Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 47 (всего у книги 63 страниц)
Все запутывалось, и не с кем было поделиться своей тревогой, не с кем посоветоваться: ходжа теперь словно привязан был к этому проклятому загону.
Не вытерпев, он выскочил на улицу.
Над ним распахнулось чистое, ясное небо: ни облачка, даже крохотного, величиной с тюбетейку. Предполуденное солнце резало глаза. Снег всюду уже стаял, под ногами чавкала грязь. В лицо дул по-весеннему легкий ветерок. Сауир, первый месяц весны, вступал в свои права.
Жалмен продвигался вперед медленно, с трудом вытаскивая сапоги из вязкой жижи, прикрывая ладонью глаза от солнечных лучей. Он часто оскальзывался и еле удерживал равновесие. Обходя старый турангиль, росший перед домом Серкебая, он все же, оступившись, упал. Тяжело поднявшись, оглянулся, – не видел ли кто, – и, отломив от турангиля ветку, стал счищать грязь с одежды.
Когда он добрался, наконец, до Серкебая, то шатался, как пьяный. На его счастье, дома, кроме самого хозяина, никого не было.
Жалмен повелительно бросил Серкебаю:
– Встретимся нынче вечером! – и тут же поспешил дальше.
Возле конторы было полно народу, но никто не приветствовал Жалмена, каждый был занят своим делом: крестьяне приводили в порядок коровник.
Нуржан-уста, пришедший со всеми своими инструментами, чинил соху.
Рядом стоял ходжа, он вытянул шею и изогнулся над мастером, как цапля над водой.
– Эй, ходжеке! – окликнул Жалмен. – Где Жиемурат?
Ходжа догадался, что Жалмен пришел неспроста, и отошел в сторону от Нуржана.
Приблизясь к нему, Жалмен шепнул:
– Сегодня вечером!
Ходжа молча кивнул в знак того, что все понял.
Дома Жалмен еле дождался захода солнца. Ему не терпелось увидеться со своими сообщниками.
На его беду, ночь выдалась лунная, светлая. Звезды сияли во весь накал. Заговорщики поспешили убраться подальше от аула и укрылись в зарослях осоки.
– Только давайте поскорей! – поторопил ходжа. – Я сказался, что иду поужинать. Оставил заместо себя Давлетбая. Скоро Жиемурат должен прийти.
– Ты не паникуй! – поморщился Жалмен. – Успеешь в свой загон.
Ходжа и Серкебай выжидательно уставились на Жалмена.
А для того главной заботой сейчас было – и виду не показать, что он боится прежде всего за свою шкуру. Если они догадаются, что он, Жалмен, вот-вот может быть разоблачен, то тут же от него отступятся.
Жалмен начал хвастливо и уверенно:
– Вы верно, и сами заметили, что с каждым днем Жиемурат доверяет мне все больше и больше. Нет вопроса, по которому он со мной не советовался бы. И секретов у него от меня тоже нет. И вот вчера позвал он меня и говорит: ты хорошо знаешь Серкебая-ага? Мы подозреваем, что это Айтымбет-бай, бежавший из Мардан-ата. И еще он сказал, что собирается сообщить о своих подозрениях в ГПУ. На днях он как раз должен ехать в район. – Он испытующе посмотрел на Серкебая. – Плохо дело, Сереке!
У ходжи отлегло от сердца – опасность, оказывается, грозила только Серкебаю. Он даже вздохнул с облегчением, но Жалмен бросил на него предостерегающий, мрачный взгляд:
– А тебе рано радоваться, ходжеке! Мне передавали, будто на одном из допросов Омирбек сказал: я, мол, в ауле никому зла не сделал, и мне некого винить в своем аресте. Но вот ходже, который невесть откуда прибыл в наш аул, я как-то намекнул, что, вроде, где-то его видел. После этого меня и арестовали. Это, ходжеке, доподлинные слова Омирбека – ты же знаешь, у меня большие связи в ГПУ. И насколько мне известно, Жиемурату поручат проверить это показание старика.
Лицо ходжи сделалось белым, как хлопок:
– Хау! А он ничего не говорил о воре, которого отпустил?
– Об этом случае мы сами сообщили сотрудникам ГПУ. Я видел – они не верят, что старик мог убить Айтжана. И дабы показать, что он давний враг народа, я рассказал, как однажды он помог бежать бандиту из шайки Джунаид-хана, пойманному аульными активистами.
Ходжа схватился за голову, начал раскачиваться всем телом:
– Вай! Значит, это ты сам вырыл нам яму! Живьем в землю хочешь нас закопать!
Ходже было чего опасаться. Старый Омирбек, и правда, видел его однажды – лицо в лицо. Ведь ходжа и был тем вором, которого старик пожалел и который, как потом выяснилось, слетел хищной птицей с руки Джунаид-хана.
Когда удалось избавиться от старика, ходжа обрел спокойствие. Но Омирбек-то, оказывается, не успокоился!.. И ходжа чувствовал себя сейчас птицей, попавшей в силки. Надо было разорвать их и любой ценой вырваться на волю!
Ходжа вспрыгнул на ноги – словно кто подсунул под него горячие угли, затравленно озираясь, прошипел:
– Бежим из аула! Больше нам ничего не остается.
Серкебай, сидя на корточках, молчал, думая о чем-то своем.
Жалмен, косясь на него, ковырял в зубах сорванной острой травинкой.
Небо казалось встревоженным, неспокойным. С черной вышины падали звезды, они летели на головы заговорщиков, словно желая поразить их, но, не долетев, таяли над горизонтом. Другие звезды, сиявшие в небе, многозначительно перемигивались, – казалось, они договаривались о том, чтобы разоблачить тайные замыслы этой троицы, хоронившейся в осоке.
Серкебай все не поднимал головы. Ему вспоминались советы дочери, которая настаивала, чтобы он признался во всем властям, и уверяла, что ему не по пути с врагами народа, им все равно скоро конец, они обречены.
В глубине души он и сам сознавал это. Но он не осмеливался порвать с Жалменом, потому что страшился его. Этот мерзавец способен не только предать, – он и убьет, не задумываясь!
После долгого молчания Серкебай сказал:
– Хорошо, убежим. А где же мы укроемся?
Жалмен усмехнулся. Так... И этот – в кусты! Что ж, придется продиктовать им свою волю.
Он властно, с презрением проговорил:
– Глупцы! Удрать – легче всего. Но чего вы, собственно, испугались? Я-то пока – здесь. А если, и впрямь, наступит для вас черный день, так тоже можете положиться на меня: как-нибудь помогу вам понадежней укрыться.
– Ты не томи нас, братец! – взмолился ходжа. – Скажи, что нам делать?
– Так слушайте, пустоголовые! Бежать вы всегда успеете, – Жалмен выпрямился, смерил Серкебая пристальным взглядом. – Ты, Айтымбет-бай, что-то юлишь в последнее время! А ведь я давно тебе говорил – если ветер поднимет верблюда, то козу в небеса унесет! Мне будет худо – вам еще хуже! Потому я прежде всего о вас забочусь. И ради самих себя, – Жалмен стиснул зубы, – вы должны покончить с Жиемуратом. Это сделаешь ты, Айтымбет-бай. Потому что именно для тебя вопрос стоит так: или он – или ты. – Он повернулся к ходже. – Что ты на это скажешь, ходжеке? Айтымбет-баю и сподручней его убить – проще, чем выпить воды. Жиемурат живет у него в доме. Ему легко выбрать удобный момент. И кому придет в голову, что хозяин убил своего жильца! Как говорили в таких случаях: дорогая чалма моя, ты спасаешь меня от подозрений! И учти, Айтымбет-бай. Если ты все-таки струсишь и не исполнишь своего долга – считай, что ты сам уже в могиле!
У Серкебая мелко-мелко дрожал подбородок.
– Жалеке... неужто нет другого выхода?
– Э, да ты, гляжу, уже хвостом крутишь! Уж не хочешь ли породниться... вот с этим! – Жалмен выхватил из-за голенища сапога большущий кинжал и поднес его к шее Серкебая.
У того слезы выступили на глазах.
Ходжа в ужасе смотрел на обоих.
Спрятав кинжал, Жалмен обратился к Серкебаю:
– Я уж говорил, что Жиемурат должен ехать в район. Ты, случаем, не знаешь, когда?
– Кажется, завтра утром, – все еще трясясь всем телом, словно в лихорадке, слабым голосом ответил Серкебай.
У Жалмена напряглись все мускулы на лице. Значит, завтра днем Жиемурат явится в ГПУ и доложит там о нем, Жалмене. Нужно поторопиться и опередить его!
– Вот тебе и удобный случай, Сереке! Нет необходимости проливать кровь у себя в доме. Завтра, как только Жиемурат выедет из аула, ты поскачешь следом. Ну, как? Я ведь тоже умею давать полезные советы! А ты, ходжеке, подбери для него самого быстрого коня. Если же вы замешкаетесь и сорвете дело – пеняйте на себя! Тогда твоим костям, Айтымбет-бай, гнить в тюрьме, – предупреждаю! Или нет... Если я узнаю, что Жиемурат добрался до района целым и невредимым, то не сносить тебе головы, Айтымбет-бай, я убью тебя – чтобы не видеть арестованным!
Серкебай чувствовал себя так, будто небо всей тяжестью навалилось на его плечи.
Жалмен, вынув из кармана наган, передал его Серкебаю и уже мягче сказал:
– На, возьми. И не дрожи, как заячий хвост! Вот тут нажмешь – это курок. Не уходи, пока не убедишься, что твой жилец мертв. Вернувшись, сдай коня ходже и ступай домой. Ляжешь спать – будто ты и не поднимался. Хм... Неплохо было бы, если бы ты срочно заболел. Пусть те, кто придет провожать твоего боле, увидят тебя занедужившим. И, воротившись, продолжай «болеть». Тогда ты – вне всяких подозрений! Как, ловко придумано? Я и ходжа все время будем на людях. Ты – «хворый». Никому и в голову не придет припутывать нас к убийству Жиемурата! Все будет шито-крыто. Ну, как? Понятно? Ох, все-то вам разжуй да в рот положи! Сами совсем разучились соображать.
Ходжа торопливо поднялся:
– Я пошел. А то меня уж, верно, хватились: слишком долго ужинаю.
– Ладно, иди. Ну, Айтымбет-бай?
– Я... попытаюсь...
– Э, нет, это не разговор! Что значит: попытаюсь? Ты должен отвечать твердо: все исполню, Жалеке! Впрочем, ежели собственная башка тебе не дорога... тогда поступай как знаешь. Можешь и отказаться. Только помни: или он – или ты!
Серкебаю ничего не оставалось, как покорно повторить:
– Ладно, Жалеке, все исполню.
Придя домой, он прикинулся больным. Далось ему это легко: после разговора с Жалменом его знобило, бросало то в жар, то в холод, он бредил и стонал во сне.
Айхан не помнила, чтобы отец когда-нибудь болел так тяжело, и, тревожась за него, всю ночь просидела у его изголовья.
Жиемурат, проснувшийся ни свет ни заря – ему хотелось пораньше выехать в район, – проходя через комнату хозяев, увидел Айхан, прикорнувшую возле лежащего отца.
Веки у нее были воспаленные, и он понял, что девушка провела трудную, бессонную ночь.
Обеспокоенный, Жиемурат присел у ног Серкебая на корточки, потрогал босые ступни – они горели.
– С отцом прежде не случалось такого? – спросил он у Айхан.
– Да он сроду не хворал.
– Сереке! Ноги у тебя ноют? Давай-ка я их потру! – и Жиемурат принялся осторожно массировать сначала мышцы ног, потом спину.
Он все спрашивал – не больно ли Серкебаю, в голосе его звучали забота и тревога.
Серкебай только покряхтывал в ответ:
– Ох, боле... Спасибо, родной... Вроде, легче стало...
И сам морщился – потому что благодарность его шла не от чистого сердца. Сильные, добрые руки поглаживали, сжимали мышцы и мускулы его тела, и Серкебаю невыносимо было ощущать их силу и доброту.
– Хватит, Жиеке... Спасибо.
Плотно укрыв больного одеялом, Жиемурат пошел умыться, после чая сказал:
– Ты уж прости, боле, я вынужден тебя покинуть. Надо ехать в район.
– Что ж... По-ез-жай... – Через силу ответил Серкебай, казалось, он вот-вот впадет в забытье.
– Постараюсь достать в районе лекарства, – пообещал Жиемурат и обратился к Айхан. – Ты следи, чтобы отец не раскрывался, не то простудится. Ах, черт, не ко времени эта поездка... Но ничего не поделаешь: дело не терпит, надо ехать.
Вскоре за Жиемуратом пришли, и он уехал.
Серкебай, повалявшись еще немного, кряхтя, поднялся, примостился у очага погреться. Жена поставила перед ним чайник, он налил чая себе в пиалу, но не притронулся к ней: не хотелось ни пить, ни есть.
Айхан не отрывала от отца испуганных глаз, вздрагивала при каждом его стоне.
Накинув на себя старенький гупи, Серкебай вышел во двор, а вернувшись, долго в какой-то нерешительности смотрел на свой малахай, висевший на колышке, вбитом в стену. Айхан обрадовалась: отцу, видно, лучше, он собирается одеться и отправиться по делам.
Но Серкебай, тяжело вздохнув, снова улегся в постель. Он попытался уснуть, но сон не шел, хотя он всю ночь не сомкнул глаз. Отчаяние и страх охватили его душу. Что же он лежит-то? Надо ведь что-то делать, валяться тут – это не выход!
Отбросив одеяло, Серкебай вскочил и некоторое время ошалело смотрел вокруг, потом схватил в охапку свою одежду и, так держа ее в руках, в бессилье опустился на постель. Кинув одежду в сторону, Серкебай опять забрался под одеяло и долго лежал неподвижно, словно мертвый.
Айхан казалось, что отец теряет рассудок, она плакала.
Ажар подошла к мужу, легонько толкнула его:
– Что с тобой, отец? Уж ты не пугай нас.
Серкебай молчал, и Ажар решила, что он заснул. Но Серкебаю по-прежнему не спалось, голова разрывалась от тяжких дум:
«Разве я видел от Жиемурата что-нибудь, кроме добра? И нынче вон как он обо мне заботился: ноги растер, лекарства хочет привезти. Он ведь мой боле, брат. Как же я его...»
Серкебай даже про себя не решился произнести слово «убью». Боле, брат... А ведь он, вроде, благоволит к его дочке, к Айхан. Серкебай не раз замечал, как они обменивались многозначительными взглядами. Вот бы сделать Жиемурата зятем и навсегда поселить в своем доме.
И тут же Серкебай горько усмехнулся. Эк, размечтался! Да разве допустит это Жалмен и ходжа? Им Жиемурат как кость поперек горла! И если сейчас не поехать вслед за ним – то несдобровать ему, Серкебаю. Мысли его снова перепутались, и все поплыло перед ним, как в тумане.
* * *
Обычно ходжа, завидя Жиемурата, кружился вокруг него, как преданная собачонка.
Однако сегодня, когда Жиемурат явился к нему за конем, ходжа изменил своей привычке. Он сидел на корточках, съежившись, как от холода, мрачно нахохлясь.
Подойдя, Жиемурат участливо спросил:
– Что с вами, ходжеке, о чем задумались?
Ходжа, словно только что очнувшись, стряхнул с себя оцепенение и вскочил на ноги. Он вывел из конюшни коня, помог Жиемурату оседлать его.
Жиемурат наблюдал за ним с удивлением: в лице у ходжи не было ни кровинки, губы белые, и двигался он с трудом, еле поднимая ноги, будто примерзшие к земле. Поглаживая коня по гриве, Жиемурат сочувственным тоном повторил свой вопрос:
– Отчего такой пасмурный, ходжеке?
Ходжа сделал вид, будто не расслышал, о чем его спрашивают, тогда Жиемурат успокаивающее проговорил:
– Понимаю вас, аксакал. Вы, верно, до сих пор чужим тут себя чувствуете. Потому я поручил Айхан опекать вас. Захотите поесть, приходите к ней в любое время, не стесняйтесь. А Темирбек или Давлетбай на эти часы заменят вас. Я с ними договорился. В район я ненадолго, завтра или послезавтра вернусь.
У ходжи после этих слов отлегло от сердца, но глаза невольно заволоклись слезами, он ничего не видел перед собой.
«Завтра или послезавтра вернусь». Нет, никогда тебе не вернуться, добрый человек!»
Когда Жиемурат сел на коня, ходжа хотел было что-то сказать ему, но удержался. А Жиемурат, любивший перекинуться с ним шуткой, наклонился с коня и с улыбкой сказал:
– Как, аксакал, не нашли еще себе какую-нибудь вдовушку?
Ходжа всегда отвечал на такие шутки дребезжащим смешком. Но сейчас лишь натянуто улыбнулся:
– Зачем мне хозяйка? Перебьюсь.
– Не обижайтесь, аксакал. Я пошутил. Вы мне – как родной отец. Поверьте, если бы мне самому посчастливилось жениться, я бы взял вас к себе в дом.
У ходжи дрогнул голос:
– Спасибо на добром слове, братец. Недаром, видно, говорится, что под крылом мудрого джигита могут вырасти сорок таких же джигитов.
– До свидания, ходжеке! Берегите колхозное добро, как зеницу ока! – и Жиемурат ударом колена тронул коня.
Ходжа долго смотрел ему вслед сквозь мутную пелену слез. Бедняга, он и не подозревает, что его ждет!.. Как это он сказал? «Вы мне – как родной отец». У ходжи щемило сердце от этих слов.
Войдя в контору, он пристроился за столом, где обычно сидел Жиемурат. Невеселые думы черными тучами окутали его мозг. Он правду сказал Жиемурату: зачем ему хозяйка? У него ведь есть и жена, и дети. Только сейчас они далеко-далече, и он даже не знает, как им живется. Думают ли, вспоминают ли они о нем? И когда-то он теперь их увидит? Ведь после убийства Жиемурата ему придется жить подобно перекати-полю, которое гонят, куда им вздумается, злые ветры.
Ходжой вдруг овладела ярость. Почему это он должен вековать свой век вдали от семьи? Какая ему радость, какой прок от нынешнего житья-бытья? Жалмен все тюрьмой его пугает – да он и сейчас, как в тюрьме, окружен глухими стенами! Жалмен... Врет он все – про то, что якобы пользуется у Жиемурата безграничным доверием. Жиемурат верит ему, ходже... «Вы мне – как родной отец...» Надо потолковать с Серкебаем, когда тот придет за конем!
Но Серкебай так и не пришел.
Ходжа, опершись грудью на стол, подтянул к себе листок бумаги, взял лежащий на столе карандаш и склонился над бумагой, что-то бормоча про себя.
* * *
Жалмен, уверенный в успехе дела, спал в эту ночь крепким сном.
Утром вместе с Темирбеком и другими колхозниками он вышел в поле выкапывать корни деревьев, готовить землю для посева. Узнав от Темирбека, что Жиемурат уехал в район, он и совсем успокоился.
В полном убеждении, что все выполнено, как и замышлялось, вечером Жалмен отправился домой к «больному» Серкебаю выведать у него подробности.
Серкебай пил чай, на плечи было накинуто теплое гупи, голова обмотана бельбохом.
Жалмен одобрительно усмехнулся про себя: ну, и актер, и не подумаешь, что он лишь притворяется больным! Ловко все обделал, и впрямь, ни в чем его не заподозришь.
– Что, захворал? – спросил Жалмен, многозначительно поглядев на Серкебая. – Мне уж говорили. Так целый день и не выходил из дома?
– Да куда ему, совсем занемог! – за мужа ответила Ажар. – С ночи с ним возимся. Вот только сейчас поднялся, а то все лежал и лежал, мы уж боялись – богу душу отдаст.
Кровь отлила от лица Жалмена, он почувствовал под сердцем противный холодок, будто кто положил туда кусок льда.
Стараясь не выдать обуревавших его чувств, он небрежно кинул Серкебаю:
– Сходил бы подменил ходжу. Больше некому: все намаялись за день. А у ходжи с утра крошки во рту не было, пусть хоть поужинает. Или уж так болен, что и до конторы не сможешь добраться?
Он поднял глаза на Серкебая, в них пылал мрачный огонь.
Серкебай, чтобы только отвязаться от него, поспешно кивнул:
– Я пойду, пойду.
Он проводил Жалмена до дверей и изнутри крепко запер их. Неверной походкой добрел до постели и лег.
– Вы что же, не пойдете? – удивилась Айхан.
Серкебай не ответил. Некоторое время он беспокойно ворочался в постели со вздохами и стонами, а потом затих – видно, уснул.
Айхан не понимала, что творится с отцом. Может, совесть его мучает?.. Ох, как же уговаривала она его признаться во всем Жиемурату. Да и сама не раз собиралась рассказать любимому о прошлом отца, только в последний момент решимость покидала ее. Как знать, что ждало бы отца, сумел бы Жиемурат его выручить? Если бы все кончилось для него бедой, то все стали бы показывать пальцами на Айхан: неблагодарная, предала родного отца!
Сегодня, когда Серкебай так внезапно заболел, Айхан и в голову не пришло, что он мог притвориться. Но, ухаживая за ним, она временами ловила в его глазах выражение страха и душевной муки и начала подозревать недоброе. Однако никакие подозрения не в силах были затушить дочернюю ее любовь. Ведь она у Серкебая – единственная. Она его защита и опора. Нет, она неспособна нанести ему удар – надо подождать, пока сам он не одумается и не придет к разумному решению. А может, все-таки поговорить с Жиемуратом, когда он вернется? Хуже будет, если он сам узнает все об отце. Он ведь что-то подозревает, и у него есть для этого основания. Как все сложно! Хорошо хоть, что удалось организовать колхоз.
Перед мысленным взором Айхан распахнулось недалекое будущее. По всему краю созданы колхозы – вопреки вражеским проискам, наперекор отчаянному сопротивлению недобитых басмачей и затаившихся богатеев. Враг разгромлен. В крестьянских домах ярко сияют лампочки Ильича. Старики окружены заботой и почетом. Вот она с Жиемуратом возвращается вечером с работы... А дома отец и мать нянчат внука, убаюкивая его песнями из «Алпамыса»...
Мечтая, Айхан и не заметила, как задремала. Проснувшись, долго еще сидела с закрытыми глазами. Ей чудилось, что Жиемурат с улыбкой смотрит на нее. Жиемурат... Какой он добрый, заботливый. Как обеспокоила его болезнь Серкебая, как хлопотал он над ним! Нет, она не вправе скрывать что-то от Жиемурата! И нельзя забывать, что первейший ее долг – разоблачать всех, кто против колхозов, против народа!..
Жиемурат поймет ее, поймет Серкебая. И уж найдет, как отвести отца от края пропасти, у которой он, возможно, очутился не по своей вине, в этом-то она была твердо убеждена. Жиемурат спасет отца!
Айхан сняла с головы платок, пригладила свои черные волосы, оглянулась на спящего Серкебая. Но он не спал. Глаза его были устремлены на дочь. Наверное, она вслух разговаривала сама с собой. У Серкебая был совсем убитый вид.
Сбросив с себя одеяло, он сел в постели и дрожащим голосом, в котором слышались и боль, и раскаяние, и мольба, заговорил:
– Да, да, спасите меня, родные мои! Дочка, дочка, в капкан я попал, по слепоте своей и слабости! Жалмен – жестокий и безжалостный кровопийца! Недаром ходил в нукерах у самого Джунаид-хана. Замучил всех нас... Я под ним, как старый серп под молотом. А вчера велел мне... – Серкебай опасливо оглянулся и шепотом закончил, – убить Жиемурата! Подстеречь на дороге и... – он осекся и вдруг зарыдал, уронив голову на грудь. Но это были слезы скорее облегчения, чем отчаяния.
Айхан, вскочив с места, смотрела на отца глазами, полными ужаса.
– Хау! Что вы говорите, отец!
– Сядь, дочка. Это все правда. Да, да, Жалмен поручил мне убить Жиемурата. И заболеть присоветовал, чтобы подозрения отвести. А я и взаправду занемог, и в голове у меня все смешалось. Ай, нет, не так уж и плохо мне было, и стонал-то я для видимости, но это уже не по совету Жалмена, а чтоб из дому никуда не выходить. – Речь Серкебая лилась быстро, он торопился выговориться. – Ноги меня не слушались. Все думал, да как это можно, поднять руку на такого человека, на своего боле! Сама видела, он же ко мне – как брат...
Он помолчал немного, затем продолжал:
– А знаешь, почему Жалмен от нас так скоро ушел и разговаривать-то со мной не пожелал, только наказал ходжу подменить? Он понял, что я и не выезжал следом за Жиемуратом. Теперь я пропал.
Серкебай судорожно вцепился в руку дочери. Заплакал:
– Он, верно, и сейчас вот кружит возле нашего дома! Не открывайте ему! Кто ни постучит – не отпирайте дверь. А утром пускай его схватят. Мне, видать, тоже не уйти от кары, да бог со мной, сам во всем виноват. Ты не жалей обо мне, дочка. Что заслужил, то и получу. Но глядите, не упустите этого злодея!
Передохнув, он повторил:
– Только не впускайте его в дом! И сами никуда не выходите. У него в глазах – кровь!
Айхан переживала за отца. Она понимала, как трудно далось ему признание. Но зато какой камень упал с его души!
Поспешно встав с места, Айхан сказала:
– Нет, отец, медлить нельзя. Этого негодяя и минуту нельзя оставлять на свободе, не то он натворит бед! Надо схватить его сейчас же! Я побегу, предупрежу наших...
Она резко толкнула дверь, выскочила во двор, но тут же вернулась, бледная, с расширенными глазами:
– Опоздали, отец! Контора горит!
* * *
К конторе сбежался весь аул. Казалось, в домах не осталось ни одного человека.
Пожар полыхал вовсю. Огонь, поднимаясь над конторой, развевался на ветру в ночной темноте ослепительно-рыжей гривой. Он разгорался все пуще, грозя перекинуться на коровник, и люди вступили с ним в жестокую схватку.
Они несли к конторе ведра, полные тыквы с водой, даже детишки торопились сюда с полными кумганами. Кто пытался тушить пламя, забрасывая его землей, кто лил на него воду, кто вытаскивал из-под рухнувшей крыши вещи, еще не успевшие сгореть.
Дарменбай примчался к конторе босиком, не замечая, как зола и угли жгут ему пятки. С Давлетбая градом лил пот, огонь лизал ему одежду, но он не обращал на это внимания. Темирбек, тяжело сопя, разбрасывал в стороны горящие балки. Их казалось много – словно весь Шортанбайский лес пошел на строительство конторы.
Внезапно Темирбек воткнул лопату в землю и, побледнев, в изумлении и тревоге воскликнул:
– Хау! Это же гупи ходжи!
Из-под почерневших, обуглившихся балок и хвороста выглядывал кусок тлеющей одежды.
Все застыли, как вкопанные. Убедившись, что помощи ни от кого не дождешься, Темирбек принялся лопатой расчищать место, где обнаружил гупи, от наваленного на него пепла и дерева, обглоданного пожаром.
И скоро крестьяне, которые стояли вокруг, затаив дыхание, увидели труп ходжи.
Ходжа лежал навзничь, скрючившись, прикусив язык, лицо его было изрезано ножом. Рукоятка ножа торчала из его груди.
Тишину взорвал крик ужаса и возмущения.
Темирбек и подоспевший к нему Давлетбай выпрямили руки и ноги покойника. Только пальцы, сжатые в кулак, так и не смогли разогнуть.
35
В районе Жиемурат зашел к начальнику ГПУ Ауезову, поделился с ним своими сомнениями, и тот согласился еще раз допросить старого Омирбека в присутствии Жиемурата.
У Жиемурата кошки заскребли на душе, когда он увидел старика.
Омирбек сильно похудел, щеки его запали, отросли усы и борода.
Он поздоровался с Жиемуратом, сохраняя строгое, скорбное выражение лица, хотя в душе рад был встрече с ним.
В комнате никого не было, кроме них троих. На первый вопрос начальника ГПУ старик со вздохом ответил:
– Ох, сынок, и ведать не ведаю, за что меня забрали.
Жиемурат с разрешения Ауезова спросил:
– Ага, какие у вас с Жалменом отношения?
– Да как со всеми. Нам с ним делить нечего, раздоров промеж нас не было. Вот с ходжой как-то сцепились, что было, то было.
– Из-за чего? – вскинулся Ауезов.
– Да пришел он ко мне домой, ну, заспорили мы насчет колхоза. Слово за слово, полаялись. Но все миром закончилось.
– И, кроме как о колхозе, ни о чем больше не говорили? Вспомните-ка, не сказали ли вы ему чего-нибудь такого, что насторожило бы его?
Омирбек задумался.
– Я сказал, что видел его где-то.
– Видели? – Ауезов подался к старику. – Вы с ним, значит, раньше встречались? Где же? При каких обстоятельствах?
– Давно это было, уже не припомню.
– Вы должны это вспомнить! Иногда от одной искры загорается дом. Так и незначительная, казалось бы, деталь дает порой новый ход всему следствию.
– Напрягите память, ага, – попросил и Жиемурат. – Возможно, от этого, и правда, многое зависит.
Омирбек наморщил лоб, лицо его приняло страдальческое выражение. Все-таки, видно, ему удалось что-то вспомнить, он медленно заговорил:
– Да, давненько это было, тому лет одиннадцать. У меня тогда родился сын, и на радостях я пустил на ветер все свое добро – хе, не так уж много его и было. Каждому, кто желал счастья моему сыну, я готов был отдать все, что имел. А о завтрашнем дне и думать не думал. Как-то темной зимней ночью лежу я, но не сплю, люльку качаю. Вдруг слышу: на улице шум. Я люльку моей хозяйке передал, а сам – на улицу. Вижу, толпа собралась, а в толпе человек стоит, дрожит, как заячий хвост. Крестьяне подступают к нему с кулаками. Позор вору, кричат!.. Кто-то говорит: «Давайте привяжем его к изгороди и оставим на морозе». Я спросил у соседей, что стряслось и кто этот человек. Оказывается, его поймали, когда он пытался увести корову у одинокой вдовы. Ну, ясное дело, народ – в гневе. А меня жалость взяла. Я ведь в жизни-то и овцы не обидел. А тут какой-никакой, а человек. Стал я уговаривать земляков – мол, подождем до утра, утро вечера мудренее, выясним, кто он да откуда, что толкнуло его на воровство, а уж потом соответственно и накажем. А вор молчит, и голова у него трясется, да и сам шатается, как былинка на ветру, – ткни в него пальцем, упадет. Оголодал, видно. Ну, народ у нас не злой, согласились со мной земляки. И надо ж случиться, что мне-то и поручили охранять вора до утра. Привел я его к себе домой. Рук не развязываю, но накормил досыта, из последних запасов. Бедняга, видать, намерзся за ночь. А от тепла его разморило, он задремал. А потом вдруг вскинулся и начал меня упрашивать: мол, отпусти меня, за ради бога, я готов стать твоим рабом и клянусь, не буду больше воровать, пылинки чужой не возьму!.. В это время сынишка мой заплакал. У вора тоже на глазах слезы заблестели. Кто это, говорит, у тебя – сын? Дай бог ему счастья, и да осчастливит он твою старость! Ради сына своего, говорит, отпусти меня на волю, век буду тебе благодарен. У кого сердце не растает от таких слов? Разговорились мы. Оказалось, и у него есть дети, двое. А жил он бедно, не вылезал из нужды, и чтобы детей прокормить, пошел на воровство. Рассказывает он мне это, а сам слезами заливается. И все просит: отпусти, ага, дай мне живым добраться до своих ребятишек, ягнят ненаглядных. Э-хе, сердце-то не камень, совсем я размяк от его слез да жалоб. Развязал ему руки и отпустил на все четыре стороны. Ох, и досталось же мне потом за это от земляков! Чуть не убили, ей богу.
Омирбек горько усмехнулся своим воспоминаниям.
Начальник ГПУ достал из кармана папиросу, предложил закурить Жиемурату. Потом открыл железный сейф, извлек оттуда несколько фотокарточек, разложил их на столе перед Омирбеком:
– Вы знаете кого-нибудь из этих людей?
Старик вытер рукавом слезящиеся глаза, наклонился над снимками. С одного из них на него смотрел худощавый, скуластый человек с толстым и рыхлым, как кусок теста, кончиком носа.
Омирбек задержал на нем пристальный взгляд. Часто-часто замигал ресницами. Лицо на фотографии было очень знакомое. Ну, да, это тот воришка, над которым он сжалился одиннадцать лет назад.
– Да, да, это тот самый... – торопливо пробормотал Омирбек, пораженный и растерянный, – которого я отпустил.
Начальник ГПУ не прерывал его, спокойно курил, давая Омирбеку время подумать и прийти к твердому убеждению, что вор и человек на снимке – одна и та же личность.
Жиемурат, подойдя к старику, глянул из-за его плеча на снимок, удивленно поднял брови:
– Э, да это же вылитый ходжа! Он сейчас живет у нас в ауле. Ну, не вылитый, изменился, конечно, за это время. Но очень похож!
– Осторожней с выводами! – предупредил Ауезов. – Многие люди похожи друг на друга. На фотографии перед вами – один из бандитов Джунаид-хана.
Омирбек, не отрываясь от снимка, все бормотал:
– Вай-вай, мне ведь и почудилось тогда, что наш ходжа походит на того воришку... Вот на этого, – он ткнул пальцем в снимок. – И верно, похож.
– Похож, похож, – подтвердил Жиемурат. – Только у ходжи борода, а этот с усами. А так – ну не отличишь!
Начальник ГПУ вызвал сотрудника и велел увести пока Омирбека.
Оставшись один на один с Жиемуратом, спросил:
– Тебе известно, откуда ходжа к вам прибыл?
– Нет, в ауле о нем почти ничего не знают. И меня это не интересовало, пришлых-то у нас – не счесть.
