Текст книги "Последний бой"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 63 страниц)

Стряхнув пепел с папиросы, Ауезов задумался. А потом начал подробно расспрашивать Жиемурата о ходже и Жалмене, об их поведении в последнее время.

Жиемурат постарался припомнить все, что знал и слышал о них.

Ауезов раздумчиво произнес:

– Да, старика зря арестовали, он ни в чем не виновен. Гм... Зря – но не случайно! Он мог вот-вот узнать в ходже того вора, которому когда-то даровал свободу. А вор-то, как уже было известно, крепкой ниточкой связан с Джунаид-ханом. Вот преступники, заметая следы, воспользовались помощью следователя и упрятали старика за решетку, от греха подальше. Таким образом, руки у них оказались развязанными.

– Надо сегодня же задержать их! – нетерпеливо воскликнул Жиемурат.

– А ты не полошись! – остановил его Ауезов. – Спешка-то до добра не доводит. Мы пока сделаем вид, что Омирбек все еще под арестом. А утром я доложу обо всем товарищу Багрову, поеду с тобой в ваш аул, выясню кое-что на месте. Надо во всем хорошенько разобраться, чтобы, не дай бог, опять не арестовать невиновного.

– Но и медлить не следует!..

Начальник ГПУ пригласил Жиемурата переночевать у него дома.

После ужина они долго еще беседовали. Когда, уже за полночь, собрались ложиться спать, в дверь постучали. В комнату ворвался запыхавшийся, взволнованный джигит:

– В ауле Курама подожгли контору!

У Жиемурата упало сердце, на него словно вылили ведро ледяной воды. Ноги сделались ватными, он с трудом поднялся с места, сказал с горьким упреком:

– Вот плоды медлительности! Если бы вы не затянули так расследование убийства Айтжана, удалось бы предотвратить многие беды! И этот пожар тоже...

Он заторопился:

– Скорее в аул! Скорее!

И уже спустя несколько минут Жиемурат, Ауезов и еще два сотрудника ГПУ скакали по дороге в аул Курама. На всякий случай они прихватили с собой служебную собаку Джолбарса.

Когда они достигли аула, уже взошло солнце. Оно распустилось в небе огромным желтым цветком. Утренний ветер смел к горизонту серые тучи, в воздухе свободно плескался чистый солнечный свет.

* * *

На южной окраине аула Курама гордо высился старый карагач. В летние и осенние дни он тихо покачивал на ветру пышной макушкой, похожей на меховую шапку. Сейчас же на его ветвях только-только начали лопаться клейкие почки.

Под этим деревом был похоронен Айтжан. Сюда же, по предложению Жиемурата, перенесли и тело убитого ходжи. Рядом с одной могилой выросла другая, свежая.

Многие были недовольны тем, что ходжу захоронили рядом с Айтжаном-большевиком.

Но Жиемурат твердо и строго сказал:

– Оба они погибли от рук наших врагов. Пусть вместе покоятся вечным сном. И потом... сейчас я вам прочту... – Он начал шарить по карманам, люди молча стояли у могил, выжидающе глядя на него.

В это время появился Серкебай. Приблизившись к свежей могиле, он упал на нее грудью и, рыдая, хрипло выкрикнул:

– Родные! Я во всем виноват! Казните меня! Плевать в меня будете – вот лицо, бить – вот спина!

Крестьяне смотрели на него кто с отчуждением, кто удивленно, а кто – не скрывая брезгливости: им казалось, что Серкебай разыгрывает перед народом комедию, чтобы избежать заслуженной кары.

Жиемурат, наконец, нашел то, что искал. В руке его белел сложенный вчетверо листок бумаги. Он развернул его и обратился к окружающим:

– Слушайте, я прочту вам одну записку. Я обнаружил ее в ящике своего письменного стола, который удалось спасти от огня.

Толпа притихла. Жиемурат стал медленно, раздельно читать:

«Брат мой, Жиемурат! Ты нынче сказал, что был бы рад принять меня в свою семью. И меня бы это обрадовало. Я знаю, ты от чистого сердца желал мне добра. Но, как молвится, своя постель – мягче. У меня ведь есть и свой дом, и семья: жена и дети. Как бы я хотел увидеться с ними! Но я сам загнал себя в западню, из которой, может быть, мне уже не вырваться. Брат мой! Это ведь из-за меня арестовали старика Омирбека. Я боялся, что он узнает меня. Когда-то, чтобы раздобыть еду для банды Джунаид-хана, я в одном ауле украл корову. Меня схватили на месте преступления. Но обманом я ускользнул от Омирбека, которого приставили ко мне сторожем. Ты спросишь, как я попал к бандитам? Все бедность проклятая... В жизни я и гроша лишнего не имел. А надо было кормить семью. Однажды ночью явился ко мне Жалмен, а я знал его, он из нашего рода, явился и сказал, что если я соглашусь помогать ему и его товарищам, то дети мои не будут знать нужды и горя. Он посулил большие деньги. И ради детей, ради их счастья я пошел за ним. Жалмен потребовал от меня расписку. Под его диктовку я написал: «Получил от такого-то такую-то сумму. Клянусь вместе с ним всю жизнь бороться против Советской власти!» Расписка до сих пор хранится у Жалмена... Он привел меня к своим людям. Это была банда Джунаид-хана. Но я уже не мог от них улизнуть – я дал клятву и, нарушив ее, поплатился бы за это жизнью. Страх держал меня в банде. И сейчас страх перед Жалменом заставляет меня выполнять его поручения. Он ведь может и выдать, и убить. Брат мой! Ты сегодня говорил со мной так тепло, что сердце у меня разрывается от стыда и раскаяния!.. Ведь для бедняков, таких, как я, наступило счастливое время. А я – в стане их врагов... Мы с тобой как родные, а я помогаю погубить тебя. Знай, что сегодня Серкебай должен был, по наущению Жалмена, нагнать тебя по дороге в район и убить. Но он не пришел за конем. Вроде и в нем заговорила совесть. Слава богу! Я так радуюсь, что все у Жалмена сорвалось! Тебе, видно, суждена долгая жизнь. Да продлится она вечно, на радость простому люду! Мне тяжко, брат мой. Черные дела, которые я совершил против тебя и народа, давят на меня непосильным грузом. Я не могу смотреть в лицо честным людям. Стыд жжет мне душу. Нынче вечером я встречусь с Жалменом и постараюсь добиться, чтобы он вернул мне проклятую расписку. А не вернет – я все равно больше ему не слуга. Уйду отсюда к семье. Они живут у подножья горы Борши-тау, за Тахтакупыром. Захочешь разыскать меня, спроси Турмана-каратабана, тебе всякий покажет мой дом. Если аллах будет милостив ко мне и я заберу у Жалмена свою расписку и благополучно вырвусь из его кровавых лап, то, как знать, может, переберусь с семьей в аул Курама, где меня так радушно приняли, и поселюсь тут навсегда. А не приеду – тогда прощай, брат мой. Да, ты, верно, увидев, что я умею писать, решишь, будто я мулла какой или ишан. Нет, я бедняк. А грамоте меня научил Жалмен, сказал: может, пригодится. Ну, будь что будет. Твой слуга Турман, глупец, живший у вас под именем и в обличье ходжи».

Голос у Жиемурата охрип, когда он заканчивал чтение письма ходжи.

После долгого, тяжелого молчания толпа зашевелилась, послышались гневные выкрики:

– Где Жалмен? Надо найти его!

– Ходжа сам себя наказал!

– Да и мы хороши – врага не распознали.

Издалека донесся ровный, урчащий гул. Все дружно повернули головы к дороге. Давлетбай радостно крикнул:

– Трактор идет!

По дороге двигался, держа направление к аулу, стальной конь, которого с таким нетерпением ждали колхозники. Он все приближался, и уже можно было разглядеть на нем Шамурата, который сидел, горделиво выпрямившись и ухватившись за руль, как за поводья коня.

Все усиливающийся грохот звучал для крестьян как песня о новой жизни.

Когда Шамурат остановил трактор, его с ликующим шумом окружила толпа.

К ней присоединился и Серкебай, всхлипывая и вытирая мокрую от слез бороду.

Жиемурат, взобравшись на трактор, пылко воскликнул:

– Поздравляю вас с первым трактором!

– Спасибо! – отозвалась толпа. – И тебя тоже!

Жиемурат с трактора произнес короткую речь.

Среди слушавших его находился и старый Омирбек, успевший вернуться из района в аул.

Пока Жиемурат говорил речь, старик сумрачно о чем-то думал. И как только Жиемурат закончил, он вышел вперед и, повернувшись к толпе, сказал:

– Дорогие!.. Надо дать колхозу другое имя.

Крестьяне как будто только этого и ждали. Со всех сторон послышалось:

– Верно!

– Золотые слова!

– Правильное предложение!

Жиемурат хорошо понимал, почему народ так дружно поддержал Омирбека. Желая испытать крестьян, он сказал:

– Такие вопросы решает колхозное собрание.

Крестьяне, еще не вступившие в колхоз, зашумели:

– А ты не бойся, мы теперь все запишемся!

– Ладно. Мы учтем ваше пожелание. А пока подождем, когда вернется Дарменбай.

Вопрос об изменении названия колхоза Жиемурат решил сначала обсудить на партячейке.

* * *

Дарменбай возвратился в аул через три дня. Узнав об этом, крестьяне, направлявшиеся на работу, столпились у дома Темирбека, где временно размещалась колхозная контора.

Когда Дарменбай вышел к ним, кто-то крикнул:

– Хау, Дарменбай! Давай, выкладывай все как есть!

Просьба эта выражала общее желание. И Дарменбай, подойдя поближе к толпе, подробно рассказал, как гнались они за бандитами, как помог им старый фонарщик и как обнаружили они главаря в одном из старых могильных склепов на вершине Кран-тау.

– Это был Жалмен. Это он поджег контору и зарезал ходжу, а до этого убил Айтжана. Вместе с ним мы схватили одного из его сообщников. Сотрудники ГПУ увезли их в район. Но бандит напоследок ранил Ауезова.

По толпе прошел гневный ропот.

Омирбек снова выступил вперед:

– Видите, дорогие, нынешнее-то имя колхоза обагрено кровью хороших людей.

– Верно, Омирбек-ага! – поддержал его Садык. – Надо назвать наш колхоз так, чтобы имя его напоминало нам об Айтжане-большевике. Ведь Айтжан жизнь свою отдал за колхоз.

Не утерпел и Турганбек:

– Стой-ка! А что, если нам так и назвать колхоз – «Большевик»? Ведь у нас, каракалпаков, в обычае – давать имена с праведным, светлым смыслом! А что благородней и чище слова «большевик»?

Уста Нуржан, конечно, никак не мог отстать от других. Солидно откашлявшись, он неторопливо проговорил:

– Это уж точно. Мы теперь знаем, какие они – большевики. Это Айтжан. Это наш Жиемурат. Это – Ленин! Как мы, простые люди, понимаем слово «большевик»? – и он принялся перечислять, загибая пальцы на левой руке. – Большевик – это правда. Это отвага и упорство. Это мудрость. Большевик – это слово тверже стали и мысль острее лезвия ножа. Это... – У него не хватило пальцев, и он заключил. – В общем, подходящее имя для колхоза.

Жиемурат, давно вышедший из дома, стоял, внимательно прислушиваясь к выступавшим.

Выбрав удобный момент, обратился к толпе:

– Значит, вы твердо решили?.. «Большевик»?

– «Большевик»!

– А вы подумали об ответственности, которую налагает на вас это почетное название? Ведь, чтобы оправдать такое имя, надо и работать по-большевистски, не жалея сил.

– Работы мы не боимся!

– Будем работать по-большевистски!

– Будем! Будем!

– Так. Отлично. Тогда я зачитаю вам решение партячейки об изменении названия колхоза. Решение это вполне согласуется с вашими пожеланиями. Слушайте!

Он поднял вверх руку с шапкой, прося тишины. И в наступившей тишине все явственно расслышали деловитый рокот трактора, который распахивал за аулом новую, целинную землю.

ЗЕНИЦА ОКА

1

Кто поймет их, этих людей? Чудной народ в «Жаналыке». Поди-ка угадай, что думают, чего хотят, чем недовольны. Сколько раз созывали жаналыкцев по разным поводам – и печальным, и радостным, а плохо собирались они. Придет человек двадцать, от силы тридцать, да и то те, кому положено по должности, остальные дома отсиживаются или гостюют в соседних аулах. Спросит на другой день или еще когда Сержанов: «Ты что же это, Есмурза или Бекимбет, не пришел, ведь звали же?» А он, Есмурза или Бекимбет, сдвинув на лоб шапку, почешет пятерней затылок, а чесать затылки жаналыкцы мастера, и ответит: «А что, разве надо было прийти?» Вот так, никому ничего не надо. Одному Сержанову надо.

Нынче вдруг пришли все. Пронесся слух: уходит Сержанов. Оторвались от домашних дел, про гостей забыли. Места под тремя карагачами, что, поди, сто лет стоят, не хватило людям. Места-то много, земля – глазом не окинешь, да тени нет, кроме как под карагачами. А тень летом что тулуп зимой – бережет. Правда, лето только начиналось, кончался май, но небо уже горело огнем саратана, самого горячего месяца года.

Те, кому по, должности положено, пришли рано и заняли тень, остальным пришлось жаться к ним, прибавляя к небесному теплу телесное. Однако напрасно жались. Люди прибывали, а тень сокращалась. Солнце-то на макушку неба забралось, какая тут тень? С ослиное копытце.

Два желания мучили жаналыкцев в этот час: не упустить тень и не потерять из виду Сержанова. Будто последний раз видели и насмотреться не могли. Или того хуже – прощались с товарищем Сержановым.

Он сидел за столом президиума рядом с секретарем райкома Нажимовым и не поворачивал головы, будто боялся лишить своих добрых жаналыкцев радости видеть его в последний раз.

Был Сержанов обычным. Голова гордо поднята, руки сложены на животе. Лицо бесстрастное, строгое и покровительственное. Сколько ни вглядывайся, не поймешь, хорошо ли Сержанову сейчас или плохо, радуется или печалится, жарко или холодно ему. Таким лицо его было и вчера, и позавчера, и неделю, и год назад. Да что год! Все двадцать пять лет, что директорствовал в «Жаналыке».

Наверное, жаналыкцам только казалось, что не выражает ничего лицо Сержанова. Привыкли потому что. А Сержанов и радовался, и огорчался. Улыбался, должно быть. Добр ведь был Сержанов. Никого не обидел за двадцать пять лет, не наказал никого. А было кого наказать, было... Покрикивал иногда, слова бросал нехорошие, если понуждали, такие слова, что женщины уши затыкали, слыша. Но чтоб злые слова, ранящие душу, бросал, не было такого.

Вообще насчет слов скупостью не отличался Сержанов. Поговорить любил и прихвастнуть мог. Заслуги совхоза велики, отчего не напомнить о них и друзьям и недругам. Себя в похвале тоже не обходил: пусть знают, каков Сержанов! Слабость человеческая, куда от нее денешься? Да и не мешает она никому. Впрочем, о характере Сержанова жаналыкцы сейчас не думали. Что думать? Человека не переделаешь. Да и нужно ли переделывать? Устраивал всех бывший директор.

Бывший... Вот о чем думали жаналыкцы. Как-то не верилось, что совхоз останется, а Сержанов уйдет. Вот кабы наоборот – хозяйство исчезло, а Сержанов остался, так оно и понятнее и привычнее. Потому что было уже такое, было, и не раз: колхозы переводились в совхозы, укрупнялись, разукрупнялись, переименовывались, перепланировывались, соединялись, разъединялись – всяко было, но Сержанов всегда оставался. А тут...

И еще думали, почему уходит? Неплохо было ему в совхозе. А правильнее сказать – хорошо. От добра добра не ищут. Заявление Сержанова, что прочел им секретарь райкома, показалось странным. Оно не рассеивало сомнения, а, напротив, сгущало его, обволакивало какой-то смутной тайной. Ответ на беспокойный вопрос «почему?» заявление вроде бы давало: новые условия требуют нового подхода, новых знаний, масштабности мышления, но ни того, ни другого, ни третьего у Сержанова не оказалось, вот и решил уйти. Поверишь разве такому? Вечером ложился спать – были знания и подход был, утром проснулся – ничего нет. Во сне потерял, что ли?

Не то, не то. Жаналыкцев не проведешь. Если же потерял, то зачем тогда секретарь райкома принялся хвалить Сержанова, до небес поднял: и умеет, и знает, и опыт велик, хозяйство одно из лучших в районе, и не только в районе. Второго такого директора не сыщешь. А вот уходит.

Смотрели жаналыкцы на Сержанова и повторяли мысленно все тот же вопрос: «Почему уходит?» Может, обидел его кто? Жаналыкцы не обижали. Значит, начальство. Тот же секретарь райкома. Обидел, а теперь распинается, расхваливает. Заведено уж так, правду никто не говорит. Правду люди сами должны отыскать. И отыскивают, кто как умеет.

Отыскивая правду, жаналыкцы наткнулись на одно слово в заявлении Сержанова. Упоминал он человека по фамилии Даулетов. Кто такой Даулетов? Бог его знает. Завхозу или Завмагу, может, известна такая фамилия. Им каждый человек должностной, значительный – друг и брат. Так вот этот Даулетов, оказывается, критиковал Сержанова на курултае^[19]. Но когда критиковал? Прошлой зимой. Сколько воды утекло, и зимней и вешней. Утонуть могли в той воде слова Даулетова, да и сам Даулетов. А не утонул, видать, раз Сержанов упоминает его в своем заявлении.

Стали думать жаналыкцы: неужели из-за тех слов недобрых началось все? Не стерпел обиды Сержанов, подал заявление. Или заставили подать? Такое тоже водится. Говорят: ты человек хороший, незаменимый работник, однако, подавай заявление по собственному желанию. По-доброму просим. Учти, пока по-доброму. Учел Сержанов, подал.

– А вон и сам Даулетов! – показал Завмаг на человека, сидевшего по правую руку секретаря райкома. – Приезжал осенью проверять совхоз.

Завмаги не ошибаются, поэтому жаналыкцы поверили, оставили Сержанова и принялись разглядывать Даулетова. Каков? Как он выглядит и чего сто́ит?

Выглядел Даулетов так себе. Неавторитетно. Встретишь и не подумаешь, что такой вот способен решить судьбу Сержанова или еще какого-нибудь руководителя. Роста пустякового. Против Сержанова – телок против племенного бугая. И нос мелкий, не сержановский, и глаза без строгости и значительности.

В общем, обыкновенным был этот Даулетов. А на что годился, определить трудно. Но директорский пост вряд ли подходит ему. Солидности недобрал. Так что кандидатуру Даулетова разом отмели. Сидел, правда, Даулетов в президиуме по правую руку секретаря райкома, а это что-то значило. Зря чужого человека в президиум не посадят, не станут морочить людям голову. Мол, догадайтесь сами, зачем привезли человека из района.

Смутное беспокойство пало на души жаналыкцев. Жаль стало им Сержанова. И себя жаль. Все шло вроде хорошо, привычно шло. Как день. Знаешь, откуда поднимается солнце, как идет по небу и куда опускается. Не обманывает людей, не восходит когда вздумается и не уходит куда попало. Если скроет его иной раз туча, померкнет вроде бы солнце, так ведь ненадолго, не на всю жизнь. Минует черное облако, и станет, как всегда, ясно. А тут...

Почуял Сержанов, что жаль жаналыкцам себя. Не кого-нибудь, а именно себя. И стало ему больно и приятно от этого. И подумал: правильно ли поступил, отказавшись от директорства? Людей вроде бы предал и себя оторвал от любимого дела. Орлом ведь был. Подлинно орлом. А не будет теперь крыльев. Сам обрезал. «Освободить!» Полоснул, как ножом.

Тут пришла иная мысль к Сержанову, грустная мысль. Сам ли обрезал крылья? Может, кто другой? И вспомнил он слова Даулетова. Вспомнил – и холодок едкий по сердцу. Заныло оно. Даулетов, поди, ощипал все перья. Он, волк степной, куснул острыми зубами – и нет крыльев. С виду-то не волк, волчонок всего, а острозубый. Молодые зубы всегда острее старых. Костей еще не грыз, не сточил.

Как сказал тогда на курултае:

– Амударью нашу вспомните, была она полноводной когда-то. Не по ложбинкам и выемкам сочилась, а на полстепи разливалась. Неслась к Аралу могучим потоком. А обезводела, потеряла силу, лужицы заполняет. На большее не способна. Глубоко русло, да вода мелка...

Слезу волчонок выдавил из глаз степняков. И так печалились они, расставаясь с Аму, любимицей своей, сестрой и матерью, а тут еще слова такие! Вот ведь как подходил Даулетов – щенком ласковым, ягненком ясноглазым. И не заметил никто, куда клонит волчонок, один Сержанов заметил и насторожился.

– Не понравилось мне слишком уж кичливое выступление директора совхоза «Жаналык» Сержанова. А чем хвастать? По заданию обкома я анализировал работу хозяйства. Обезвоженной Аму подобен нынче совхоз. Вроде бы и русло просторное, и умно проложенное, а вода в нем – стоячая. Вот уже лет семь-восемь темпы роста основных видов продукции и производительности труда на нуле. А ряд показателей даже в минусе по сравнению с началом семидесятых. Однако при этом план – что ни год – перевыполняется. Вот уж воистину «секреты мастерства». И тут стоит задуматься над тем, что ж это за «секреты», либо что же это за «планы»? Хозяйство топчется на месте. Потому-то всякий пустяк выдается за великое достижение. Мне, например, привелось участвовать в торжествах по случаю открытия... гаража на три машины. Да ладно бы если действительно гараж, а то просто навес. На открытие пригласили одного из районных руководителей. Он должен был перерезать ленточку. Но так как я оказался работником областного масштаба, ножницы доверили мне. Потом, естественно, банкет с тамадой, в роли которого выступал второй после Сержанова человек в совхозе – Завмаг. Фамилии его не знаю, да, наверное, у него и нет фамилии. Просто Завмаг. Так его все называют...

Вот как выступил на курултае Даулетов. Какие-то еще факты приводил, какие-то доказательства, но мог бы и не приводить, достаточно и этого. Смеялись люди.

Не привык к такому Сержанов и привыкать не собирался. Критиковать его, да еще с издевкой, не решился бы никто. Нажимов не позволял нанести обиду своему другу и любимцу. Да и сам директор «Жаналыка» не из безответных.

Изменилось что-то. Еще не знал Сержанов, что именно, но почувствовал толчок, как при торможении, и резко подался вперед.

– Можно справку? – поднял он руку.

– Справки потом, – отрезал председательствующий. Значит, и он не посчитался с Сержановым.

Едва объявили перерыв в заседании, Сержанов поспешил в фойе, отыскал противника. Нашел его в буфете.

Хоть и зол был и хотелось сказать наотмашь, чтоб размозжить обидным словом, да знал: в таких делах нельзя нестись сломя голову, а то, гляди, и впрямь сломишь. Потому еще издали, еще на подходе начал громко и словно отечески жалея:

– Навредил ты себе, Даулетов, ох навредил. Тебя и на трибуну никто не собирался выпускать. Не обижайся, но молод еще, чтоб учить людей на курултае... А я подумал, дай помогу парню, пусть молодой кадр покажет себя. Попросил включить в список. А ты? Эх, Даулетов, Даулетов...

– Вот что, товарищ Сержанов, давайте-ка перейдем на «вы». Мне так привычней, да и место здесь для «тыканья» неподходящее.

– Ну да, все уже начальниками себя мнят. Вы! В том-то и дело, что вы, Даулетов, не совхоз критиковали, а обиду свою высказали. Скромно приняли вас – не по чину – вот ведь что. Каюсь, скромно, очень скромно, жалею теперь, – сказал и осмотрелся. Не колючкой царапнул, камнем запустил в Даулетова, чтоб завизжал волчонок от боли. И знал Сержанов, что метит в самое уязвимое место, и если попадет, то плохо будет Даулетову, такое в верхах не прощают. И знал, как целить. Не сам оправдывался перед начальством, другие скажут, слух пойдет. Вертись тогда, волчонок, выкручивайся как знаешь.

Оглянулся Сержанов, осмотрел окружающих, все люд незнакомый и моложавый; по всему судя, товарищи и сослуживцы Даулетова. Оглянулся и понял: промазал. Потеряли вмиг интерес к его словам. То ли намек на подарок – это не про Даулетова вовсе, здесь он крепок, то ли еще что, но – промазал. Но ведь наверняка в другом чем-то слаб, непременно есть где-то и у него слабинка, да не распознал ее Сержанов, промазал. Даже хуже: хотел метнуть камень, а не метнул, выронил себе же на ногу, и теперь уже Даулетов отвечал ему мягко и почти жалеючи.

– Вы же умный человек, но обида ум мутит. А обижаться вам нечего. Обдумайте спокойно все, что я сказал, и поймете, что это вам же в помощь, – Даулетов говорил тихо и явно умиротворяющим тоном, но, когда снизу вверх глянул в надвигающееся лицо Сержанова, понял, что гладит против шерсти. Усы топорщились, будто иглы у ощетинившегося ежа, и казалось, что вот-вот вонзятся во врага. Все разом.

– Не много ли берете на себя? Не по коню поклажа. Как бы холку не стереть.

– Может, и сотру, но для вашей же выгоды. От дорогой поклажи кто ж отказывается?

– Помощнички! Да я свой воз двадцать с лишним лет тащу. Начинал, когда вы́ еще сосунком были. – Он нарочно выделил это «вы», словно с большой буквы произнес, и в соседстве с «сосунком» оно прозвучало по-особому оскорбительно. – Помощнички! Напустят словесного туману... Но ничего, я привычный. Не зря же говорят, что старый конь и во тьме найдет дорогу к дому.

– К дому – да. Но речь-то о другом. Не к дому, а в гору тащить надо.

Помолчали.

Выпили по стакану минеральной. И Сержанов заговорил. Заговорил грустно, устало. И грусть и усталость были искренними.

– Не понимаю я вас. Нет, не понимаю. Чего добиваетесь? Только не надо красивых слов. Если уж такие принципиальные, так критикуйте отстающих. Вон их сколько. Или, к примеру, поругайте начальство. Вам ли объяснять, что экономика совхоза не от одного директора зависит? Грамотные вроде люди, образованные, вы вон цифрами так и сыпали, и все по памяти. А чего хотите – не понимаю, и при всех благородных словах философия ваша проста: «Радуюсь чужой гибели, поскольку, значит, вижу, что еще одного пережил».

Обидно было Даулетову. И хотелось ответить тем же. Но что-то детски беззащитное или стариковски беспомощное вдруг проглянулось в этом человеке, огромном и еще на зависть здоровым в свои шестьдесят лет. И вновь захотелось Даулетову успокоить его, приласкать, погладить словом.

– Не гробил я еще никого. И вас не собираюсь. И, право же, не стоит так переживать.

– Стоит, но вам этого не понять. А по-хорошему, послать бы вам записку в президиум. Так, мол, и так, я несколько увлекся, сгустил краски. Или духу не хватит?

Знал человеческую душу Сержанов. Хорошо знал и умел предугадать каждый ее порыв. А без этого какой же ты директор? Потому легко ладил с людьми, и с теми, кто стоял выше его на жизненной лестнице, и с теми, кто был ниже. Даулетову пока не нашел места, не знал, какая ступенька ему принадлежала. Если повыше, то после такого окончания нынешнего разговора не станет он врагом для Сержанова, если та, что ниже, превратится в друга, овечку добрую. Хуже всего равные ступеньки. Ровня приглядывается, изучает, ждет случая, чтобы ножку подставить, занять твое место, которое почему-то кажется всегда лучше, почетнее, выгоднее.

Где Даулетов?

Пока не знал Сержанов, где этот окаянный Даулетов. Но через час, а может, и меньше, должен узнать. Войдут в зал, продолжится заседание, и все станет ясным.

Приободрившись, с надеждой проследовал по фойе. В дверях взял Даулетова под локоть, как старого знакомца, как свойского человека. Пусть все видят: мимо сердца и ушей пропустил критику Сержанов. Для порядка выступил Даулетов, и не на зле была замешена его речь, а на добром желании помочь совхозу.

Точно все рассчитал Сержанов, по старым испытанным правилам. И опять ошибся. Не подходил под правила этот проклятый Даулетов.

Всю вторую половину заседания прождал Сержанов напрасно. Не взял слово Даулетов и записки в президиум не послал. Значит, ошибки не было. Правым посчитал себя. И после заседания исчез. Подался домой, видно...

Вот как дело было...

Заныло сердце Сержанова. Будто колючка вонзилась в него и саднит, саднит. Не придавать бы значения словам Даулетова. Ну сказал, мало ли говорят на совещаниях и о чем только не говорят! Ведь никто, кроме Сержанова, не обратил на это внимания. Вроде не было ничего произнесено, да и был ли сам Даулетов, выходил ли на трибуну? Секретарь обкома, подводя итоги, тоже не упомянул его фамилию и тем как бы отмел критику. Впрочем, он и Сержанова не упомянул, не назвал «Жаналык» в числе лучших хозяйств. А ведь прежде всегда называл, все-не-пре-мен-ней-ше. И опять тем особым инстинктом, тем наработанным годами служебным «нюхом», без которого директор не директор, Сержанов почуял что-то неладное.

Возвращаясь в совхоз, маялся Сержанов, корил себя, как это он оплошал в тот приезд Даулетова. Не угадал, с кем имеет дело, не улестил, не умаслил, не уломал, наконец, или не разжалобил человека. А вспыхнувшего на курултае не утишил. Вот как глупо все получилось.

Маялся доро́гой, но не думал о заявлении, об уходе и не помышлял. Думать начал дома. И не сразу, не в первый день и не в первую неделю. На какое-то время даже то ли плюнул, то ли забыл за делами и хлопотами. Но однажды натолкнулся на Завмага, тот держал под мышкой шапку чудного коричневого каракуля. И внезапно вспылил Сержанов:

– На башке Даулетова должен быть ягненок, а не у тебя под мышкой! – Вышло так зло, что Завмаг аж поежился, словно ветром ледяным обдало его. И не то чтобы всерьез верил Сержанов, будто мог «купиться» волчонок на эту шкурку, но просто зло срывал. А впрочем, шайтан разберет этого Даулетова, а вдруг да «купился» бы?..

– Не получилось, – потупился Завмаг.

– Не сумел, – поправил его Сержанов. – Глупым ты стал... Или разучился? А может, утомился, на покой пора?

Глупый – это ничего. Ругают и похлеще. А вот утомился – это плохо. Значит, гонит Сержанов своего подручного.

– Силы есть, – поднял робко глаза Завмаг. – Есть и ум... Исправлюсь, молодой еще, – старой прибауткой попытался приглушить гнев директора.

Но гнев не погас. Не умел быстро остывать этот громоздкий человек.

– Ты, может, и исправишься, а упущенное не исправишь... Не наденешь шапку на Даулетова.

– Ой-бей! Была бы шапка, а голова найдется, – успокоился Завмаг. В преподношениях он знал толк, и учить его этому не следовало. – И голова покрупнее, на два размера больше.

– На другую не надо. Тут была бы в самый раз...

Уставился на директора Завмаг. Поразила его нотка страха и даже отчаяния в голосе Сержанова. Прежде не звучала она. А если и звучала, то не перед Завмагом. Торопливо он стал прикидывать, что произошло и насколько опасно происшедшее для него.

– Выходит... значит... – промямлил, запинаясь.

– Выходит, – резанул Сержанов.

Впервые натолкнулся Завмаг на препятствие, которое нельзя ни перешагнуть, ни обойти. И заключалось оно всего-навсего во времени. Упущено время, случай упущен. А время не вернешь, не возвращается оно. Тысячи спасительных ходов знал он, но ни один сейчас не срабатывал.

Растерянно смотрел Завмаг на директора и думал, что же предпринять? Что сказать хотя бы в утешение?

Не нужны, однако, были Сержанову утешительные слова. Не приняла бы ничего досада, горевшая едким пламенем в его душе. Единственное, что могло избавить от сжигавшей досады, так это исчезновение самого Завмага. Провалился бы сквозь землю или растаял, как кизячный дым на ветру. Из-за него небось все несчастья. Но не угадывал тот желание директора, торчал перед ним, словно кол на дороге.

Секунду-другую подождал Сержанов, посмотрел зло на недогадливого подручного своего и ушел. Ушел, как уходят от сухого колодца, хорошо, что не плюнул с досады.

Случай как случай. В общем-то пустяковый. Ну взорвался директор – так и у него ведь нервы не железные. Ну спустил собак на прохвоста Завмага – и поделом, не попадайся под горячую руку. Но с этого часа – вот что тошно – снова вспомнил о Даулетове и вновь почувствовал знакомую тревогу. Что там делает волчонок? Сидит ли поджавши хвост или зубы точит?