Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 63 страниц)
Кутымбай удрученно вздохнул, придал своей одутловатой физиономии скорбное выражение.
– Аллах ниспослал, а воля аллаха всегда благодать. Тут не печалиться – ликовать и славить аллаха положено, – сказал, будто высек Кутымбая, ишан.
Не дозрел, не вышел умом Кутымбай – где ему постичь высокую мудрость божьего промысла! А мудрость, вот она в чем, по словам Атанияза Курбанниязова:
– По моим подсчетам, средней дехканской семье хлеба хватит до середины зимы, самое большое – до марта. Какая наша задача? Чтоб хлеб у нее кончился еще до первых морозов. Понятно? – И он обвел собравшихся взглядом полководца, разъясняющего план генерального наступления. – Добиться этого просто. Сейчас эта чернь повезет зерно на базар – нужно выручить деньги, запастись одеждой, обувкой, жене сережки купить, детишек подарком побаловать... Скупайте! Скупайте все, что вывезут на базар. Без шума. Спокойно. Не сам, конечно, – сам не лезь: через своего человека, двоих, троих. Ну, а там уже дело простое. Как его прятать, учить вас не нужно.
Баи молчали, оценивали про себя всю выгоду и риск этого дела. Первым, покручивая длинный седеющий ус, сказал свое слово Зарипбай:
– Хитро придумано. Пожалуй, попробуем...
– Не прогадать бы! – беспокойно бегая глазами с одного на другого, мялся в нерешительности Кутымбай.
Верный своему обычаю, Дуйсенбай промолчал: куда торопиться? Такое дело с кондачка не решают. Нужно обдумать, взвесить, подсчитать все как следует. Выгодно – не выгодно...
Но Курбанниязов не давал времени на размышления. Он требовал немедленного согласия и клятвенных заверений, что тонко разработанный им план голодного штурма Советов будет выполнен всеми участниками сегодняшней сходки беспрекословно. Он убеждал:
– Куда ни кинь, со всех сторон нам выгода. Весной этот хлеб тому же бедняку, у которого купил, втридорога продашь. Выгода! Скрутит его голод, за горло возьмет. Кто виноват? Советы! Опять наша выгода! А когда взвоет он волком, тут как раз спаситель наш и нагрянет – Джунаид-хан со своими верными нукерами только нашего сигнала и ждет. Конец тогда всем революциям, и реформам, и автономиям! Бог, хан и палач – вот кто будет властвовать тогда на нашей земле!
Курбанниязов вытирает со лба пот, обводит взглядом лица собравшихся: убедил? Но баи молчат, и тогда он наносит последний удар:
– А кто в трудный час выслуживался перед Советами, шел против нас, против нашей святой веры – тому кровь и смерть!
– Кровь и смерть! – эхом откликнулся молчавший до сих пор ишан Касым. – Потому что вера, не защищенная хлыстом, страшней самой ереси! Аминь!
...В следующее воскресенье – долгий базарный день – цены на зерно круто пошли в гору.
Наступала зима 1926 года.
14
– Вас просит к себе Баймуратов.
Это было первое, что услышала Джумагуль, придя в окружком. Конечно, она не ждала, что, увидев ее на сцене, Баймуратов придет в восторг и бросится поздравлять. Но и того, что пришлось ей услышать на этот раз от секретаря окружкома, она тоже предполагать не могла.
Баймуратов встретил ее вопросом:
– Тебе объясняли, зачем ты направляешься в Чимбай, какие обязанности возлагаются на заведующего женотделом?
Джумагуль молча кивнула.
– Выступать на сцене, песенки петь?.. А танцевать не пробовала?
Он прошелся по кабинету, сердито захлопнул отворившуюся дверь.
– Девчонка! Да как ты теперь с людьми разговаривать будешь, какой авторитет?! И свой замарала, и наш – всего окружкома!
– Товарищ Баймуратов, мне так хотелось... я думала...
– Ни о чем ты не думала! – перебил секретарь и без того уже заикавшуюся от страха Джумагуль.
Он еще несколько раз из угла в угол прошелся по комнате, остановился перед Джумагуль, сказал уже поспокойней:
– Ну, представь, я бы или Ембергенов на виду у всего народа стали кукольный театр разыгрывать! Уважали бы нас, слушали после этого люди? А? Ты пойми – разве я против таких представлений? Очень даже полезная вещь, мозги просветляет! Только не в том твоя роль, чтоб самой по сцене носиться, – все роли сама не сыграешь. А вот смогла б ты других девушек на это дело поднять, из домашнего заточения вывести, к учебе, к труду привлечь – тогда молодец! Вот в чем она, твоя настоящая роль!
Джумагуль, будто провинившаяся школьница, моргала глазами, не смея вставить слова или тем более возразить.
– В школе дела ни к черту, женщины как в норах своих сидели, так и сидят, каждый день со всех сторон одно только и слышишь – здесь за калым кого-то продали, там за калым кого-то купили, а ты... эх! – И Баймуратов в сердцах пнул ногой свалившуюся на пол крышку чернильницы. Поднял, положил на место, снова повернулся к Джумагуль. – Ну, вот что: думай, подбери материал, с Маджитовым посоветуйся – толковый товарищ, – будем твой вопрос на бюро обсуждать.
Джумагуль вышла из секретарского кабинета обескураженная. По простоте душевной ей представлялось, что, решаясь подняться на сцену, она делает нужное и полезное дело. Во-первых, пример для других. А потом – разве никакого следа не оставит в сердцах зрителей то, что увидели и почувствовали они тогда в доме бакалейщика? Значит, ошиблась, и прав Баймуратов? Наверное, прав. Нужно школой заняться, с женщинами поближе сойтись, что-то делать...
В тот же день вместе с Нурутдином Маджитовым Джумагуль направилась в школу. Собственно, то, что она увидела, школой можно было назвать лишь условно. Старый облезлый холодный дом. Земляные полы. Несколько колченогих неструганых скамеек. Но даже не это привело Джумагуль в уныние – ученики. На всю чимбайскую школу, единственную в городе, этих учеников было всего десятка четыре, девочек среди них – восемь. Школа работала только первый год, и потому все они, от мала до велика, занимались в одном классе.
Джумагуль побеседовала с учениками – не очень бойкими, но добрыми, смышлеными ребятами, а когда они разошлись, закрылась в комнате с учителями. Одну из них она уже знала – это была Фатима, которая совмещала преподавание в школе с работой в детском интернате. Двое других – один постарше, другой совсем еще молодой парень – были ей незнакомы. Разговор затянулся до вечера, а на следующий день Джумагуль снова пришла в школу.
Так продолжалось недели две. Баймуратов не торопил, не допытывался, чем занимается заведующая женотделом. «К самостоятельности приучает», – думала Джумагуль, встречаясь с ним в коридоре. Наконец по прошествии двух недель, собравшись с духом, она вошла в кабинет секретаря окружкома.
– Я готова, товарищ Баймуратов, докладывать на бюро. Может, посмотрите? – И Джумагуль протянула ему несколько листков исписанных крупным старательным почерком.
– Зачем же сейчас – на бюро и послушаем, что вы там намудрили, – отвел он от себя листки и подмигнул ободряюще, а Джумагуль показалось, что за внешней его беззаботностью скрывается какая-то большая тревога или печаль или просто усталость.
Уже несколько дней, приходя на работу, она ощущала какую-то нервозную напряженность, царившую в окружкоме. Люди, которые всегда, сколько знала их Джумагуль, отличались спокойствием, выдержкой, начинали вдруг горячиться, спорить, кричать. Вопреки своему твердому правилу, Баймуратов уже дважды отменял прием посетителей. Встретившись в коридоре, работники окружкома о чем-то шептались, но стоило появиться кому-то третьему, и шепот тотчас же обрывался. Что-то назревало, надвигались какие-то большие события, но какие – Джумагуль разгадать не могла. Однажды, возвращаясь с Маджитовым из окружкома домой, она спросила без обиняков:
– Вы не можете мне объяснить, что происходит?
– Не торопитесь, – загадочно усмехнувшись, ушел он от прямого ответа. – Скоро узнаете.
Заседание бюро окружкома партии начиналось спокойно, буднично. Ничто не предвещало серьезных столкновений и споров. Первым на повестке дня был вопрос, подготовленный женотделом: о привлечении детей к учебе, о работе школы и интерната.
Очень кратко, в двух-трех словах, Джумагуль напомнила, какое значение придают партия и советская власть народному образованию, – зачем повторять известные каждому истины? Затем описала состояние дел в интернате и школе, сделала вывод: положение скверное, неудовлетворительное. Необходимо в самое ближайшее время добиться того, чтобы дети, все дети школьного возраста – и мальчики и девочки – были вовлечены в учебу.
Члены бюро слушали Джумагуль сосредоточенно, сочувственно кивали головой, поддерживали одобрительными репликами. Так продолжалось до тех пор, пока заведующая женотделом не перешла к следующей, главной части своего выступления.
– Странно получается, очень даже странно! – говорила Джумагуль. – Толкуешь с людьми – все понимают, какое это нужное, доброе дело – детей в школу послать. А спросишь: чего ж ты сам своего ребенка в доме держишь, в школу не отведешь – тысяча причин: и живот у ребенка больной, и за хворой сестренкой присмотреть некому, а главная причина у всех: я бы рад, да, видите ли, жена... Темная личность, пользы своего же ребенка не понимает. В ней-то и сокрыт корень зла – не пускает, и все тут, не переубедишь, никакими силами ее не заставишь!
Одобрительных возгласов стало поменьше. Кто-то заерзал на стуле, потянулся за табаком, другой нагнул голову так, чтоб не было его видно за спиной или за плечом соседа. Но это не спасло.
– Чего же требовать от простых людей – ремесленников, дехкан, торговцев, если дети партийных и советских активистов города в школу не ходят? – продолжала наступать Джумагуль. – И вам, вам тоже нужно разъяснять значение учебы, законы, которые существуют по этому поводу?.. Нет, не нужно? – В установившейся тишине она обвела взглядом собравшихся, заговорила снова: – Я предлагаю начать кампанию по привлечению детей в школу с самих себя, с городского актива. Вот тут я заготовила список, послушайте...
Список этот Джумагуль составляла вместе с Нурутдином Маджитовым. Здесь были имена председателя окрисполкома Нурсеитова, заведующего отделом заготовок Атанияза Курбанниязова, председателя общества безбожников Коразбекова и других. Названные пытались было что-то объяснить, оправдаться, у каждого, выяснялось, есть какие-то особые, чрезвычайные обстоятельства. Но Баймуратов не стал их выслушивать. По предложению Джумагуль бюро окружкома приняло решение, которое обязывало партийных и советских активистов города немедленно определить своих детей в школу и тем дать пример всему населению Чимбая и округа. За уклонение предусматривались партийные и административные взыскания вплоть до исключения из партии и снятия с работы. Проект, предложенный Джумагуль, был принят без всяких поправок.
– У вас все, товарищ Зарипова? – спросил Баймуратов после голосования.
– Нет. Еще несколько слов, – снова поднялась Джумагуль. – Мы здесь говорили о привлечении к учебе городских ребят. В аулах дела обстоят еще хуже. Оно и понятно: здесь школа рядом – утром ребенок ушел, днем вернулся. А там отправляй его невесть куда, раз в году и увидишь только. Что тут поделаешь? Нужно, говорит нам партия, добиться того, чтоб, значит, не только ученик к школе, а чтоб и школа к ученику шла, чтоб в каждом ауле, каждом кишлаке своя школа была. Что для этого нужно? Кадры, которые знают язык и на первых порах самое начальное образование дать могут. В Турткуле такие годичные курсы созданы, готовят учителей. Нужны и нам такие курсы, да не когда-нибудь в будущем, а сегодня, сейчас.
Баймуратов и тут поддержал Джумагуль. Несколько слов сказал Ембергенов. Записали: создать курсы для подготовки учителей начальной школы, привлечь к занятиям в них людей, владеющих каракалпакским языком, выпускников направить в сельскую местность для организации там начального образования.
Джумагуль вернулась на место, довольная – все, о чем думали они с Нурутдином Маджитовым, стало теперь законом. Взволнованная, возбужденная, она не очень прислушивалась к тому, о чем говорилось дальше, и только когда между участниками заседания разгорелся спор, собралась, сосредоточилась.
– Никакие погодные условия не дают нам права просить вышестоящие органы об освобождении дехкан от обязательных поставок! – горячо говорил Курбанниязов. – План есть план, и государство должно получить от нас все, что положено!
– А если люди от голода пухнуть будут, это хорошо? Государству нашему это нужно? – перебил его вопросом Баймуратов.
– Нас освободить от поставок, других, третьих – тогда все государство опухнет от голода, рабочий класс! Этого вы добиваетесь? – гневно обрушился на Баймуратова заведующий отделом заготовок. – Узко вы смотрите, товарищ секретарь! Местническим такой подход называется.
В разговор вмешался Коразбеков:
– Других освободить от поставок, третьих, десятых... Зачем же так ставить вопрос? Демагогия! У нас плохо, о некоторых наших аулах и идет разговор.
– Плохо, говорите? – не отступал Курбанниязов. – А вы сходили бы на базар. Эти ваши несчастные, голодные дехкане зерно продают, да по каким ценам! Сотни загребают, тысячи! А вы слезы тут над ними льете! Революция – это...
– Знаем, знаем: железная дисциплина и никакой пощады, – подсказал кто-то из членов бюро.
– Правильно. Говорил и говорить буду! – парировал Атанияз Курбанниязов, а Джумагуль подумала: «Так вот от кого я это слышала, вот на кого намекал тогда Ембергенов!»
– Потому и продают, что цены такие. Потом локти кусать будут. Локти, потому что больше нечего будет кусать, – поднялся Ембергенов, подошел к столу. – А цены... Есть у нас такое подозрение, что цены за последние дни подскочили не только оттого, что заморозки часть урожая побили. Тут, кажется, еще одна причина имеется: кто-то крупные закупки делает, бешеные деньги швыряет, чтоб только поменьше зерна у дехкан осталось. Хитро задумано, ничего не скажешь!
– Кто ж они? Отчего не поймали? – спросил Нурсеитов, и многим показалось, что в голосе его задрожали тревожные нотки.
Ембергенов ответил спокойно, как показалось Джумагуль, с каким-то намеком:
– Не торопитесь.
Снова поднялся Курбанниязов.
– Думаю так: обязать все хозяйства в срок и по установленной норме сдать зерно на заготпункты. Первое. Кто не сдаст, будет уклоняться от выполнения госпоставок – именем революции отобрать насильно, экспроприировать, виновных судить. Все!
– Круто берет Курбанниязов, железная хватка!
– Не для себя – для общего дела старается, душой за нашу веру радеет, – снова пришел на помощь Курбанниязову председатель окрисполкома.
Коразбеков вставил с едкой усмешкой.
– Так радеет, что душу из тела вон...
– А вы считаете, нужно пухом стелить, ласковыми словами упрашивать? – набросился на него Курбанниязов и произнес патетически: – Один умный человек говорил: вера, не защищенная хлыстом, страшней самой ереси. Правильно говорил!
– Кто еще сказать хочет? – обвел взглядом собравшихся Баймуратов. – Нет желающих? Тогда, что же, на голосование?.. Ладно... Только прежде попросим товарища Ембергенова дать одну справку.
Оракбай подошел к столу, достал из брезентовой сумки какие-то бумаги, неторопливо разложил перед собой.
– Тут товарищ Курбанниязов советовал нам дознаться, кто же эти оптовые закупки зерна на базаре делает. Спасибо за правильный совет. Ну, мы и своим умом как-то дошли до этого... Вот на прошлой неделе троих скупщиков задержали. Допрос по всем правилам произвели. Имеются протоколы, – и он поднял в руке несколько исписанных листков. – Интересное дело получается! Оказалось, сами-то скупщики люди небогатые, и откуда только деньги у них на оптовые покупки берутся? А вот откуда, выясняется... – Ембергенов сделал паузу, поднес к глазам один из листков, начал читать: – «Деньги на покупку зерна дал мне Юсуп, родственник начальника Атанияза. Ему и передал я арбу с зерном, а куда отвез, этого не знаю». Другой документ: «Зерно покупал за деньги, которые дал мне сапожник Мухамед. Говорил, деньги эти принадлежат «Белой шапочке» – значит, нашему большому начальнику. Мне за работу было уплачено все, как был уговор. Потому к сапожнику Мухамеду претензий не имею...»
– Ложь! Это ложь! – вскочил Курбанниязов, выбежал на середину комнаты. – Оклеветать честного советского работника, чтоб расправиться с ним, – это известно, это старый прием классовой гидры! Но мы не позволим, мы...
– Сядьте, Курбанниязов. Успокойтесь. Ваше слово потом, – постучав пальцем по столу, произнес Баймуратов – и к Ембергенову: – Продолжайте.
Неторопливо, спокойно читал Ембергенов протоколы допросов. Теперь рядом с именем Курбанниязова замелькало еще одно – Нурсеитова. Члены бюро слушали молча, сосредоточенно, лишь время от времени бросая косые, враждебные взгляды на притихшего, будто в помрачение впавшего Нурсеитова, на багрового, дергавшегося, как кукла на нитке Курбанниязова.
«Значит, вот о чем шептались в последние дни работники окружкома, отчего таким невеселым, встревоженным был Баймуратов», – догадалась вдруг Джумагуль, и почему-то припомнилась ей давняя, первая встреча с Нурсеитовым. Запугивал, криком кричал на нее, чтоб удержать от побега в Турткуль. Теперь поняла, теперь все становится ясно...
Поздно ночью бюро окружкома вынесло решение. Нурсеитова, председателя исполкома, Курбанниязова, заведующего отделом заготовок, из партии исключить. Председателем окружного исполнительного комитета рекомендовать товарища Гафурова...
Из здания окружкома Нурсеитов и Курбанниязов вышли под конвоем.
15
За неделю, прошедшую после бюро, число учащихся в школе удвоилось. Это были дети руководящих работников города. Не обошлось и без шумных, иногда со слезами, а иногда и с угрозами, схваток.
Однажды, на третий или четвертый день, в кабинет Джумагуль ворвалась полная краснолицая женщина в широком платье. На груди у нее, точно ботало на шее верблюда, раскачивался огромный, с добрый арбуз, медный амулет. Прямо с порога она бросилась в бой:
– Чтоб сгорела дотла твоя школа! И ты вместе с ней! Почему заставляешь дочь мою в школу идти? Какое дело тебе до моего ребенка?! Что захочу, то и сделаю с ним – мой ребенок!
– Успокойтесь, успокойтесь, пожалуйста, – едва слышно произнесла Джумагуль, ошеломленная таким бурным натиском. – Вы кто?
– Я? – искренне удивилась женщина. – Весь город знает меня! – И отрекомендовалась с апломбом: – Кызларгуль – можешь запомнить! Кызларгуль, жена Коразбекова!
– Будем знакомы, Кызларгуль, жена Коразбекова, – уже овладев собой, промолвила Джумагуль, с едва приметной усмешкой. – Так что же вам не нравится в решении бюро?
Женщина, усевшаяся было на стул, вскочила, воинственно подалась вперед.
– А мне ваши решения что пылинка на ноготь: фу – и нет! Взяли право себе своей головой за всех думать! Сейчас не старое время – советская власть, никто приневолить меня не может! Как захочу, так и буду жить? Захочу – отдам свою дочь в школу, а не захочу, так и вовсе... – Кызларгуль не нашла подходящего слова, но догадаться о содержании недосказанных слов было уже нетрудно.
Джумагуль не удержалась от смеха.
– Интересно вы понимаете советскую власть! Свобода! Кто как захочет, так и живет!
– Именно. А за что ж иначе мой муж воевал?!
– За то, чтоб люди жили по законам правды и справедливости. Вы понимаете – по законам!
– А если не нравится мне этот закон? Ну, про школу, к примеру?
– Ничего не поделаешь – подчиняйся. Потому что закон мудрый и правильный. Пойдет по нему ваша дочь – прямая дорога к счастью, – терпеливо разъясняла Джумагуль, но жена Коразбекова – упрямая женщина, нрав крутой, и убедить ее дело нелегкое.
– Да чего вы меня на аркане в рай тащите?! Сама небось путь свой найду! Сказала, не пойдет моя дочка в школу – и не пойдет! А зачем? Учись не учись, в конце-то концов все равно к котлу да к колыбели придет. Как я. Как моя мать. Как все мы, женщины. Или, думаешь, лучше – как ты: такой грамотной стала, что муж из дому выгнал. Не дай бог, чтоб из-за этой учебы и моя дочка век свой во вдовьем одиночестве мыкала! Упаси нас, господи!
Понимала ли Кызларгуль, какой удар наносит собеседнице, или делалось это без злого умысла, но удар достиг цели. Джумагуль побледнела, холодным и строгим стал ее взгляд, сказала сухо, официально:
– Если завтра вашей дочери в школе не будет, товарищу Коразбекову придется попрощаться с партией... и с работой тоже!
– Это ты, ты будешь его исключать из партии? – возмутилась Кызларгуль и скрючила пальцы, готовая по-кошачьи вцепиться в Зарипову. – Да он своими руками советскую власть здесь устанавливал! Таких, как ты, из грязи вытащил! Если б не он, ты бы сейчас... тебя бы, может, и на свете уже давно не было! Пугает!..
– Никто не пугает и не спорит с вами: ваш муж один из активных участников установления советской власти в Каракалпакии. Но даже это не освобождает его от выполнения советских законов! Наоборот: именно он должен быть примером для всех... И вот что еще: есть поговорка – «Честь мужа в руках его жены». Бесчестие тоже.
– Это ты обо мне такие слова? Обо мне?!
– А то бывает, у супруга заслуга, а жиреет его подруга.
И без того красное лицо Кызларгуль стало пунцовым. Она метнула на Джумагуль уничтожающий взгляд, быстро пошла к двери.
– Так и передать товарищу Коразбекову?
– Так и передайте. Можете напомнить еще, что если завтра его дочери в школе не будет, товарищу Коразбекову придется партийный билет положить на стол – решение бюро окружкома!
Кызларгуль ушла, громко хлопнув дверью.
Была середина дня. Заведующую женотделом ждали в школе. На четыре часа была назначена встреча с Нурутдином Маджитовым. Сказавшись нездоровой, Джумагуль ушла домой, легла, укрылась с головой одеялом.
Сколько раз уже приходилось ей выслушивать эти оскорбления: ты сперва свою жизнь наладить сумей, потом нас учить будешь! Припомнила слова Баймуратова при первом разговоре в его кабинете: «Замужем?» – «Нет». – «Нелегко вам придется...» Тогда не поняла, не догадалась, о чем идет речь. Теперь на собственной шкуре почуяла... Что ж, может, и правы они, и она, Джумагуль, как тот мулла, про которого сказано: следуй его совету, да не следуй его примеру? Но разве она виновата? Разве должна была безропотно сносить побои, на коленях вымаливать у мужа прощения? Прощения за что? За то, что не сына, а дочь родила? Что он вернулся домой в дурном расположении духа? Просто за то вымаливать у него прощения, что она женщина? Нет, не в чем ей каяться, ни в чем она не виновата ни перед ними, ни перед бывшим мужем своим! Но каждой не объяснишь, не станешь перед всякой душу выворачивать наизнанку... Как же ей быть?.. А если для дела, которое ей поручили, она должна стоять перед женщинами с открытым лицом – замужняя, семейная, имеющая право других поучать?..
Словно в тумане она вспоминает ночь после спектакля, после того, как рассталась на углу с Ембергеновым, и ей становится стыдно, до содрогания, до удушья. Сама не поймет, что это тогда с нею случилось. Какая-то блажь, хмельной угар... Через несколько дней приходила к ней Фатима, предложение Ембергенова передавала: нет жизни джигиту без нее, Джумагуль. Отказала – не любит. А может, нужно бы согласиться – для доброго дела, чтоб право иметь?.. Глупости! Разве можно ценою лжи перед собой, сговора с собственной совестью стать для других пророком истины? Нельзя. Не должно...
Джумагуль вспоминает, как после тяжелого разговора с Турумбетом, когда он явился к ней в кабинет, она ощутила неодолимую потребность доказать себе свою независимость, свое право жить, презирая обычай, переступая через людскую молву, подавив в себе и рабские чувства, и собственные представления о приличиях заодно. Отсюда выход на сцену. Но отсюда же и та ужасная ночь... Самоутверждение личности!.. Странное дело: отчего оно сопровождается зачастую желанием рушить и низвергать все, что ни попадется под руку, – вокруг и в себе, дурное и доброе, старые традиции и новые законы? Не оттого ли, что рушить и низвергать всегда легче, быстрее, не от подспудного ли сознания, что нет способа лучше привлечь к своей личности внимание окружающих, нежели учинить привселюдно шумный скандал?.. Но есть другой путь утверждения своей личности – путь трудный, нередко опасный, всегда благородный: под пулями басмачей, сквозь козни затаившихся врагов, подавляя в себе все мелкое, ничтожное, рабское, насаждать на земле и в душах людей закон свободы и братства, человеческого достоинства и гуманизма – закон Революции.
Утром, полная сил и какой-то юной свежести, Джумагуль побежала в школу.
– Сколько сегодня? – еще с порога спросила она Фатиму.
– Одна новенькая – Коразбекова.
Джумагуль широко улыбнулась, по-ребячьи подмигнула жене Нурутдина:
– Подействовало.
После занятий вместе с Фатимой она пошла в интернат. Маджитов был уже там.
– Ребята! – сказала Джумагуль, когда все воспитанники собрались в большой комнате. – Есть важное дело. Это как военная операция. Без вашей помощи не обойтись.
Лица детей стали серьезными, глаза зажглись любопытством.
– Вы согласны выполнить особое поручение окружкома? – продолжала искусно интриговать детей Джумагуль.
– Согласны! Согласны! – откликнулись интернатовцы хором. – Какое поручение?.. А наганы выдадут?
– Наганы на этот раз вам не понадобятся. Только карандаши и тетради. – И Джумагуль раскрыла перед ними план операции: нужно было, разбив Чимбай на несколько участков и сформировав соответствующее количество бригад, обойти весь город – каждую улицу, каждый двор, – обойти и переписать всех детей школьного возраста. Командовать всей этой операцией будет Муканов.
Это была первая в истории Чимбая перепись населения, и относилось к ней население по-разному. Одни радушно открывали перед ребятами двери домов, давали все необходимые сведения. Другие гнали их со двора, как только те вынимали из карманов карандаши и тетради. Ребята терпеливо разъясняли жителям, зачем они составляют списки, и случалось, после этого хозяева отвечали на все их вопросы. Но бывало и так, что никакие уговоры не помогали. Тогда ребята наводили нужные справки у соседей, а если и это не удавалось, шел сам Муканов.
Конечно, составление списков было лишь началом большой работы по вовлечению детей в школу, но теперь, по крайней мере, эта работа приобретала конкретность: стало известно, кто не пускает детей в школу, с кем предстоит говорить, а если уговоры не помогут – бороться. По предложению Джумагуль каждому из школьных учителей и воспитателей интерната вменялось в обязанность в ближайшие две-три недели привести в класс по два, по три новых ученика.
Дни проходили в заботах, в делах, а иногда и в тревогах: девушка, уже месяц посещавшая школу, неожиданно исчезала. Приходилось на время становиться следователем и выяснять, в каком ауле, у каких дальних родственников ее спрятали. И все же запруда была прорвана – волна за волной заливала Чимбай река новой жизни.
16
Нельзя сказать, что весть об аресте Атанияза Курбанниязова и Нурсеитова, с которым он только раз и встречался, потрясла Дуйсенбая. Или вызвала в душе его приступ острого сострадания. Или как-то меняла его планы на жизнь. Планов у него больше не было. Была пустота, в которую время от времени врывались какие-то лица. Они нашептывали сладкие речи, сулили что-то несбыточное или стращали, запугивали страшными карами, адскими муками и, вырвав у него деньги, пару коров или меру зерна, растворялись. Потом появлялись снова, и все повторялось сначала... Нет, арест окружного начальства не огорчал Дуйсенбая. Просто подумалось, что эти лица больше не возникнут из тьмы, и пустота, показалось, стала еще более гулкой.
Скоро год, как уехал Турумбет на учебу. Когда посылали, думали, взыграет в нем мужское самолюбие, прикончит там эту беспутную. А она, беспутная эта, в Чимбае сидит, судьбами людскими командует. О времена! Но чего ж тогда Турумбет в Турткуле скрывается, если ее, Джумагуль, жены бывшей, там уже нет? Неужели и вправду решил мудрость науки постичь? Турумбет и наука – смехота!.. А жаль. Был рядом, так в карты хоть есть с кем сыграть. Теперь – что? С самим собой играть скучно. С Ходжаниязом опасно – того и гляди, обжулит, из припрятанной колоды карту выбросит. Жох... В былые времена такой далеко бы пошел, теперь не дадут разгуляться.
После той сделки с наймом батраков на рытье канала, когда Ходжанияз выторговал себе у Дуйсенбая новую юрту, отношения между ними сложились нормальные: ты – мне, я – тебе, обоим от этого выгода. На сходках дехкан, на собраниях тозовцев батрачком грудью стоит за Дуйсенбая – нечего с него больше брать, это уж не обложение, а грабеж, совсем разорили хозяйство! После сходок и собраний дехкан дом батрачкома то новым паласом украсится, то духом жареного барашка наполнится. Нормальные отношения.
А на прошлой неделе такую услугу оказал батрачком Дуйсенбаю – два туркменских ковра, и то мало. Прослышал Ходжанияз в чайхане, будто аксакал вернулся из города, своих людей собирает. Батрачком, хоть его и не звали, туда же. А что – разве не свой? Пришел, сел на почетное место, людей шутовством забавляет. Туребай перебил: серьезное дело. Стал рассказывать – и правда, серьезное. ОГПУ раскрыло целую шайку врагов, которые на базаре зерно у дехкан скупали, в потайные ямы закапывали, чтоб к весне людей без хлеба оставить, голодом изморить. Есть подозрение, что и Дуйсенбай причастен к этому делу – скупал, обменивал на баранов, прятал. Окрисполком приказал произвести у Дуйсенбая обыск и, если подозрение оправдается, зерно конфисковать.
Прослушал батрачком сообщение Туребая, страшными проклятиями обрушился на головы подлецов-спекулянтов, а как стемнело, задворками к Дуйсенбаю подался.
– Отец, советская власть в большой обиде на вас. Зачем зерно на базаре скупали, в ямы потайные закапывали? Так людей и до голода довести недолго.
Прежде всего, по своему обыкновению, Дуйсенбай прикинулся невинной овечкой: и видом не видывал, и слыхом не слыхивал – какое зерно? Какие закупки? Ну, правда, кое-что подкупал, так это же для себя – чтоб на зиму хватило. Но когда Ходжанияз предупредил его о готовящемся обыске, Дуйсенбай разволновался, забегал по комнате, признался: скупал-таки, чтоб оно сгнило!
– До утра не сгниет, – резонно заметил батрачком, отхлебывая из кисайки горячий чай.
– А что ж теперь делать? Что делать? – заламывал пухлые руки Дуйсенбай.
– Вот всегда, отец, с вами так: таитесь до последнего часа, а как прижмет – на тебе, выручай! Нет чтобы заранее мне все рассказать – не знали бы лиха!
– Верно, верно, родной! Ты только сейчас... Будь спасителем! Век не забуду!
Ходжанияз надолго задумался. Конечно, того количества зерна, что под айваном закопано, в одну ночь двоим не перетаскать. Однако другого выхода уже не оставалось. К тому же единственным местом, куда можно сейчас перепрятать зерно, был его же, Ходжанияза, амбар, и батрачком предложил:
