Текст книги "Последний бой"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 63 страниц)

Порешив с этим делом, почувствовав облегчение, Дуйсенбай стал обдумывать, как подойти к Турумбету, как объяснить ему, зачем тот должен отправляться вдруг на учебу – в то пристанище дьявола, которым его так стращали, откуда есть только одна дорога – в ад. Он перебирал и взвешивал в уме все возможности. Уже появились на горизонте вершины деревьев и крыши Мангита, а ясного плана у Дуйсенбая все еще не было.

8

От потери крови, от жгучей боли ран Туребай часто впадал в забытье. Сквозь тяжелую дрему он слышал, как плакала и причитала над ним Багдагуль. Потом в радужных кругах и разводах явилось перед ним женское лицо с большими немигающими серыми глазами. Чем-то холодным и острым женщина коснулась спины, в том месте, где соединилась вся боль, весь жар, все нити, стянувшие в комок, скорчившие его существо. Судорога передернула тело. Туребай потерял сознание.

Затем он явственно слышал русскую речь, негромкую, убаюкивающе мягкую. Ему захотелось открыть глаза, посмотреть, кому принадлежит этот голос. Но не было сил, и был страх – страх, что только он откроет глаза – и снова полоснет эта острая, нестерпимая боль. Когда-то, помнится, уже было такое. Было ведь, было... В детстве, кажется, давно, очень давно... Караванный стан, верблюды, посапывающие рядом, и чей-то добрый, ласковый шепот...

На третьи сутки Туребай очнулся, открыл глаза. Женщина, сидевшая у его постели, улыбнувшись, спросила по-русски:

– Ну, как там, на том свете?

Туребай понял, с трудом ворочая языком, ответил:

– Не пустили. Говорят, пока порядка в своем ауле не наведешь, и думать про тот свет забудь.

– Правильно сказали. Придется жить.

– А как жить, когда жена меня такого любить не захочет? – через силу пошутил Туребай.

Стоявшая в углу Багдагуль разрыдалась, закрыла ладонями лицо.

С этого дня дело пошло на поправку. Наученная Галиной Андреевной, Багдагуль сама теперь перевязывала мужа, давала ему лекарства и при этом каждый раз с молитвенной благодарностью поминала имя спасительницы.

Возвращаясь в Чимбай, куда она была прислана из Ташкента полгода назад для организации медицинской службы, Галина Андреевна строго-настрого наказала Туребаю: не вставать, не делать резких движений, не волноваться.

Легко сказать – не волноваться! Попробуй тут – полежи спокойно, когда такое творится вокруг!

Только распрощалась, уехала докторша, пришла к Туребаю Бибиайым – лицо отекло, из-под платка выбились седые длинные пряди, дрожащие пальцы пляшут на посиневших губах.

– Изверги... изверги... Мало, убили дитя – похоронить по-мусульмански не дали. Бросили в землю, как собаку бездомную...

– Как так? – попытался приподняться на локте Туребай.

– Мулла Мамбет... не буду, говорит, молиться за вероотступницу – нет ей прощения ни на этом, ни на том свете... Пусть, говорит, душа ее черной вороной по степи носится до самого дня светопреставления... Доченька, доченька моя... – И лицо старухи свела гримаса страдания.

– Подлый шакал! – выругался Туребай и, весь загоревшись от гнева, в приступе мстительной ненависти сказал с силой: – Ничего, мамаша, ничего. Ты не плачь! Мы заставим его! Мы за шиворот притащим этого поганого муллу к могиле – пусть молится! Мы... – Что-то вязкое, тошнотное подступило к горлу. Туребай откинулся на подушки, закрыл глаза, судорожно глотнул воздух.

Он не знал, сидит ли еще Бибиайым рядом с его постелью или ушла. В ушах, ни на минуту не затихая, стоял звон, будто здесь же, в кибитке, кто-то нещадно колотил бруском по железу. Казалось, от этого нестерпимого гула лопнут уши, расколется голова.

Что-то теплое, горькое, как настой полыни, влила ему в рот Багдагуль. Стало легче. Отдалился, в мерное жужжание перешел сумасшедший звон. И сразу почувствовал, как в груди разливается новая горечь: глупец, ай глупец! Чего наговорил бедной женщине?! Заставим молиться, за шиворот к могиле притащим!.. Да разве такие слова должен был он сказать! Не хочет – не нужно, мамаша! Пустое это дело, молитвы. Потому что ни бога, ни рая нет – выдумки. Есть только одна жизнь – земная. Тут тебе весь твой рай, твой ад. Так ведь учил его Айтбай-большевой.

Желая исправить свою оплошность, Туребай через силу открыл глаза, позвал сиплым голосом:

– Мамаша, а мамаша! Слышишь меня?

– Чего тебе, Туреке? Жену кликнуть? – отозвался низкий мужской бас.

Это был Орынбай – аксакал признал его сразу.

– Не надо... Бибиайым тут сидела.

– Ушла. Новость слышал? Ахуна Нурумбета в зиндан посадили. Судить будут.

– Выходит, близость к богу от божьей кары не спасает...

– Тут такое открылось... – продолжал Орынбай. – Крикун-то, с железной глоткой который, – его человек, оказывается! И другой, что вместе с портным убил Турдыгуль, – тоже из святой обители. Утек, не поймали. Ну, ничего, и под землей не спрячется. Все одно, отыщем. А отыщем, как скорпиона раздавим.

И повалили люди в дом к Туребаю – Сеитджан, Калий, Ходжанияз, Абдулла. Даже женщины навещали больного. Одна гостинец принесет, о здоровье справится. Другая сама идет гостинец у аксакала выпрашивать. Один раз и Дуйсенбай в дом пожаловал: обида на соседа до первой беды живет. Посидел, поахал, проклятьями на голову бандитов обрушился. Все ладно так; хорошо у него получается, только глаза прячет, губы кривит натужливо.

– Что за время такое пришло – брат на брата зверем кидается? Раньше, бывало, барана зарезать рука не подымется. Нынче человека убить – будто высморкаться... А все злоба, злоба людская. Прорвала запруду, что богом поставлена, и хлынула, затопила всю землю. Не перехватим – все утонем в этом потоке, как слепые кутята. Все!

– А по-твоему, так: они нас ножом, а мы к ним с ласковым словом? – не скрывая своей враждебности, ответил Туребай.

– Вот про то я и толкую: они вас один раз ударят, вы их – вдвойне, они за это четверых ваших прирежут, вы опять же в долгу не останетесь. Так оно и пойдет. А чем кончится?

– Кончится тем, что всех врагов уничтожим!

– Оно, конечно, врагов уничтожите, – миролюбиво согласился Дуйсенбай. – А вот лавину злобы, кровожадности тогда уж вам не остановить – поздно. Самих себя, друг друга топить в ней начнете.

– Умный говорит, что знает, глупый не знает, что говорит.

На том и кончилась их беседа.

Прошла еще одна неделя. Туребай уже мог сидеть. Но чем меньше давали себя знать раны, тем более нетерпеливым и раздражительным он становился. И как только Багдагуль сносила его брюзжание, как хватало ей сил шуткой отвечать на резкости мужа?

– Отстань! Есть не буду.

– Ты погляди на себя – худой, как скелет комара. Ешь – скорее поправишься.

В другой раз Багдагуль доставалось за то, что глупые речи соседки слушала, не оборвала – согласно поддакивала. Соседка – женщина лет сорока, тихая, забитая – про Турдыгуль говорила:

– Потому что, душа моя, каждой твари аллах свой удел назначил. Верблюду – ношу таскать, собаке – добро хозяйское сторожить, соловью – песни петь. А ну попробуй черепаха скинуть свой панцирь! Так и женщина. Кого ж тут винить, что вздумалось ей воле отца перечить, на учебу эту греховную убежать? Переступила черту, которую аллах для нас положил, – вот и вышло... Нельзя нести на голове поднос и глядеть в небо.

Третьего дня Туребай велел жене позвать Орынбая, Калия, Ходжанияза, Сеитджана. Когда те собрались, сказал:

– Не знаю я, братья, хороший из меня аксакал или, может, для того не гожусь. Одно знаю: арбу не сдвинешь – сама не покатится. Вот и позвал я вас – двиньте, подымите народ, нельзя больше так – сидеть, один одному старые байки рассказывать. Как на угольях лежу: солнце светит, земля подсыхает, а мы – ну ни с места. Порешили строить канал. Бросили. Дом хотели поставить. Отступились. Как же дальше-то будем?

Разговор затянулся до ночи – как людей подымать, где взять руки в весеннюю пору для прокладки канала, кому строить дом. Прикидывали, подсчитывали, намечали, что кому делать. Уравновешенный, рассудительный Орынбай все загибал да загибал пальцы. Калий горячился, размахивал тонкими ручками, петушком наскакивал на него.

– Ну, если на канале не хватит людей, взять с поля.

– А кто на поле останется?

Опять не получалось.

Выход подсказал Ходжанияз:

– А давайте, сколько нужно, за счет Дуйсенбая наймем. Нам, батрачкому, властью такое право дано.

Поддержали.

– А сколько? – спросил Туребай.

– Думаю, десять наймем – не обеднеет, – предложил Сеитджан.

– Десять! На него двадцать положить, и то мало, – горячился малютка Калий.

По предложению Ходжанияза сошлись на двенадцати.

Затем говорили о постройке болыпого дома, о том, где доставать материал, кому сколько отработать положено.

Под конец Туребай затеял было разговор об отправке молодежи в турткульскую школу – по разнарядке из округа в эту весну трое должны были ехать из Мангита. Однако ни Орынбай, ни Калий, ни Сеитджан разговора не поддержали. Один молча покручивал ус, другой надолго закашлялся, третий спокойно, неторопливо попивал чай, будто его этот вопрос никак не касается: слишком свежа была еще в памяти картина убийства танирбергеновой дочери. И только Ходжанияз, у которого детей не было, поддержал Туребая.

– Думаю так: у кого ребят мало, того трогать не будем. Пускай отдадут на учебу те семьи, где много детей: одним больше, одним меньше – не сразу и заметишь.

– Ерунду городишь! – осуждающе глянул на него Туребай. – По-твоему, так выходит: что на учебу слать, что на кладбище отнести.

– Это не у меня, Туреке, – в самом деле так получается. Не я виноват.

– Ладно. Вижу, до того застращали вас, веревку увидите – змеи чудятся. Да если б не вы, молодых и уговаривать не нужно – сами б вызвались ехать.

– Эх, аксакал, новорожденный теленок и тигра не боится, вот вырастут рога – будет бояться и волка, – ответил за всех Сеитджан.

Весь следующий день Орынбай, Калий и Сеитджан ходили из юрты в юрту, разговаривали с людьми, растолковывали, какая будет каждому польза от постройки канала, от того, что поставят большой дом. Истосковавшиеся за зиму по настоящему делу, приободренные поимкой посланца аллаха, дехкане с готовностью откликались на слова агитаторов. Многие, накинув чапан, присоединялись к Орынбаю, Калию и Сеитджану, и в следующий дом шли уже сначала вдвоем, втроем, вчетвером, а под конец целым гуртом.

Ходжанияз в это время договаривался с Дуйсенбаем об условиях найма батраков. Разговор был не простой и не быстрый. Каждая сторона присматривалась, прощупывала собеседника, исподволь приближаясь к главному. Наконец, как следует запугав противника туманными намеками и недомолвками, Ходжанияз перешел к сути.

– Конечно, будь моя воля, Дуйсеке, я б и волоса взять не посмел с головы вашей... кобылы. Но власть приказала! Видит бог, я стоял за вас, как сын за родного отца, за ваших кобыл, за волосы ваши! Потому что – кто ж не знает того? – в каждом из них частица великой мудрости!..

– Спасибо, сынок! – с притворным умилением поклонился Дуйсенбай, продолжая настороженно следить за маневром противника. А противник, раскрывши объятия, пошел на хозяина:

– Да, Дуйсеке, обнимите меня! Обнимите покрепче: Ходжанияз, непутевый сын святого ишана, спас вчера все ваши богатства!.. Почти все...

Дуйсенбай помолчал выжидательно, мягко освободился от рук своего заступника, сказал с хорошо наигранным безразличием:

– Какие богатства, душа моя, ничего от них не осталось! Все по ветру пошло. И ладно. И пусть. Доживешь до моих годов, поймешь, как и я, – нет в нем счастья, в богатстве, – тлен, прах презренный...

Ходжанияз поглядел на Дуйсенбая внимательно: хитрит или рехнулся на старости лет? Не найдя в глазах Дуйсенбая никакого ответа, продолжал игру.

– Того, кто говорит, что презирает богатство, я, Дуйсеке, считаю лжецом. Конечно, пока он мне не представит убедительных доказательств. Ну, а если представит и я поверю в искренность его слов, тогда уж твердо могу сказать: нет, простите, не лжец он – дурак!

Не дождавшись ответа Дуйсенбая, Ходжанияз продолжал наступать:

– Да, богатство – грех перед богом, бедность – перед людьми. Вот и раскинь теперь мозгами, как тут быть. Кто воздаст за грехи? Бог. Кто помиловать может? Один только бог! Перед ним и греши!

Совсем запутал Дуйсенбая этот непутевый, словами обмотал, как муху паутиной. Послушаешь его, выходит: греши перед тем, кто наказать за грехи либо помиловать может. А что, не так уж и глупо. Нужно запомнить, подумал Дуйсенбай, и спросил:

– В чем же ты согрешил перед богом?

– Солгал, отец, тяжко солгал... Вчера собралась, кричит эта шантрапа: отобрать у него – это, душа моя, значит, у вас – отобрать все, что есть: земли, стадо, дом, деньги...

Дуйсенбай побледнел, непроизвольно схватился рукой за горло.

– Ну! – подстегнул нетерпеливо.

Ходжанияз достал из поясного платка кисет с табаком, бросил щепотку под язык, блаженно зажмурился.

– Ну! – требовательно повторил Дуйсенбай.

Ходжанияз хлопнул себя по груди, произнес шепеляво:

– Щитом вашим стал!.. Вот как вы сейчас, так и я там: нет, говорю, больше у него никакого богатства. Все прахом пошло!.. О, милостивый и милосердный, прости наши грехи!

– Простит. Дальше что было?

– Поверили.

Дуйсенбай вздохнул с облегчением, и тут и быстро, как нож в жертву, вонзил свой удар.

– Велели только за ваш счет двадцать батраков на рытье канала нанять.

– Двадцать?! – всплеснул руками Дуйсенбай.

– Ровно двадцать, – спокойно, даже с каким-то безразличием подтвердил гость.

– Больше семи никак не могу.

Так начался торг. В конце концов сошлись на двенадцати. Правда, за то, что Ходжанияз спас вчера Дуйсенбая от худшего, а сегодня скинул с его плеч оплату восьми лишних ртов, хозяин, уразумев тонкий намек батрачкома, пообещал в ближайшие же несколько дней поставить ему новую юрту. Расставались друзьями, очень довольные друг другом.

Ходжанияз прямо с порога кинулся в дом к Туребаю.

– Поздравь, аксакал: все из этого живодера вырвал – как договорились вчера, двенадцать поденщиков оплачивать будет! Ну, намучился с ним!

– Молодец, батрачком! – протянул ему здоровую руку аксакал.

А Дуйсенбай, выпроводив Ходжанияза, тут же послал своего человека за Турумбетом: нужно было исполнять наказ ахуна.

Весть об аресте Нурумбета принес насмерть перепуганный Матджан. Вместе с ахуном он ездил в Чимбай, ходил с ним по разным домам и лавкам, где Нурумбет заговорщически о чем-то перешептывался с хозяевами. До стоявшего поодаль Матджана долетали только обрывки фраз, отдельные слова: ...через иранскую границу... винтовки-инглиз... собрать все в кулак... Он не вникал в смысл услышанных слов, не любопытствовал, о чем там идет у них разговор. Зачем? Если понадобится, ему скажут, скажут – исполнит.

Входя в один из домов, ахун приказал Матджану: «Жди здесь». Через час Нурумбет вышел на улицу в сопровождении двух дюжих молодцев в широких папахах, перехваченных красной лентой, с наганами на боку.

Матджан не стал дожидаться, пока молодцы обратят внимание и на его ничтожную личность. Он выбрался на южный тракт и, уцепившись за настил попутной арбы, зашагал по глинистой жиже в сторону Мангита.

Дуйсенбай был первым, кому он сообщил печальную новость.

Наскоро накормив и напоив тщедушного вестника скорби, Дуйсенбай стал его поторапливать:

– Иди в лес, сообщи Таджиму. Опасно там оставаться. Взяли ахуна – придут по следу и к его обители. Всех там накроют.

Двойственное чувство испытывал Дуйсенбай, размышляя над тем, что сообщил ему Матджан-недомерок. С одной стороны, жаль, конечно, ахуна – такой седой, мудрый, благообразный. Кто теперь донесет до паствы слово и закон божий? Рушатся столпы веры. Так пойдет, скоро и вовсе держаться ей не на ком будет... Но, с другой стороны, какой же должник плачет при смерти своего кредитора? А долгов перед ахуном, ой, немало у Дуйсенбая: и нукеров каждый раз ему давай, и корми этих нукеров, теперь другое придумал – Турумбета на учебу послать. Ну, благодарение богу: кредитор в могилу и долг туда же!

Радость Дуйсенбая оказалась, однако, преждевременной: на следующий день, только спустились сумерки, явился к нему Таджим. Бледный, обросший, он одним своим видом испугал Дуйсенбая, а когда приступил к разговору, у того и вовсе сердце зашлось от жалости к несчастному Нурумбету. Таджим напомнил хозяину обо всех его долгах и обязанностях, посулил богатства и славу в день близкой победы, пригрозил страшной местью, если вздумает Дуйсенбай отступиться.

Слушал его Дуйсенбай, преданными глазами разглядывал обтянутые желтой кожей широкие скулы, а сам наливался злостью. Надоело! Все надоело! И эти несбыточные посулы, и угрозы, и льстивые уверения под конец. Одни за решеткой сидят, другие волками по степи рыщут, третьи в кустах затаились, а все на что-то надеются, обещают! Лжецы! Бессильны они вернуть прошлое. Так пусть хоть оставят в покое. Не может больше жить Дуйсенбай такой жизнью! Танирбергена схватили – бойся, не спи по ночам, мучайся: выдаст – не выдаст. Ахуна поймали – опять трепещи, не назвал бы там твоего имени. Турумбета в набег снарядил – пока целым, вернется, глаза высмотришь. Надоело! Потупился, сжал кулаки, сказал:

– Как обещано было, так и будет.

Три дня таился у него в доме Таджим. На четвертый уехал, пообещав вскоре вернуться с новым большим отрядом, который идет с той стороны.

«С той стороны, с той стороны», – не раз слышал Дуйсенбай эти слова. А что они значат? Из-за Аму? Из туркменских степей? На этот раз догадался: из-за границы, из Персии, Индии, из заморской страны, где живут инглизы.

– Ох, не кончится это добром! – вздыхал Дуйсенбай, обдумывая открывшуюся ему тайну. – Где ж это видано, чтоб спасения родному краю у чужестранцев искать? Налетят, как шакалы, пойдет земля полыхать пожарами, женщин в свои гаремы погонят... – и, представив себе эту картину, заключил неожиданно: – А, пусть жгут, пусть грабят. Не мне – так пусть никому не достанется!..

Турумбет явился молчаливый, угрюмый. Таким еще никогда не видал его Дуйсенбай. «И у этого тоже какие-то причуды. Подлаживайся к нему. Тьфу, да пропал бы ты пропадом со своими причудами!» – мысленно выругался хозяин, любезно привечая Турумбета.

Неторопливо, как опытный охотник, обкладывал Дуйсенбай своего гостя – то с одной стороны зайдет, то с другой. Где-то уж к вечеру, после жирного обеда и обильного чаепития, подошел к цели.

– Этим большевоям, им все известно про то, что у нас делается, замышляется, – своих людей в наш стан засылают. А мы что? Нам тоже надобно проведать их тайны. Потому как крепости, сынок, изнутри берутся... Поедешь, будто своей волей захотел, на учебу. Узнаешь, чему там людей обучают, каким дальше путем идти собираются. Узнаешь – нам передашь, мы на этом пути засаду им как раз и устроим. Понял, душа моя?.. Ну, вот и ладно, вот и добро... Заодно и с женой своей бывшей встретишься. Может, простила тебя, в родной дом вернется?..

Дуйсенбай знал, чем задеть, раздразнить Турумбета: да как же это ему, мужчине, ждать от жены прощения? Турумбет подобрался, кинул на хозяина диковатый взгляд.

– Моя жена – сам с ней и разберусь. Кому прощения просить, кому миловать – моя забота!

– Ты не сердись, не сердись на меня, Турумбетджан, – поспешно откликнулся Дуйсенбай. – Будь ты мне чужой, какой-нибудь посторонний, стал бы я разве о том говорить? Просто душа у меня за тебя болит... за то, как она, беспутная, перед людьми тебя унизила, – и, чтобы подтвердить искренность своих слов, тяжко вздохнул.

Против ожиданий Турумбет очень легко согласился с предложением ехать в Турткуль на учебу. Был ли тут причиной сытный обед, который предшествовал их разговору, взыграла ли мстительная ревность покинутого мужа или, может, что-то еще – какое Дуйсенбаю дело! Важен результат. А результат – пусть хоть Таджим приедет, хоть ахун Нурумбет призраком явится: как обещал Дуйсенбай, так и сделано...

9

Туребай еще только-только начал ходить, когда Сеитджан, ездивший по своим делам в город, передал ему: вызывают, будешь отчитываться перед окрисполкомом. Багдагуль попыталась было удержать мужа – слаб еще, едва на ногах держишься, – но Туребай не стал ее слушать, собрался, запряг арбу, на рассвете тронулся в путь.

Он ехал спокойный, перебирая в уме все, что расскажет в окрисполкоме. Постройка канала идет полным ходом – будет готов к первому поливу хлопчатника. Площади, которые в прошлом году отобрали у бая, засеяны, хлопчатник дал хорошие всходы. В самом центре аула подымается коллективный дом членов ТОЗа. Правда, не выполнили разнарядку по отправке людей на учебу – должны были троих в школу послать, ни один не поехал. Плохо, конечно, да что тут поделаешь, если такие напасти: сначала этот посланник аллаха, потом убийство Турдыгуль... Запугали народ. Не похищать же девушек из дома да по ночам на аркане тянуть их в Турткуль на учение! Ничего, пройдет время – все наладится, успокоится, тогда и пошлем.

Так рассуждал Туребай по дороге в город, не ведая, не гадая, какая ему там приготовлена встреча.

Пока в кабинете председателя обсуждались другие вопросы, Туребай ждал в приемной. Вместе с ним находилось здесь еще несколько человек – кто из угла в угол мерял комнату неторопливыми шагами, кто, как и Туребай, скромно сидел у стены.

Вызывали в кабинет по одному. Человек заходил туда спокойным – либо раскланиваясь, дабы показать, какое уважение он питает к собравшимся там, либо горделиво вскинув голову, дабы сразу стало ясно, с каким уважением он сам относится к себе, а стало быть, и другие должны к нему относиться. Входили каждый по-своему, все разные. Появлялись из кабинета: все одинаковые – раскрасневшиеся, взволнованные, Туребаю показалось, даже испуганные как будто. Что с ними там делали, отчего, недолго побыв в кабинете, люди преображались, Туребай понять не мог.

Пришла и его очередь. Скинув папаху, оправив поясной платок на халате, аксакал вошел в кабинет.

В большой прокуренной комнате, где Туребаю однажды уже пришлось побывать, было много людей – знакомых и незнакомых. Рядом с Нурсеитовым, председателем окрисполкома, за темным массивным столом сидел Баймуратов – секретарь окружкома партии, подальше – Ембергенов и Курбанниязов, как обычно, в своей белой фетровой шапочке, а в самом углу – заведующий окроно Нурутдин Маджитов, которого Туребай знал уже несколько лет. У окна, вдоль стены, сидели еще какие-то люди, но лиц их разглядеть аксакал не мог – мешал свет, падавший им из-за спины. Заметил только, что есть среди них женщина.

– Туребай Оразов, председатель аулсовета Мангит, – отрекомендовал Нурсеитов и потребовал: – Прошу отчитаться в проделанной вами работе.

Не понравился этот тон Туребаю. Ну, где ж это видано, чтоб, даже не поприветствовав человека, не расспросив его, как положено, о здоровье, о доме, сразу к делу? Не понравилось и то, как сказано это было – строго, резко, неприязненно, будто не красный аксакал, свой же человек, вошел в комнату, а какой-нибудь бай или ишан – классовый враг. Решив, что так, наверное, здесь заведено, Туребай неторопливо и обстоятельно стал рассказывать о делах в родном ауле. Но только он успел сказать о канале, об организации ТОЗа, как Нурсеитов его перебил:

– Все это, товарищ Оразов, нам известно. Расскажи лучше, почему на учебу никого не направил, план по всему округу сорвал?

Туребай стал рассказывать про явление посланца аллаха, про убийство Турдыгуль, которые запугали народ, смуту в умах посеяли. Но довести свой рассказ до конца ему снова не дали. Кто-то из сидевших за столом перебил, чуть не крикнул на Туребая:

– А ты где был, почему с этими темными настроениями не боролся?

Туребай разозлился, ступил шаг вперед, тоже повысил голос:

– Хотите слушать – расскажу все, как было, а нет – зачем вызывали?.. – Помолчал, добавил уже поспокойней: – И кричать на меня нечего – сам умею.

Несколько секунд в комнате было тихо, потом Курбанниязов сказал:

– Нетерпимое отношение к критике. Зазнался.

Туребай повернулся, готовясь и Курбанниязову ответить как следует, но его опередил Баймуратов:

– Не будем ссориться, товарищи. Давайте по существу, – и уже к Туребаю: – Почему вы сразу не пресекли этот маскарад со святым духом?

Легко сказать – сразу. Так, будто посланец аллаха сидел в чайхане, ждал когда его схватят! Туребай с обидой подумал о своих ранах, о том, что, отправляясь сюда, где-то в глубине души надеялся на похвалу за свою отвагу и мужество, но уж никак не ждал разноса. Несправедливо. Пересилив обиду, ответил с усмешкой:

– Мы б, конечно, сразу взяли его, да он, подлец, убегал.

– Вас вызвали сюда, товарищ Оразов, не шутки шутить! Здесь заседание исполкома, а не аския – соревнование острословов. Понимать нужно! – набросился кто-то на аксакала теперь уже с другой стороны.

Туребай почувствовал, как лицо его наливается краской. Промолчал.

– Как случилось, что дочь портного оказалась в ауле? Кто ее вызвал из города? – спросил Курбанниязов.

– Я ее вызвал.

– Зачем?

– Мать просила, хотела дочь повидать.

– А ты? – пристально допытывался Курбанниязов, и Туребаю подумалось вдруг, что все это больше походит на суд, нежели на отчет перед своими же товарищами, как не раз называли себя на собраниях, где аксакалу доводилось присутствовать, и Нурсеитов, и Курбанниязов, и другие. Но вслух говорить об этом Туребай не стал. Глядя прямо в глаза Курбанниязову, ответил:

– А я думал, приедет, расскажет молодым, как там в школе. Может, и другие за ней потянутся. Агитация.

– Так... – многозначительно постучал пальцем по столу председатель. – Значит, о замышлявшемся убийстве тебе действительно ничего заранее не было известно?

Издевается, что ли, или на самом деле в чем-то подозревает Туребая? Эта догадка возмутила аксакала. Он оглядел собравшихся, будто ища заступничества, но все молчали, и тогда, не найдя ничего лучшего, крикнул:

– Да чего тут спрашивать! Для того и зазвал из города, чтоб убили. Специально. И портного сам подговаривал – убей, мол, убей!..

– Это что же, признание? – сурово сдвинул брови Нурсеитов.

Туребай растерялся, беспомощно опустил руки.

И тут женщина, до сих пор молчаливо сидевшая у окна, пришла ему на помощь:

– Считаю этот допрос аксакала Мангита оскорбительным. Я знаю товарища Туребая Оразова много лет и могу поручиться...

Это была Джумагуль! Туребай узнал ее, как только она поднялась, как только заговорила. Значит, она теперь здесь, в Чимбае? И сразу он почувствовал, как отлегло от сердца, почувствовал, что больше ему бояться нечего, и все, в чем хотят его уличить Нурсеитов, Курбанниязов и кто-то еще, – все это вздор, чепуха! Он поднял поникшую было голову, дерзко, с вызовом посмотрел на председателя и, не желая больше стоять перед ним навытяжку, вернулся к своему стулу у стены, сел.

А Джумагуль продолжала:

– У нас нет ни оснований, ни права в чем-то его подозревать. Другое дело, со всей мерой строгости спросить с товарища Оразова за благодушие, за потерю политической бдительности – это да. А напускать туман и в этом тумане кружить человека, сбивать его самого и окружающих с толку – пустое дело. Выяснению истины не поможет.

Слово взял Курбанниязов.

– Конечно, товарищ Зарипова четыре года училась в школе. А мы люди темные. Но послушаешь, что говорила тут товарищ Зарипова, и поневоле задумаешься: а чему их учат там, в этих самых институтах? Может, учили вас там, что революция – это никакой пощады классовой гидре? Железная дисциплина, бдительность и – точка? – и сам же ответил на свой вопрос: – Похоже, не учили... Так вот, в том, что произошло в ауле Мангит, я целиком виню его, аксакала Оразова... – И Курбанниязов снова повторил все, о чем уже шла речь.

На этот раз в защиту Туребая выступил Ембергенов – он ездил в аул после поимки «посланца аллаха», сам на месте расследовал убийство дочери портного, лично допрашивал Танирбергена и должен со всей ответственностью заявить, что никаких фактов, которые бы свидетельствовали о прямом или косвенном соучастии в этом деле Туребая Оразова, у следствия нет.

Затем говорил Нурутдин Маджитов. Он тоже считает, что взваливать вину за все происшедшее в Мангите на аксакала, – значит уйти от поисков и наказания действительных виновников преступления.

– Что же касается лозунгов, которыми так легко бросается товарищ Курбанниязов, то ими нужно уметь пользоваться в интересах революции, а не во вред ей! – горячо говорил Нурутдин Маджитов. – Да, мы должны быть бдительны и нетерпимы там, где дело имеешь с классовым врагом. Но нельзя допустить, чтобы бдительность превратилась в подозрительность, которая рождает призраки и заставляет опасливо коситься на друзей, на классовых соратников. Это страшно уже само по себе, но, кроме того, такое недоверие, оскорбляющая подозрительность ожесточают людей, создают настроения, чуждые самому духу социалистической революции.

Туребай вышел из кабинета потный, раскрасневшийся – выговор за проявленную беспечность, за срыв плана по отправке молодежи на учебу.

Дождавшись конца заседания, он подошел на улице к Джумагуль, крепко пожал ей руку.

– Спасибо. Если б не ты, уж не знаю, что б со мной было.

– Брось. Расскажи лучше, как вы там, какие новости в ауле.

Туребай пошел ее провожать, рассказывая по дороге обо всем, большом и малом, что произошло за это время в Мангите. Джумагуль расспрашивала о Багдагуль, о знакомых, которые оставались в ауле, о Дуйсенбае. Только о Турумбете не вспомнила, будто и не было его вовсе, никогда не знала такого. Потом пришел черед Туребая задавать вопросы.

Нет, Джумагуль не закончила школы. В парткоме, куда ее вызвали, разговор был короткий:

– Хотели через год, когда школу закончишь, в Ташкент отправить тебя, в университет, да вот не получается. Придется ехать в Чимбай, заведовать женотделом в окружкоме. Временно, конечно. Подберем человека, будешь учиться дальше. Согласна?

Джумагуль согласилась. Через несколько дней вместе с дочерью она уже была в Чимбае. Баймуратов – секретарь окружкома – встретил ее приветливо, помог с квартирой, рассказал, какая работа ждет ее на посту заведующей женотделом.

С людной улицы Джумагуль и Туребай свернули в узкий извилистый переулок, с обеих сторон огражденный высокими глухими дувалами. На маленькой площадке с дуплистой, раскоряченной чинарой в центре играли дети. Завидев Джумагуль, смуглая, шустрая девчушка бросилась ей навстречу, повисла на шее.

– Мамочка, мама! – и затараторила: – А Хаким забрал у меня яблоко! Я сказала, ты придешь, заберешь у него яблоко. А он его съел. А еще мальчишки кидали в нас камнями. Один, такой большой...

– Постой, постой! – остановила ее Джумагуль. – Ты бы с дядей поздоровалась. Узнаешь?

Тазагуль посмотрела на Туребая, лицо ее выразило удивление и радость одновременно.

– Дядя, дяденька Туребай!..