал? Я все-таки постарше тебя, братец. И ведь недаром народ говорит: нет копыта, чтоб не споткнулось, нет языка, чтоб не ошибся. Ну, признаюсь, с Отегеном промашка вышла. Что ж мне, голову за это отрубить? У меня и у самого на душе кошки скребут. Так все и жжет внутри. Да откуда ж было знать, что этот недоумок – да сгорит его дом! – выкинет такую штуку?
Жиемурат, ничего не ответив, достал из нагрудного кармана карандаш, положил перед собой лист бумаги и принялся что-то писать. Гнев его, судя по выражению лица, еще не прошел, брови были сурово и решительно насуплены, губы сжаты.
Жалмен искоса с напряженной настороженностью следил за движением его карандаша. Бог ведает – что он там черкает! Наконец он не выдержал, спросил:
– Что мне теперь делать, братец?
Опять не удостоив его ответом, Жиемурат продолжал писать.
Жалмен забеспокоился. Он сидел как на иголках. А потом его вдруг охватило ощущение беспомощности: он не знал, что еще сказать, что предпринять дальше. Маленькое лицо его становилось все более жалким, огромные плечи сникли.
Приметив краешком глаза, как он изменился, Жиемурат в раздумье прикусил губу, повернулся к Жалмену:
– Ты можешь идти. Надо выбрать поля под посевы – вот и займись этим.
Жалмен, вздохнув, тяжело поднялся, ушел, с трудом неся свое грузное тело.
А Жиемурат опять погрузился в раздумья – все о том же непонятном, скоропалительном бегстве Отегена.
Да, бегство – иного слова тут и не подберешь! Нехорошо получилось: только организовали колхоз – и кто-то уже в бега ударился, и первый скандал вспыхнул – из-за «своей» овцы. Отеген... Что он там говорил на собрании? И почему его словам не придали должного значения? Да, но потом Жиемурат беседовал с его отцом, и беседа была хорошая, серьезная, и о сыне старик отзывался как о парне простодушном, открытом, добром. Старик понравился Жиемурату. Только почему он тогда сказал: «Япырмай, этот твой Жалмен...» И эти слова Жиемурат пропустил мимо ушей – а надо было бы допытаться, что скрывалось за ними, надо было добиться от старика, чтобы тот закончил свою мысль. А случай с газетой, о которой рассказал ему Давлетбай. Почему и этому он не придал значения? Промах за промахом!
Жиемурат даже почувствовал головокружение – до того напряженно работала его мысль. Ему вспомнилось, как только что он накричал на Жалмена. В чем он сгоряча обвинил батрачкома? Дескать, тот виноват во многих наших бедах. А разве это неправда? Почти все злосчастья связаны с именем Жалмена! Как он раньше не заметил этого? Нет у него, видно, наблюдательности. Хм... А зачем Жалмену понадобилось на собрании разыгрывать обиду? Никто его не обижал. От него ждали веского слова в пользу колхоза, а он...
Жиемурат прикрыл глаза и сжал виски ладонями И перед ним, словно из тумана, выплыли бледное в гримасе боли и недоумения лицо Омирбека и лицо его жены, все в слезах. Жиемурат даже растерялся... С какой стати вдруг приметь ему Омирбек? Какое отношение имеет он к Жалмену? И почему старуха смотрит на Жиемурата сквозь слезы так требовательно и укорливо? Бред какой-то!
Может, он захворал и действительно бредит? Да нет, он наоборот, чувствовал сейчас бодрость и душевное облегчение – словно близок был к разгадке чего-то очень важного мучившего его все последнее время.
Жиемурат подошел к окну. Высоко в небе радостно и освобожденно носились птицы. Дальний лес неуловимо изменил свою окраску. Степь уже покрылась травой, и свежий упругий ветерок пригибал ее к самой земле. В поле тянулись длинные гряды, похожие на черную расчесанную конскую гриву. Оно было окаймлено ровными рядами турангилей и напоминало платок, расшитый по краям причудливыми узорами. Небо было серое, и чувствовалось, что зреет дождь.
«Весна... – возбужденно подумал Жиемурат. – Весна наступает!..»
Легким, быстрым шагом он приблизился к столу, взял исписанный листок, сложив его вчетверо, сунул в карман и торопливо вышел из дома.
Он шел – и не видел дороги. Перед мысленным его взором мелькали события, происшедшие после его приезда в аул. Цепочка этих событий замыкалась бегством Отегена. И над всем возвышалась громоздкая фигура Жалмена. Во всех бедах виноват Жалмен!
Эта навязчивая мысль острой иглой застряла в мозгу Жиемурату вдруг подумалось, что ведь никто не знает – кто такой Жалмен, откуда он, как появился в ауле. Почти ничего не известно о его прошлом, о его происхождении. Все принимали его как данность, на веру.
«Надо съездить в район, зайти в ГПУ. Ох, рохля, как же я за делами забыл об Омирбеке? Ведь следователь, упрятавший старика за решетку, сам арестован – это о чем-то говорит! А как Жалмен юлил именно перед этим следователем! И надо же мне было нынче наорать на Жалмена! Не насторожил ли я его, не спугнул ли?»
Жиемурат и не заметил, как очутился у конторы.
* * *
Плотника Нуржана Жиемурат считал знатоком своего дела.
Он, и правда, был мастер на все руки: и плотничал, и умело орудовал в кузнице. Нуржан знал себе цену, был падок на лесть, и когда его хвалили – надувался, как индюк. Он славился норовистым характером: уж если заупрямится или заказчик придется ему не по душе, так Нуржан не станет спешить с работой и выполнит ее тогда, когда сам пожелает.
Жиемурата это не смущало, он уже убедился, что стоит найти к Нуржану подход, – и с ним вполне можно ладить. Жиемурат был даже уверен, что Нуржан одним из первых вступит в колхоз.
Надежды его, однако, не оправдались. Плотник вообще не явился на собрание. Сперва Жиемурат подумал, что тот просто закапризничал и ждет особого приглашения, и послал за ним Жалмена.
Батрачком вернулся ни с чем, сообщил, что Нуржан наотрез отказался прийти на собрание и не удосужился объяснить, почему.
Колхозу туго приходилось без золотых рук Нуржана. Нужно было ремонтировать сельскохозяйственный инвентарь, да и многие дела требовали плотницкого фуганка и молотка.
И Жиемурат решил сам наведаться к Нуржану.
Он застал мастера в кузнице. Отставив в сторону молот, которым он бил по наковальне, разбрызгивая белые искры, Нуржан вытер рукавом пот со лба, поздоровался.
Жиемурат решил идти напрямик:
– Я к вам, уста. Честно скажу: без вас нам трудно, вы нам очень нужны.
Нуржан выпятил грудь:
– Гхм... Кому это – вам?
– Людям. Колхозу.
Мастера прямо-таки распирало от гордости. Он покровительственно кивнул Жиемурату:
– Ну, ну. Говори, что от меня хочешь.
Взяв с наковальни серп, он принялся с важным видом его разглядывать.
– Не секрет, уста, что вы в ауле – один из самых уважаемых людей. – Жиемурат знал его слабую струнку и попытался сыграть на ней. – И работник – что надо. Я верю, вы поступите так, как подскажет вам совесть труженика и мудрость аксакала. Вы выполните свой долг перед земляками.
Нуржан еще больше напыжился и с любопытством посмотрел на Жиемурата:
– Гхм... Что ж, я готов.
– Спасибо, ага. Я знал, что вы так скажете. Уста, такому доброму мастеру грех работать лишь на себя. И для вас, и для всех будет полезней, если вы потрудитесь на общество. На колхоз! – Жиемурат с обидой нахмурил брови. – А вы... вы даже не пришли на собрание. Знали бы, как я вас ждал!
Насупился и Нуржан:
– Ты же, верно, наслышан – я все люблю делать по своей воле. И не терплю, когда мне угрожают и силком куда-нибудь тянут. Э-гей, уж я тогда упрусь – ничем меня с места не сдвинешь!
Жиемурат в недоумении поднял брови:
– Кто же тебе угрожал?
– Да ваш Жалмен. Заявился ко мне домой да как разорется: ступай, говорит, на собрание, не то худо будет! Уж он и так, и сяк меня честил. Ну, я рассерчал и остался дома. А, ей-богу, попроси меня миром да ладом – пошел бы.
Жиемурату все стало ясно. Жалмен тоже сыграл на слабой струнке мастера, зная его упрямство и понимая, что угрозами только оттолкнет его от колхоза. Эту-то цель, видно, Жалмен и преследовал...
Жиемурат невольно покачал головой и, обращаясь к Нуржану, сказал с укоризной:
– Уста, вы же открытой души человек! Что же не пришли ко мне с вашей обидой?
– Э, мы привыкли молчать, когда Жалмен грозится. Он ведь на всех – с криком. И на меня орал: мол, душу из тебя выну, в порошок сотру!
– М-да... Слава богу, хоть теперь-то вы заговорили.
Нуржан улыбнулся:
– Говорят, ежели труса все время пугать – так он храбрым становится. Что греха таить, я впервые вот так душу-то выкладываю.
– И правильно! За вашу искренность я и уважаю вас, уста. Ладно, бог с ним, с Жалменом. Как вы насчет моего предложения – потрудиться на общество? Пора вам вступать В колхоз, ага! Ну? Согласны?
– В колхоз? Прямо сейчас, что ли?
– А что медлить? Ради такого случая мы быстренько созовем собрание и примем вас.
Нуржан почесал в затылке. Ему льстило, что Жиемурат так ценил его как плотника и кузнеца. И вон как он с ним обходителен... Ишь, ради него одного – соберут колхозников. Грешно на такое уважение ответить строптивостью.
Нуржан решительно махнул рукой:
– Пошли, братец. Была не была – вступаю в твой колхоз!
Когда они подошли к конторе, их окружили колхозники, сооружавшие коровник.
Жиемурат, обращаясь к ним, сказал, показывая на мастера:
– Вот, сам Нуржан-ага к нам пришел. Хочет вступить в колхоз. Как, примем?
И все дружно, как один, откликнулись:
– Чего там! Ясно, примем!
Жиемурат с улыбкой повернулся к Нуржану:
– Ну вот, вы теперь член колхоза.
Он провел мастера в контору, где Давлетбай и Айхан корпели над какими-то бумагами, и попросил Давлетбая:
– Напиши-ка заявление для Нуржана-ага.
Давлетбай вскочил со своего стула и усадил на него мастера. Стоя начал составлять заявление. Обернулся к Нуржану:
– Как писать, уста-ага, – что сдаете в колхоз?
Нуржан растерянно оглянулся, но в это время в контору вошли Садык и Турганбек и поспешили ему на помощь:
– Пиши: сдает кузницу. Что еще-то он может сдать?
– Ладно. Кузницу, так кузницу, – согласно кивнул Нуржан. – Мехи, правда, старые.
– Ничего, подлатаем!
Давлетбай снова спросил:
– А женге тоже вступает?
Нуржан замотал головой:
– Ей и без колхоза забот хватает: дитя нянчить, еду готовить.
– Ха! Тоже мне работа! – поддел его Турганбек. – Гляди, как бы она у тебя не разжирела, дома-то сидя.
Все рассмеялись. А Жиемурат разъяснил, что колхоз создает все условия, чтобы вступившие в него женщины могли работать, а детей матери смогут оставлять в колхозных яслях. Он говорил так убедительно, что Нуржану пришлось согласиться – записать в колхоз и жену, хотя сделал он это с явной неохотой.
Подготовив заявление, Давлетбай протянул его Нуржану-уста для подписи.
В это время вошел Жалмен.
Он не знал о собрании, состоявшемся перед конторой и принявшем плотника в колхоз, и, увидев заявление, строго напустился на присутствующих:
– Ха! Я гляжу, вы уж за других заявления пишете! И в колхоз, значит, теперь без собрания принимаем? Не думаю, что за это нас погладят по головке.
Наступило неловкое молчание. Все понимали, что это, конечно, не дело – писать заявление за тех, кто пожелал вступить в колхоз. Того гляди, по аулу могли поползти слухи, что вот, мол, крестьян силой загоняют в колхоз, даже заявления пишут не они сами, а Давлетбай, Айхан или Жиемурат.
Однако поспешные обвинения Жалмена произвели на всех какое-то тягостное впечатление.
Айхан оглядела его со скрытой насмешкой и сказала:
– Все шутите, Жалмен-ага? Напрасно. Нам сейчас не до шуток.
Жалмен побледнел, нервно погладил усики:
– Какие тут шутки! Хау, а вдруг завтра явится комиссия – проверять заявления? Спросят: кто это заявление написал, ты? Нет, Давлетбай. А это? Жиемурат. А в колхоз вы добровольно вступили, попросили об этом общее собрание? Какое там собрание, нас заставили! Вот ведь как могут ответить наши крестьяне! Да вы что, товарищи, законов не знаете или забыли о них? А может, сознательно идете на их нарушение, а?
Неожиданно в разговор вступил Турганбек:
– А ты, Жалеке, не пугай нас законами-то! Законы у нас творит народ – такие вот бедняки, как я. А для меня какая разница, кто за меня заявление нацарапает. Сам-то я все одно не смогу: неграмотный. А насчет собрания... так было собрание, мы все подняли руки за Нуржана-уста! Он в колхоз пришел не петляя, прямой дорогой. И мы, значит, рады за него.
Жиемурат, словно он и не слышал этого спора, положил руки на широкие плечи Нуржана:
– Поздравляю, ага! Отныне вы наш брат и колхоз – ваша семья. Харма! Мы желаем вам удачи в работе!
Передав Айхан заявление, подписанное Нуржаном, Жиемурат вместе с ним, Садыком и Турганбеком вышел на улицу и присоединился к работавшим колхозникам.
А Жалмен, ошеломленный происшедшим, остался стоять как вкопанный, напряженно раздумывая – как ему лучше поступить?
34
Как всегда, когда его обуревали тревога и ярость, Жалмен всю ночь проворочался в постели без сна и утром никуда не пошел – не поднялся даже, чтобы выпить чаю. Он то кусал губы, то злобно сжимал кулаки. И все ясней для него становилось, что нет теперь иного выхода, кроме как расправиться с Жиемуратом. Этот пришлый что-то заподозрил. Не случайно он недавно накричал на Жалмена, заявив, что это Жалмен виноват во всех бедах, а вчера, в конторе, не стал даже возражать ему – а ведь он все слышал, только делал вид, будто безразличен к происходившему!.. А тут еще Нуржан... Сам бы он не вступил в колхоз – наверняка его уговорили. Значит, с ним беседовали. Значит, он мог и проболтаться о том, как Жалмен угрожал ему...
