Текст книги "Последний бой"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 63 страниц)

На востоке медленно разгоралась заря. Горизонт окрасился в бледно-розовый цвет. Желая сократить путь, Турумбет пустил коня напрямик, через поле. Абди последовал за ним. Не проехали и сотни метров, как перед ними, будто из-под земли, выросла женская фигура с распростертыми руками.

– Эй вы, изверги, посмотрите, что топчете!

Только сейчас они заметили на поле чахлые побеги джугары. Не вдаваясь в объяснения, Абди повернул коня и, подхлестывая, помчался обратно. Турумбет понесся напрямик. А женщина кричала им вслед:

– Носит вас, проклятых, по свету! Нет чтобы под ноги смотреть! Куда там – под ногами стремян нет, и то не видят!

Когда иноходец снова вынес их на дорогу, Абди незаметно глянул на ноги девушки: стремян действительно не было. Вместе с Турумбетом, который дожидался их за поворотом дороги, они сняли с коней веревки, завязали на концах петли и перекинули через седло. Вдев ноги в эти самодельные стремена, девушка почувствовала облегчение. Теперь можно было продолжать путь со всеми удобствами.

Солнце встретило их уже у Кегейли. Никогда еще, кажется, не видела Джумагуль такого прекрасного восхода. Капельками ртути сверкала роса на листьях куги, играла на зеленых пупырышках гребенщика. Из зарослей, обступивших дорогу с обеих сторон, неслось веселое птичье разноголосье. Терпкие ароматы степи щекотали в носу, и, может быть, именно поэтому у Джумагуль появилось желание смеяться, прыгать, резвиться.

Рассеяв ночные тени, солнце открыло перед путниками широкий пейзаж. Вдали, за серой дымкой, зеленел оазис.

– Мангит, – впервые за всю дорогу сказал Абди, и Джумагуль поняла: вот оно место, где предстоит ей жить, работать, растить детей, а может быть, и умереть. Напрягая зрение, она пыталась рассмотреть дома и улицы поселка, но видела лишь очертания.

У моста, перекинутого через широкий арык, Абди остановил коня:

– Ну, приехали!

Турумбет ударил коня, вихрем помчался вперед. С трудом высвободив ноги из веревочных стремян, девушка сползла на землю. Абди прощально помахал рукой:

– Не скучай. Сейчас придут за тобой.

Джумагуль знала об этом и без его объяснений: таков обычай – сейчас за ней явятся девушки и молодки. А пока, оставшись в одиночестве, она взобралась на высокий берег арыка и оттуда стала разглядывать незнакомый аул.

Мангит утопал в зелени. Она окольцовывала аул, затеняла дворы и улицы. Дома лишь проглядывали сквозь густые ветви плодовых деревьев и камышовые изгороди. Присмотревшись получше, Джумагуль заметила, что у каждого дома стоит либо юрта, либо лачуга. Значит, не кочуют жители Мангита с места на место, а находятся здесь и зимой, и летом. Все это было совсем не похоже на кутымбаевский аул, который, если взглянуть со стороны, напоминает один большой камышовый шалаш. Тут и расстояния между домами побольше, и сами дома получше. Почему-то подумалось: нелегко, видно, достается здесь пастухам. У нас там на одном краю аула крикнешь, на другом слышно. А попробуй-ка собери скот в этом Мангите!

На восточной стороне аула, будто оторванный клок темной тучи, обособилась небольшая группа деревьев. Отсюда, с берега канала, не рассмотреть, что там такое. Да Джумагуль и не старалась. Взгляд ее был прикован к фигурам двух всадников. Вот они поравнялись, въехали в аул, и сразу же там поднялась суматоха – забегали ребятишки, раздались громкие голоса, дружно залаяли собаки.

У девушки сладко защемило в груди – ведь все это из-за нее! О аллах! Посмотрела бы мать... И вдруг Джумагуль всполошилась: целую ночь на лошади без сна, не умывалась – господи, как она выглядит? Сейчас придут на смотрины, а она...

Джумагуль кинулась к каналу. Присев на корточки, внимательно рассматривала свое отражение в воде, улыбалась и строго сдвигала брови, подмаргивала, скромно склоняла голову и кончила тем, что показала своему отражению язык. Несколькими пригоршнями освежила лицо, смочила волосы и брови. Когда вода успокоилась, поглядела снова – эх, было бы у нее зеркальце! Теперь она понравилась себе больше. Хотя арабек – продетое в ноздри кольцо – ей явно казался лишним. В проколах ушей вместо серег торчали колючки.

Она, наверное, долго еще разглядывала бы свое отражение, если бы не услышала шаги и характерное позвякивание. Так звенят женские украшения. Джумагуль взбежала на прибрежную крутизну и увидела направлявшихся к ней женщин. Они шли, взявшись за руки. А за ними шумливой гурьбой валили детишки. Мелькнула мысль: «Хоть провожали меня не торжественно, зато встречают празднично. Значит, большим уважением пользуется здесь Турумбет».

Женщины пересекли мост и остановились, разглядывая Джумагуль. Она чувствовала, как десятки глаз ощупывают ее фигуру, накидку, ичиги, оценивают глаза и косы, вымеряют рост. И чем больше рассматривали, тем тяжелей становились руки и ноги Джумагуль, тем больше багровели щеки и уши. Она цепенела под этими насквозь пронизывающими взглядами.

Последней, задыхаясь, беспорядочно размахивая руками, подошла невысокая, средних лет женщина с крупным одутловатым лицом.

– Дочь моя! – воскликнула она взволнованно. – С благополучным прибытием! – И, раскрыв объятия, пошла на Джумагуль. Девушка почувствовала, как ослабло, разжалось душившее ее кольцо этих испытующих взглядов. В порыве благодарности она потянулась было навстречу своей спасительнице, но в тот же миг голос памяти одернул ее: нельзя, обычай не велит!

Так и стояла Джумагуль, вытянув руки вдоль туловища, пока женщина не подошла и не обняла ее. И лишь тогда по-детски беззащитно и доверчиво прижалась девушка к этой чуткой, доброй груди.

А молодки и девушки, окружившие Джумагуль, будто этого момента только и ждали. Со всех сторон набросились на невесту, обнимали, гладили, куда-то тянули ее.

– Бибиайым, ты будешь посаженой матерью? – спросила худощавая девушка у спасительницы Джумагуль. Вместо ответа Бибиайым достала белый ситцевый платочек и прикрепила его к накидке невесты так, что он прикрыл ей лицо. По обычаю это означало, что Джумагуль стала молодкой.

Пока Бибиайым совершала ритуал превращения невесты в молодку, память услужливо подсказала Джумагуль: «Чти посаженую мать, как родную. Не то покроешь позором родную, не найдешь участия у посаженой».

Белый платок, повисший перед глазами Джумагуль, стеной отгородил ее от всего окружающего. Слепым кутенком нелепо тыкалась она из стороны в сторону. Это напоминало забавную детскую игру, и, видимо, оттого с таким восторженным хохотом неотступно следовали за ней аульные ребята. Джумагуль эта игра удовольствия не доставляла. Будто на посмешище выставлена, и сделано это с единственной целью поиздеваться над ней, унизить. За что? Кому это нужно? Ответа она не находила.

Забежав вперед, мальчишка с чубом на макушке и тонкими косичками на висках разжег на дороге костер из камыша.

– Прыгайте, тетя, прыгайте! – закричал он визгливо, когда Джумагуль приблизилась.

– Прыгай, таков уж обычай, – мягко подтолкнула ее к огню Бибиайым.

Джумагуль чуть приподняла подол свадебного платья, прыгнула. Но в тот же миг раздалось снова:

– Прыгай! Еще! Прыгай!

Так повторялось дважды и повторилось бы, вероятно, еще не раз, не загорись узорчатая кайма на подоле платья. Бибиайым погасила огонь и, чтобы взбодрить, обняла Джумагуль за плечи:

– Ты не печалься, родная. Кто пройдет через огонь и воду, тому не страшны уже радости семейной жизни.

Пошутила она или оговорилась, Джумагуль не поняла.

А на мосту, что вел в аул, невесту ждало новое испытание. Взявшись за руки, детишки перегородили дорогу и вразнобой кричали:

– Невеста-невеста, дань с тебя за переход через мост!

Бибиайым достала из кармана узелок, бросила детям.

– Мало! Пусть даст сама! – зашумели дети.

– Отстаньте вы! – прикрикнула на них посаженая мать. – Вот придет свекровь, с нее и спрашивайте.

Теперь Джумагуль была рада, что лицо у нее закрыто и никто не увидит краски, которой оно залилось. Как хотелось бы ей сделать ребятам подарки! Но где их возьмешь?

На улицах аула невесту ждали новые преграды. В конце концов у двух поставленных рядом юрт процессия остановилась.

– Вот твой дом, – шепнула Бибиайым, и Джумагуль, снедаемая любопытством, осторожно сдвинула платок.

Юрты стояли рядом, но были совсем не похожи. Одна – богатая, покрытая добротной кошмой, как видно, только сейчас поставленная. Другая – из циновок, старая, прокопченная. Какая из них Турумбета? Неужели обе?

В обеих юртах полно народу. Кто-то выходит, кто-то заходит. На лицах праздничное оживление.

Откуда появился Турумбет, Джумагуль не заметила. Он хозяйским глазом осмотрел юрты, перекинулся несколькими фразами со стоявшими рядом мужчинами и, не удостоив невесту даже взглядом, вошел в ту, которая победней. Это демонстративное равнодушие больно укололо Джумагуль: если так он ко мне в первый день, что же дальше? Но, подумав, успокоилась: Турумбет ни при чем – таков обычай.

Бессонная ночь, тряска на крупе лихого иноходца давали себя знать. Джумагуль едва держалась на ногах. Она не слышала, о чем так оживленно толкуют окружавшие ее женщины. Сон сковывал тело, гасил мысль. И вдруг в ее смутном, затуманенном сознании возникло странное видение: огромное волосатое чудище с выкатившимися из орбит глазами нависло над маленькой, беспомощной девочкой. Оно заставляло девочку то плясать, то кланяться, то лаять собакой, то прыгать сквозь огонь с завязанными глазами. Бессмысленно жестокое и грубое, чудище издевалось над девочкой. Не выдержав пытки, она упала и расплакалась. И тут в этой маленькой девочке Джумагуль узнала себя. Она вскрикнула и проснулась. Но пробуждение оказалось еще страшней: Джумагуль открыла глаза и ничего перед собой не увидела. Ничего. Только белую пелену. Подсознательно она схватилась рукой за глаза и тут только, наткнувшись на платок, сообразила, где она и что с нею происходит. Боже, какой ужасный сон, какое страшное пробуждение! Джумагуль осторожно сдвинула платок, осмотрелась. Все так же шумно и увлеченно беседовали женщины. В юрте, недалеко от входа, среди стариков и старух сидел Турумбет, спокойно попивая чай. Джигиты, входившие в юрту, подшучивали над ним:

– Желаю удачи, Туреке! Теперь ты стал двуглавым.

– ...и четвероногим.

– Четвероногое – это скотина. А не станешь четвероногим, и скотина у тебя размножаться не будет, – уже в который раз повторял одно и то же старик с навернутым на голову бязевым поясом. Он, видно, всем уже здесь изрядно надоел, и никто не обращал на него внимания. Джумагуль узнала его – Мамбет-мулла, тот самый, что приезжал с Дуйсенбаем сватать Бибигуль.

Напившись чаю, Турумбет вышел на улицу и сразу же был атакован аульными джигитами:

– Ну-ка, выкладывай, что ты там припас для свадьбы!

– Один баран, одна телка.

Шумной гурьбой джигиты бросились под навес, вывели оттуда скотину. Все пришли в движение: один тащит хворост, другой несет воду, третий дает советы – без таких мудрецов ни одна свадьба не обходится. Несколько джигитов устанавливают котлы, в которых будет вариться праздничный обед.

К группе женщин, окружавших невесту, подбежал джигит в черной тужурке, перепоясанный платком.

– В доме свекрови не знают: пускать – не пускать тебя. Какая ты есть?

– Пустят – узнают, – ответила за Джумагуль посаженая мать.

– Узнают – расплачутся, – быстро парировал парень. – Ладно, не хочешь говорить о себе, тогда я тебе кое-что расскажу, – и, подбоченившись, запел:

Вот и наша молодая!

За смотрины, не считая,

киньте несколько монет...

Всем собравшимся – привет!

Джумагуль и две молодки, приставленные к ней, низко склонили голову, сделали три шага вперед, остановились.

А певец продолжал:

Милость нам судьба вернула,

вот наш староста аула,

благ податель, жизни свет,

Дуйсенбаю наш привет!

И все повторилось сначала: поклон, три шага вперед, остановка. «Странно, почему здесь нет Бибигуль? – подумала девушка. – Наверное, бай не пустил».

Поклонитесь и свекрови,

у нее на сердце, кроме

доброты, иного нет.

Гульбике от нас привет!

На этот раз Джумагуль поклонилась еще ниже. Хорошо, если в словах этой песни правда.

С каждым новым куплетом невеста на три-четыре шага приближалась к юрте.

Поздно ночью, утром рано —

наш мулла всегда с Кораном.

Молится за нас Мамбет,

и ему от нас – привет!

Джумагуль, как заводная кукла, отвесила поклон и переставила ноги. Теперь до порога оставалось уже шагов десять, не больше. В это время из юрты вышла толстая сутулая старуха с неприветливым грубым лицом. Джумагуль догадалась – свекровь. В руках у старухи была огромная деревянная чашка, наполненная печеными пустышками и джидой. Не взглянув на невесту, она стала пригоршнями разбрасывать угощения во все стороны, и детишки, вертевшиеся у ног, налетели на них, как воробьиная стая. Дорога в юрту была открыта. Зажатая между двумя молодками, Джумагуль подошла к порогу и остановилась.

– Дом твоей свекрови. Поклонись, доченька, – подсказала Бибиайым.

Об этом обычае мать рассказывала ей особенно подробно. Чтобы не уронить своего достоинства, не нужно торопиться с поклоном – пусть напомнят еще раз. И Бибиайым повторила:

– Поклонись.

После этого Джумагуль ладонями коснулась порога, а затем приложила их ко лбу.

Правая сторона юрты была отгорожена плотной занавеской – шымылдык называлась она. Пока шла свадьба и вместе с женихом веселились мужчины, невеста должна была скрываться за этой занавеской. Спасительный шымылдык! Наконец-то Джумагуль сумеет отдохнуть и от страшной усталости, и от бесконечных обрядов, и от назойливого людского любопытства. Ничего не значит, что шымылдык не нов. Важно, что он даст возможность свободно вздохнуть и собраться с силами.

Немного освоившись, Джумагуль подняла платок, висевший у нее на лице, и осмотрела ту часть юрты, которая видна была из-за шымылдыка. Прокопченный, давно не мытый купол, пожелтевшая циновка, покрытые копотью и пылью боковые жерди. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять – давно не убирали в юрте, даже перед свадьбой не убирали. «Ну и неряха же, наверно, моя свекровь, – подумала девушка и тут же отмахнулась: – Какое это имеет значение? Было бы у нее сердце чистое, а в юрте чистоту я уж наведу сама!»

Джумагуль облокотилась на остов юрты, и, хотя жесткие крепящие ремешки больно врезались в спину, задремала. Разбудил ее веселый девичий гомон. Сверстницы – девушки и молодки – пришли поздравить невесту. Они наперебой рассказывали, в каком родстве находятся с Турумбетом и кем, следовательно, будут приходиться его жене. Затем начались расспросы: откуда Джумагуль, и кто ее родители, и где она жила до сих пор. В разгар беседы за шымылдык свалилось веретено и охапка хлопка. Джумагуль не удивилась: так заведено. Чтоб, значит, невестка в доме вертелась, как веретено. К тому же старуха, очевидно, желает испытать, на что способна ее невестка. Ну что ж... Ловко навернув хлопок мизинцем левой руки, она начала прясть.

А беседа продолжалась. Исчерпав все вопросы, касавшиеся жениха и невесты, девушки заговорили о своем – о джигитах, которые не дают им прохода, о новом платье, купленном кому-то из них, о счастливых предзнаменованиях и зловещих приметах.

Джумагуль слушала их, улыбалась, иногда, не прекращая сучить пряжу, вставляла слово. Когда в юрте появилась Бибиайым, у нее был готов уже немалый моток. Посаженая мать заглянула за шымылдык, весело поприветствовала девушек. Некоторое время спустя, уже не видя ее из-за занавески, Джумагуль расслышала приглушенный голос Бибиайым:

– Послушай, Гульбике, девушка всю ночь не спала. Отдохнула бы, поговорила с подругами. Нельзя же так: не успела переступить порога, а ты ее за работу.

– Пусть привыкает, – ответила свекровь преднамеренно громко – чтобы услышала сноха. – Теперь я ей хозяйка. Что захочу, то и будет делать.

Слова Гульбике испугали Джумагуль, но она не подала виду. В конце концов работы она не боится – были бы только мир и согласие в их семье. Больше ей ничего не нужно.

Веселье за стенами юрты разгоралось все ярче. Громче звучали застольные песни, взрывы дружного смеха, нестройным многоголосым хором гудела свадьба.

Сидя за своим шымылдыком, Джумагуль не знала, что происходит сейчас там, за праздничным дастарханом. Но все равно этот гул, этот заразительный смех радовали и веселили ее. Как-никак, а это ее свадьбу празднует народ, ради нее собрались, за ее счастье пьют. Странно только, почему о ней забыли. Спрятали за шымылдык и забыли! Будто она здесь вовсе и ни при чем, посторонняя. Будто никому до нее и дела нет. Странно... И на мгновение Джумагуль померещилось, будто это и вправду чья-то чужая свадьба, будто она здесь действительно посторонняя, случайная гостья, которая без приглашения пришла и незамеченной уйдет. Где-то внутри зрела обида: если для свадьбы достаточно одного жениха...

Только к вечеру, когда свадебный той уже близился к концу, все сразу вспомнили о невесте.

– Открывайте лицо! Открывайте лицо! – неслось со всех сторон.

В юрту со смехом и криком ввалились женщины. Кто-то поднял шымылдык. Две молодки стали по бокам Джумагуль. Сквозь плотную толпу, усердно работая локтями, пробился джигит.

– Открой лицо, красавица! – решительно потребовал он. – Покажись, какая ты есть.

– Отойди! Не для твоих глаз создана! – отстранила его Бибиайым.

– Что ж, попросим тогда по-другому. – Джигит достал из-под полы халата белую палочку, привязал к ней конец покрывала, которым было завешено лицо Джумагуль, и, размахивая палочкой так, будто отгонял мух, запел обрядовые куплеты. Такими куплетами по обычаю сопровождался ритуал открытия лица невесты.

Скор в посулах, скуп на плату,

наложил на землю лапу,

выше денег счастья нет,

Дуйсенбаю наш привет!

В толпе раздался одобрительный хохот, посыпались реплики:

– Так его, так! Не в бровь, а в глаз!

– Не язык – лезвие! Попадись – голову языком отрежет.

Джумагуль знала, что куплеты по случаю открытия лица невесты всегда бывают острыми и злыми, но все же смелость певца поразила ее. Соблюдая обычай, она поклонилась, хотя, будь ее воля, не взглянула бы даже на этого подлого бая.

Следующим на очереди был у певца Мамбет-мулла.

Сух, как щепка, с брюхом в ссоре,

рад чужим смертям и хвори,

где несчастье – там Мамбет.

Эй, мулла, прими привет!

И снова посыпались возгласы:

– Как живой!.. Ну, погоди – помянет он тебя в своих молитвах!.. Эй, Мамбет-мулла, запомни, что народ про тебя думает!..

Ходит гусем, да не в воду,

с важным видом врет народу,

сам умен, да глуп совет,

аксакалу наш привет!

А Джумагуль все кланялась. Хотя почему, собственно, должна она бить поклон аксакалу? Ну, пусть большой он человек, важная особа. Но ей-то что? Хорошо еще, лицо у нее закрыто: не нужно показывать, как приятно ей видеть этого аксакала на своей свадьбе.

Язык у певца был острый. Не жалел ни брата, ни свата.

А портной-то тоже ловок:

под циновками копал.

Накопал из-под циновок —

в люди важные попал!

Он в обмане, скажем скромно,

не уступит баю, нет!

Вот отец вам посаженый.

Эй, портной, прими привет!

Так вот какого посаженого отца послал ей бог! Да, мысленно усмехнулась невеста, с отцами мне всегда не везло... И вообще, если слова его правда, – плохи мои дела!

Толпа покатывалась со смеху. Но после каждого куплета одним смеющимся становилось меньше. Помрачнела и нахмурилась свекровь после того, как певец назвал ее сварливой лежебокой. Перекосилась улыбка на лице Турумбета. Еще бы, кому приятно услышать в день свадьбы такие слова – желудок большой, голова как маковка.

Не забыл певец и самого себя:

Заведу усы, бородку,

в жены выберу красотку,

сам себе я бай с муллой,

вам не справиться со мной!

Сам себе даю совет,

сам себе я шлю привет!

Закончив куплет, джигит взмахнул палочкой и сдернул с лица Джумагуль покрывало. Все женщины, находившиеся в юрте, кинулись на певца, пытаясь вырвать покрывало у него из рук. Но певец изловчился, присел и, метнувшись сквозь толпу, выбежал на улицу. Женщины гурьбой повалили за ним. В дверях образовалась пробка. Крики. Визг. Мельканье рук. А те, кто вырвался уже наружу, настигли певца, ухватили за полы халата.

– Подари! Дай мне!

– Не обездоль, родимый!

– Не дашь – исцарапаю, увидишь!

– Спасите! На помощь! – притворно взмолился певец. – Ну, так... Сколько вас здесь? Разделяю поровну. Только – чтоб тихо, как в мечети! Понятно?

Как только с лица было снято покрывало, Джумагуль взяла веник и начала подметать юрту. Вскоре на пороге столпились джигиты:

– Ну-ка, хозяйка, покажи, как ты умеешь заваривать чай!

Джигиты уселись у правой стены, и тут же, звеня украшениями, появились девушки. Церемонно поклонившись, они расположились у противоположной стены. Пока джигиты и девушки, преодолевая неловкость первых минут, обменивались вопросами о здоровье, о благополучии родителей, о погоде и прочих волнующих новостях, Джумагуль заварила чай и поставила его перед гостями. На некоторое время в юрте воцарилась тишина. Затем предводитель джигитов, озорно подмигнув, произнес нараспев:

Любит розу соловей,

роза – щебет птичий.

Слушать мудрых у людей

добрый есть обычай.

Предводительница девушек ответила, не задумываясь:

Оказался в чистом поле —

так скачи во весь опор.

Не умеешь слова молвить —

не вступай в словесный спор.

Джигиты молчали, вынашивая достойный ответ. Но предводительница девушек не стала ждать:

Слово от слова рождается снова,

а из молчанья не слепится слово.

Горьки слова, как одежда у лука,

в горечи этой – для мудрых наука.

И пошло состязание. Едкая шутка и тонкий намек, загадка и присловье, смех и возгласы одобрения.

«Придется поддерживать огонь до утра, – подумала Джумагуль, видя, как накаляются страсти. – Дай бог, чтобы в нашем доме всегда вот так было. Дай бог, чтобы это веселье было началом того, о чем я мечтала...»

8

Богатая свадьба Турумбета многих односельчан заставила удивиться: – Гляди-ка, лентяй-лежебока, а какую свадьбу сыграл! На весь аул! – и дружно продолжали недоумевать: – Откуда ж у него деньги такие?

Другие объясняли:

– Значит, умный.

Но и это объяснение не снимало завесы таинственности, которой была окутана свадьба Турумбета.

А между тем никакой тайны здесь не было. Все было просто и ясно.

Началось все с того, что месяца два-три назад всесильный Дуйсенбай вдруг воспылал к Турумбету нежной отцовской любовью. За что? Этого не понимал и сам Турумбет. А впрочем, он и не пытался разобраться в столь тонком вопросе. Зачем разбираться, за что и почему садится тебе на плечо птица счастья? Нужно схватить ее и крепко держать, а не задавать себе глупые вопросы!.. За что? Ну, а если бы она села на ваше плечо, это, конечно, было бы разумно и справедливо? Чем же мое плечо хуже? Нет, рассуждал втихомолку счастливый обладатель редкой птицы, – схватить и держать!

Однако покоя на душе Турумбета не стало. Каждое утро он отправлялся теперь к Дуйсенбаю, чтобы осторожно – по улыбке, по глазам, по походке хозяина – будто невзначай удостовериться, на месте ли птица.

Вот и сегодня, едва поднявшись с постели, Турумбет заспешил к Дуйсенбаю.

– Как здоровье, как чувствуешь себя, Турумбетджан? – услышал он голос бая, переступив порог. Голос ласковый, доброжелательный. Значит, все в порядке – птица на месте! Почувствовав прилив бодрости, Турумбет гаркнул во всю мочь:

– Как чувствую себя? Что твой жеребец!

Прежде на этот вопрос Турумбет отвечал тихо, с подчеркнутой почтительностью: «Спасибо, бай-ага. Слава аллаху».

– Если умер твой отец, пусть живет тот, кто знал твоего отца, говорится в народе. Хороший человек был твой отец... Рано ушел... Ну вот, подумал я, кто ж теперь проявит заботу о сироте, о сыне его?..

Турумбет сообразил: сирота – это он, о нем собирается Дуйсенбай проявить еще какую-то заботу.

– О бай-ага, только благодаря щедрости вашего сердца... – начал было Турумбет, приложив руки к животу, изогнувшись, но Дуйсенбай перебил его:

– Ах, Турумбетджан, люди неблагодарны, быстро забывают добро, что для них делаешь! Ну скажи, заслужил я того поношения, что услышал вчера на свадьбе, в песне этого босяка?!

– Я... я разобью ему голову! – с полной готовностью в позе воскликнул Турумбет.

– Не нужно, дорогой, не нужно, – расчувствовался Дуйсенбай при виде такой горячей преданности. – Бог с ним! Мне нужно только, чтоб ты ценил мое отношение... Эх, душа моя, вот трудимся мы, накапливаем богатство, а ведь на тот свет с собой его не возьмешь. Если б ты крепко держался за полы моего халата, ничего б для тебя не пожалел. Все отдал!

У Турумбета загорелись глаза:

– Да я, бай-ага, я зубами...

– Ладно, ладно... Кстати, теперь ты человек семейный, нужно и о хозяйстве позаботиться. Вот я для тебя два участка пахотной земли выделил. Сходи посмотри.

В груди у Турумбета что-то запрыгало, заиграло. Он склонился в низком поклоне, забормотал благодарственные слова, схватился руками за полу байского халата. А Дуйсенбай рассматривал его бычью шею, могучие плечи и самодовольно щурился.

– Ну, хватит о делах! – вдосталь насладившись этой сценой, произнес Дуйсенбай. – Лучше скажи, как жена? Взял себе невесту почти даром, хитрец! Теперь небось у многих девушек, что от тебя отворачивались, кошки на душе скребут, а? – и, потирая руки, рассмеялся.

– Пусть аллах спасет вас от всех невзгод, бай-ага! Если б не вы, век бы мне ходить холостым.

«Что правда, то правда, – подумал про себя Дуйсенбай. – Дочери богача тебе, дорогой, никогда б не видать – откуда б собрал на калым? И бедная за тебя не пошла б – на что ей верзила-бездельник?» Но вслух Дуйсенбай сказал другое:

– Ну, ну, зачем же так?

– Если б не вы... – продолжал упорствовать Турумбет. – Если б не подсказали мне, никогда б она не была моей. Спасибо, бай-ага, не подведу я вас – это теперь, клянусь, на всю жизнь!

– Э, зря такие слова говоришь! На жизнь мужчины семь поколений девушек приходится. Куда торопиться? Это у тебя еще только первое. Вот у меня Бибигуль – это уже будет, пожалуй, шестое... нет, пятое, – и Дуйсенбай снова хохотнул.

Турумбет охотно поддержал его подобострастным, заискивающим смехом.

Так, обсуждая все подробности удачной женитьбы, просидели они довольно долго. Когда беседа близилась уже к концу, Турумбет решил еще раз поблагодарить Дуйсенбая и заверить его в своей искренней преданности – как говорится, маслом каши не испортишь.

– Не знаю, как вас и благодарить, бай-ага! Столько народу на свадьбу пригласили – сказывают, это к счастью. Юрту поставил. Все это от вашей доброты!

– Главное, чтоб не на ветер... – строго глянул на Турумбета Дуйсенбай, будто хотел предупредить. – Да, а кто там вчера победил на вашем состязании?

– О-о, девушки! – воскликнул Турумбет удивленно, словно до сих пор не мог этого уразуметь. – Они, оказывается, остроумны, как черти! Наших джигитов совсем в галошу посадили. С головой, так, что и не видно!

– Хе-хе-хе! – почему-то обрадовался Дуйсенбай и неожиданно заговорил с мстительной назидательностью: – Острословие – это хорошо, это как колокольчики на попоне. Едешь – звенят, приятно слушать... А вот на коне с колокольчиками сижу я – на каком захочу, на таком и поеду! И в жены себе любую девушку могу взять – будет звенеть подо мной колокольчиком! Вот так... Ну, ты иди, а то, вижу, не терпится молодожену!

Турумбет поднялся, кланяясь, попятился к выходу.

– Слыхал, с Айтбаем дружбу ведешь? – уже на пороге настиг его вопрос Дуйсенбая.

– Вы же сами говорили, он лгун и смутьян. Как же могу я дружить с таким человеком!

– Верно. Он не только тебя – многих старается с правильного пути сбить. Смотри не попадись к нему в сети!

– Его сети для меня паутинные ниточки! Раз, и нету!

– Ну, ты молодец! – успокоился Дуйсенбай. – Передай матери, завтра сам приду поздравлять. А жене... Скажи, чтоб не думала про меня дурно. Оболгал, мол, Дуйсенбая голодранец.

– О чем беспокоиться, бай-ага?! Моя жена будет думать так, как я прикажу, – твердо заверил Турумбет.

– Мудро. Только не забывай моих советов. Помни их день и ночь.

В это утро Гульбике проснулась раньше обычного: как же, сегодня к ним пожалует сам Дуйсенбай! Это, конечно, и честь, и радость большая, но главное – счастливый случай, который упустит только дурак. «Что бы это такое у него выклянчить? – размышляла старуха. – Корову? Пожалуй, чересчур, все равно ведь не даст. Одеяло?.. Ах, как бы не прогадать! Много запросишь – плохо, мало запросишь – тоже плохо». Гульбике мучительно перебирала, пересчитывала в уме все, что у них есть и чего не хватает. Но того, единственного, самого верного ответа не было.

Уже солнце поднялось над горизонтом, когда она вспомнила: нужно же прибрать, подмести в юрте. Схватила веник, но вместо того, чтобы подмести, пошла будить Джумагуль.

Пока невестка мела и чистила, Гульбике, усевшись за порогом, усиленно готовилась к встрече с Дуйсенбаем.

Это была крупная, сильная женщина, которую, как говорится, запряги в арбу – повезет. Но Гульбике однажды и навсегда решила: работать она не будет. Покойный Нурымбет, муж Гульбике, как-то смирился с этим и безропотно тянул на себе жену и сына. Жили не богато, но и не бедно. Во всяком случае, когда Нурымбет, распрощавшись с семьей, отправился в райские кущи, в хлеву мычали три коровы, траурно ржал жеребец, и пять баранов блеяли, терзаемые страшными предчувствиями. Увы, предчувствия не обманули их: уже через полгода Турумбет проиграл их в кости так же, как и двух коров. Последняя была съедена за свадебным дастарханом.

Хозяйство Гульбике пришло в упадок. Тут бы как раз и послать Турумбета зарабатывать хлеб свой насущный – взрослый джигит, крепкий, здоровый. Но Гульбике рассудила иначе: пусть погуляет на воле – дитя ведь еще! И Турумбет не противился: валялся до полудня, гулял до полуночи, любил сытно поесть, пристрастился к азартной игре. Откуда появится завтра обед, как запастись на долгую зиму – об этом и знать не хотел. А Гульбике, чтобы как-то прокормить себя и сына, изворачивалась, как могла: собирала колоски на чужих полях, ловила на улице приблудного петуха, уносила за пазухой опавшие фрукты. В ауле не было уже юрты, где бы она не выпросила тыквы. Потом с этими тыквами видали ее на базаре. Словом, Гульбике готова была на все, но принципу своему не изменяла: ничто не могло заставить ее идти работать!..

В характере Гульбике было много странностей. Однако в одном ей никак нельзя было отказать – в совершенно беспочвенной, но оттого не менее твердой уверенности, что все эти трудности и лишения – дело временное, преходящее и что лучшие времена не за горами. Откуда и когда они придут, Гульбике не знала. Но что придут – не сомневалась ни минуты.

Именно поэтому она обрадовалась, но ничуть не удивилась, когда на Турумбета пал благосклонный взгляд Дуйсенбая. Все так и должно было произойти. Это судьба.