Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 62 (всего у книги 63 страниц)
А Калбай говорил и говорил, и лукаво-радостная улыбка сияла на его губах. И весь он цвел от сознания своей непогрешимости, своего превосходства над этим неразумным, наивным, недальновидным и неудачливым Даулетовым. Над этим Даулетовым-недотепой.
Склонить бы голову перед Калбаем. Обнять, поблагодарить за совет, сказать: «Калбай, родимый ты мой. До чего же мудр! До чего сведущ! Просветил, вразумил! Спасибо!»
Ничего не сказал директор. Пошел молча к «газику» и уже почти из кабины крикнул: «Все машины в поле!» И уехал.
Калбай обиженно глянул ему вслед:
«Пропащий ты человек, Даулетов... Совсем конченый».
14
С тяжелым сердцем ехал он на бюро райкома. Была бы возможность отказаться от участия в заседании, отказался бы. Вообще от всего отказался, что связано с необходимостью говорить, рассказывать, доказывать, оправдываться. Усталость какая-то навалилась на него. Бросил бы все, уехал в степь, нет, ушел просто, и там, среди трав, на осеннем ветру, лежа навзничь, не думая ни о чем, не чувствуя ничего, кроме тишины, избавлялся от мучительной тяжести.
Но ведь не откажешься. Не существует такой причины, кроме тяжелого недуга или самой смерти, чтобы избавила от необходимости быть на заседании, слушать, говорить. Оправдываться.
Оправдываться! Вот что самое противное, самое унизительное. Явился в совхоз, чтоб побеждать, а оказался побежденным. Защищаться должен.
Он еще не знал, от чего защищаться. Но что защищаться придется, знал точно. Подводятся предварительные итоги года, а они для «Жаналыка» печальны. Цифры, как говорят, есть, а за цифрами ничего реального. Хозяйство в разброде. Злые языки уже именуют «Жаналык» развалившимся хозяйством. А если хозяйство развалилось, то есть и сила, которая его развалила. Даулетов, кто же еще мог это сделать. Принял образцовый совхоз, передовой. Сейчас он стоит в сводке на последнем месте.
То, что злые языки говорят, ладно, бог с ними. Сам Даулетов видит этот развал. Расползается хозяйство, а собрать не может. Не слушается его дело. Люди не слушаются. Последний разговор с Калбаем убедил Даулетова, что никудышный он руководитель. Вообще не руководитель.
– Небось жалеете, Палван Мамутович, что связались со мной? – спросил сидевшего рядом парторга.
Спроси Даулетов не так, а по-другому, Мамутов бы ответил. А тут смолчал. Не хотелось быть пристегнутым к директору. Что значит «связался»? Не вязался он ни с кем. Оба впряглись в одну арбу и тянут каждый в меру сил.
– Понимаю, не рады, – заключил Даулетов. – Не получилось у меня ничего...
– Почему не получилось? – отозвался все же Мамутов. – Сломать сломали. И я помог в этом. Но не потому, что «связался» с вами, а потому, что увидел необходимость такой расчистки.
– Ломать мы мастаки, спецы. Тут чисто сработали. Все под корень снесли. Тут, думаю, нас ругать не за что?
Снова Даулетов задал вопрос не так, как надо. Снова поставил Мамутова в затруднительное положение. Сомневался секретарь парткома, что одобрят их разрушительную миссию. Ломать все же не строить. Призывали-то ведь строить...
Молчание секретаря еще больше расстраивало Даулетова. Чувство обреченности одолевало его.
– Хотя могут и поругать. День такой уж выдался. Тяжелый...
Да, день выдался для Даулетова тяжелый. Бюро было посвящено ему, во всяком случае, вторая половина заседания целиком состояла из перечня его дел и его просчетов.
Информация Нажимова о ходе заготовок сельхозпродуктов и уборке урожая началась с упоминания директора «Жаналыка», им и закончилась. Хлопок сдается медленно, урожайность низкая. Самая низкая в районе. Со второго места по урожайности, которое совхоз занимал в прошлом году, он переместился на последнее. Лишь чрезвычайные меры районного комитета партии дали возможность вытянуть хозяйство по сдаче молока и бахчевых. Товарищ Сержанов сумел, используя свой богатый опыт и организаторские способности, в течение недели выправить положение. Не возьмись за это дело товарищ Сержанов, «Жаналык» провалил бы план и по этим показателям. Общее положение в хозяйстве катастрофическое. По настоянию нового директора райисполком включил дополнительную земельную площадь в посевной клин «Жаналыка», освоить же эту площадь Даулетов не смог и, естественно, сорвал план по урожайности. Совхоз становится убыточным.
Разносы всегда настораживают присутствующих на заседании. Им кажется, что удар молнии способен поразить и их, если не сегодня, так в следующий раз. Поэтому смотрят на пострадавшего с сочувствием. С сочувствием смотрел на Даулетова и секретарь обкома, приглашенный на бюро. Сочувствие его вызвано было причастностью к судьбе молодого директора: ведь это он предложил кандидатуру Даулетова, он наставлял его, отправляя в совхоз, его в общем-то указания выполнял тот, пытаясь перестроить хозяйство. Сочувственный взгляд секретаря обкома приметил и Нажимов. Приметил и испугался: вдруг да остановит его секретарь обкома, постучит пальцем по столу, скажет: «Сокращайтесь, товарищ Нажимов!» Или – еще хуже: «Не с той стороны подошли к вопросу, товарищ Нажимов». Или уже совсем плохо: «Вопрос, по-моему, не подготовлен. Правильнее будет перенести его на следующее заседание». Но секретарь обкома не постучал по столу, не сказал «сокращайтесь». Вообще ничего не сказал. Прослушал внимательно Нажимова и отвлекся лишь на секунду или две, чтобы сделать какие-то пометки на листке с проектом решения бюро.
Молчание секретаря обкома вдохновило на критику членов бюро. Правда, они не столько критиковали, сколько выражали недоумение поступками и стилем руководства нового директора. «Жаналык» действительно покатился вниз и – самое печальное – тянул за собой весь район. Когда с трибуны, оттуда, сверху, кидают в тебя словами и каждое увесисто, будто булыжник, особенно когда начинают острить, потешаться над тобой и зал, утомленный напряжением разноса, начинает разражаться смехом, когда кажется, что ты тут один торчишь словно мишень для любого слова и взгляда, то хочется сжаться, спрятаться за спинку впереди стоящего кресла, чтобы мимо-мимо-мимо пролетали и укоры и взоры. Но это поначалу. А после хочется вскочить и заорать, заглушить криком весь этот обвал красноречия. Но и это еще не конец. Под конец уже ничего не хочется. Чувствуешь, что не спрячешься и не крикнешь. Чувствуешь, что земля ушла из-под ног и ты висишь в каком-то пустом пространстве и внутри у тебя тоже пустота.
Даулетова впервые в жизни разбирали по косточкам и каждую косточку обсасывали всласть. Впервые в жизни его разбирали при всем честном народе, и он вдруг подумал, что надо писать заявление с просьбой «освободить» от всего: от обязанностей, от должности, от прав и от необходимости выслушивать все эти словеса. Жаксылык никогда не считал себя гордым и заносчивым, но подобные удары даже его отнюдь не больное самолюбие не могло выдержать. «А каково же было Сержанову?! Он-то как это сносил? Вот какой кувырок судьбы. Сперва я Сержанова, теперь они меня. Вот такая диалектика, друг Даулетов».
Повис, повис Даулетов как воздушный шарик, закачался в воздухе, поплыл, и, если бы не вмешательство секретаря обкома, не вернуться бы ему на землю.
– Как объясняет создавшееся положение директор «Жаналыка»?
Мамутов, сидевший рядом с Даулетовым, шепнул:
– Давайте все начистоту!
Хорошо, что шепнул. Спасибо, Мамутов.
– Товарищи! – поднялся Даулетов. – Маленькая заслуга хозяйства, которую отметил товарищ Нажимов, выполнение плана по молоку и бахчевым, тоже выдумана. Это не заслуга наша, а наше преступление.
Все, кто был в зале, подняли головы, чтобы увидеть человека, произнесшего такую невероятную фразу. Не звучало еще в стенах райкома признание директора совхоза в совершенном им преступлении. Конечно, среди директоров не было невинных младенцев, непорочных дев и ангелов божьих, те или иные грешки за каждым водились. Но чтобы вот так о себе с трибуны... Ну, Даулетов! Ну, оригинал!
– Не сдавали мы молоко на молокозавод. Мы – купили его. А овощи продали месяц назад на рынке спекулянтам, деньги же внесли согласно твердым оптовым ценам ларькам «Заготплодоовощ». Вот как мы выполнили половину плана за три дня.
– Даулетов! – прервал директора «Жаналыка» секретарь обкома. – Вы даете себе отчет в том, что говорите?
– Даю!
Вызов, звучавший в ответе, смутил секретаря: не в себе, что ли, Даулетов, или довели человека до такого состояния, что пустился на саморазоблачение? Он решил перекинуть мостик через пропасть, в которую явно метил новый директор «Жаналыка».
– Вы дали указание прибегнуть к нарушению закона?
– Никаких указаний я не давал.
Нажимов почуял неладное с ходом изобличения Даулетова и кинул реплику:
– А как же со сводкой? Под ней стоит ваша подпись.
– Я подписал сводку, еще не зная о жульничестве. Оно раскрылось только вчера. От подписи отказаться не могу. Действительно моя рука. Незнание не оправдывает меня.
Все видели лицо Даулетова, и все же людям хотелось еще лучше разглядеть этого отчаянного директора. А может, свихнувшийся? Нормальный разве понесет такое?
– С урожайностью вас тоже обманули? – перебросил еще одну досточку через пропасть секретарь обкома.
– Нет. Я сам себя обманул, – не пошел по досточке Даулетов. Опять норовил кинуться головой вниз.
– Каким образом?
– Включив скрытые посевы в общую посевную площадь совхоза, я тем самым разделил валовой сбор на почти в полтора раза большее количество гектаров. При плановом урожае в тридцать центнеров хлопка в среднем с каждого из семисот гектаров мы с каждого из тысячи ста гектаров получили где-то около двадцати центнеров.
– Ой-бой! – вздохнул кто-то в зале. Двадцать центнеров – это исходный рубеж для новых земель. Его давным-давно перешли. О нем просто забыли.
– Конечно, я мог бы не включать скрытые посевы в план, как это делалось прежде, мог бы не мальчишкой провинившимся чувствовать себя сегодня, а королем. Но совесть моя и секретаря парткома Мамутова, а также точный экономический расчет не позволили это сделать. Нам советовали хотя бы повременить до следующего года. Вот-де будут составляться новые планы, тогда и... Но и на это согласиться мы не могли. Во-первых, нельзя сначала признать, что махинации допустимы, и потом искоренять их. Не поверят люди, сочтут это новой хитростью нового директора. А во-вторых, в будущем плане существующие «скрытые гектары» станут считать освоением новых земель. Нам могут и не запланировать такого освоения. Теперь же мы откровенно говорим: да, у нас площади больше, чем указано в отчетах, и со следующего года нам нужны законные, легальные фонды, семена, техника, горючее и прочее – в общем, все, что положено.
– А что, земля «Жаналыка» не способна давать больше двадцати центнеров с гектара? – спросил секретарь обкома.
– Почему же? Убежден, что может дать и тридцать три, хотя климат у нас суровый, нехлопковый, как говорят. Для тридцати же требуется более тщательная обработка почвы, полная норма удобрений, рациональные поливы.
– Пытались все это дать земле?
– Пытались, конечно, но обработка сразу исключилась, поскольку пришел я в совхоз в конце мая, когда хлопчатник уже пошел в рост. В полной норме удобрений нам отказали, так как плановые площади, то есть утвержденные раньше, получили удобрение, а скрытые в разнарядку не вошли. Можно было добыть удобрения «левым» способом, но я этой техникой еще не овладел и, наверное, уже не овладею. Воду посевы получили, хотя нам поставили в укор большой перерасход влаги. Ну вода, сами понимаете, достается пока еще не левым способом.
Не только члены бюро, но и секретарь обкома тяжело вздохнул. Преподнес Даулетов острое блюдо. Переперчил. И преподнес, когда изменить уже ничего нельзя, нельзя положение поправить.
– Значит, катастрофа наметилась давно и предотвратить ее было не в ваших силах, Жаксылык Даулетович?
– Давно, – признался Даулетов. – Предотвратить мы пытались. Сами... Как умели...
– А умели?
– Нам казалось.
– В таких вещах самодеятельность неуместна. Два человека, директор и секретарь парткома, пытаются повернуть хозяйство на правильный путь! А люди? Люди-то вас поддержали?
– Нет.
Это было уж слишком. Самые равнодушные, а такие тоже участвуют в заседаниях, и те ужаснулись. Ему, этому Даулетову, головы не жалко. Да за такое «нет» взашей погонят с должности и еще вслед строгача пошлют. Партбилет, между прочим, тоже могут отобрать.
Даулетов почувствовал, как сгущается тишина, и понял, что хватил лишнего. Вернее, сказал не так, не совсем точно. И поправился:
– То есть кое-кто поддерживает... Несколько человек...
– Кто они, эти кое-кто?
– Бригадир-рисовод, хлопкороб, механизатор – председатель группы народного контроля... Шофер...
По залу пролетел легкий смешок.
– Не густо. А остальные?
– Остальные не поддерживают, – упрямо повторил Даулетов и, помолчав, добавил: – Пока...
– Вообще никого не поддерживают?
– Почему же? Поддерживают товарища Сержанова. Даже любят. – И опять добавил: – Пока...
Секретарь обкома улыбнулся. Забавно отвечал Даулетов на вопросы. Слишком уж прямо. И пожалуй, слишком искренне. Подкупающей была искренность и чрезмерной. Так, пожалуй, тоже нельзя. Ведь не на исповеди же, не на свидании и не в обнимку с дружком за дастарханом. Душу надо, конечно, открывать, но не выворачивать же наизнанку на каждом совещании.
– Странный народ жаналыкцы, – объяснил Нажимов. – Непонятный...
– Да нет, понять его можно, – полез в рассуждения Даулетов. – С Сержановым ему было хорошо, со мной плохо.
Глянул еще раз секретарь обкома на Даулетова, загадочно как-то, не то с осуждением, не то с сочувствием, и сказал:
– Дело как будто ясное. Надо принимать решение...
Бюро райкома партии большинством голосов вынесло строгий выговор директору совхоза Даулетову и секретарю парткома того же хозяйства Мамутову и потребовало от них в кратчайший срок ликвидировать недостатки в руководстве хозяйством.
15
О решении бюро райкома жаналыкцы узнали в тот же день. Подробности, конечно, не дошли до них, но то, что Даулетов и Мамутов схлопотали по строгачу, стало известно сразу. Отнеслись к новости, разумеется, по-разному. Одни обрадовались, даже злорадствовали. Другие оставались равнодушными. Третьи – и их большинство – сочувствовали. И не потому, что успели полюбить Даулетова, и не потому, что во всем соглашались с действиями директора и парторга, а потому, что сочувствие – самое естественное, самое нормальное, самое человеческое отношение к пострадавшим, потерпевшим, наказанным. И естественному нормальному человеку кажется, что наказание слишком уж сурово, особенно если осужден не кто-то посторонний, а знакомый. Но выражать сочувствие им было некогда.
Наступили самые жаркие дни для жаналыкцев. Жаркие, хотя осенью уже повеяло и солнце не жгло как прежде. Нет-нет да и набегут облака на край неба, а с края-то и начинается непогода, и жди ее со дня на день. До непогоды надо было убрать с полей и хлопок и рис, провести последний укос клевера, повалить и засилосовать кукурузу второго сева. Дел невпроворот, и все дела срочные, все горящие. Люди в это время уже не ходили, а все чаще бегали, сновали. Редко входили в кабинет, чаще врывались.
Ворвался и Елбай. Он буквально влетел в кабинет Даулетова и прямо на стол директору шлепнул бумагу: «Ведомость».
Уже не первую ведомость подсовывал Елбай директору на подпись. Десятки фамилий стояли в графе «ФИО» и против каждой указывалась выработка и сумма к выплате. В самом низу, рядом со словом «итого», значилось шесть тысяч рублей.
– Сумма все увеличивается и увеличивается, – скосил глаза на правый нижний угол листа Даулетов.
– Поощрять людей надо, Жаксылык Даулетович, – вкрадчиво произнес Елбай. Глаза глядели по-лисьи. Так, наверное, лиса смотрит на ежа, которого нужно бы съесть, да вот колючки мешают.
– Надо поощрять, – согласился Даулетов. – Только кого и за что...
– Наших помощников за старания.
– Я тут вижу знакомые фамилии, они уже были в предыдущей ведомости...
– Глаз у вас острый и память цепкая, Жаксылык Даулетович! – колюче похвалил Елбай. – Были эти фамилии.
– Но среди членов бригады и жителей аула таких людей нет.
– Проверяли?
– Проверил. И не я один.
– Бдительность, Жаксылык Даулетович, у вас тоже завидная. Людей этих в нашем ауле точно нет. Они приехали из разных мест, чтобы помочь нам в трудную минуту. План-то, по вашей милости, срывается. С такой большой площади хлопок своими силами не соберешь.
– Похвально, что бригадир привлекает к сбору урожая силы со стороны. Но привлеченные вами люди на поле ни разу не выходили и ни одного грамма хлопка не собрали. Фартук, если они его надевали, наполнялся не хлопком. Кое-чем другим. Подозреваю, деньгами. – Даулетов впился взглядом в бригадира. Придирчивым, испытующим. Надеялся поразить Елбая, смутить хотя бы. Но не тут-то было.
– Не в фартук деньги кладут, Жаксылык Даулетович, – ехидно усмехнулся Елбай. – В карман обычно кладут...
– Сидя дома, за пиалой чая или водки? – подсказал Даулетов.
– На те деньги, что значились в прошлой ведомости, водку не купишь. Чай только. В этой сумма посолиднее. Выпьют водки и, возможно, коньяку. У кого какой вкус. Но, полагаю, ни водка, ни коньяк их не интересует. Вы, кажется, не пьете вообще?
Нельзя было, видно, ничем сбить наглость с Елбая, и Даулетов ответил тем же:
– Ошиблись, Косжанов, запамятовали. В поле вместе с вами осушил термос водки. Теперь за это расплачиваться надо.
– Уже расплатились! – торжествующе улыбнулся Елбай. – Вы думаете, на хлопкопункте нам два процента пишут за ваше доброе имя? Нет, мы платим за это.
Даулетов почувствовал, как немеет сердце.
– Сколько платим? – спросил он тихо и угрожающе.
– Пока недорого. Теперь требуют тысячу за десять тонн. Сорок тонн дают, четыре тысячи надо выложить.
– По ведомости – шесть тысяч.
И тут Елбай не дрогнул. Мало того, решил, что теперь уже можно и поторговаться. Для этого, собственно, он сюда и явился.
– Две тысячи нам вернут.
– Хлопком?
– Деньгами. Наличными.
Немота не покидала сердце. Оно тяжелело, как тяжелеет сжатый кулак.
– Что значит наличными?
Теперь Жаксылык почувствовал, будто между ребер ему сунули палку. Так суют палку меж прутьев клетки, чтобы подразнить зверя.
– Это значит – дадут мне две тысячи. Одну оставлю себе, вторую...
Он не договорил и в упор глядел на Даулетова.
– Вторую мне? – подсказал тот. Тихо подсказал, почти шепотом, и тем придал смелости Елбаю.
– На зарплате ведь далеко не уедешь. Какая она, зарплата-то? А тут семья, дети...
– Одна дочка у меня, – снова уточнил Даулетов. И снова тихо.
– Одна ли, три ли, все семья...
Встал Даулетов, бледный, и сквозь стиснутые до боли зубы прошипел:
– Вон!.. Отсюда!..
Елбай не тронулся с места.
– Вон! – это уже был крик.
Елбай отошел к двери и гаркнул:
– Дурак! Думаешь, отмоешься? Нет! Прежняя ведомость тоже была липовая...
Даулетов шагнул, чтобы схватить и, может быть, ударить Елбая. Кулак, во всяком случае, был сжат и рука поднята. Но Елбай шмыгнул в коридор и захлопнул за собой створку. Из-за двери Даулетов услышал:
– Не отбрешешься... Не открутишься...
Створка двери испуганно взвизгнула и начала медленно открываться. Старый Нуржан лежал на тахте в отведенной ему комнате. Лежал он лицом к пестрому ковру, спускавшемуся от самого потолка. Ковер яркий, узор по нему мелкий, витой, и, когда нечего делать, рассматривать его можно часами.
В простенке между тахтой и шкафом прятал старик свой протез – он знал, что людям почему-то неприятно видеть эту штуку. Отстегивая его, он всегда приговаривал: «Пусть отдохнет» – то ли о живой ноге так говорил, то ли о деревянной.
Комната была просторной, но загромождена мебелью столь тесно, что старику, чтобы добраться от тахты до двери, приходилось протискиваться боком между столом и сервантом, который не дай бог задеть, а то полетят с него разные статуэтки и побрякушки.
Старик, не меняя позы, повернул голову: взглянуть, кто это пожаловал к нему? Для брата вроде рано. А сноха входит не так, не крадучись, а быстро и по-хозяйски.
– Ассаламу-алейкум, достопочтенный Нуржан-ага! – раздалось из-за двери, и только после этого в проеме показалась голова Завмага.
Старик удивился не столько неожиданному визиту, сколько тому, что в столь узкую щелочку могло протиснуться столь широкое лицо. Но вот и весь Завмаг просочился, и створка, вторично пискнув, затворилась.
– Пришел осведомиться о вашем здоровье, аксакал. Не нужно ли чего? Может, лекарство какое?.. Я ведь могу, сами понимаете.
– Покуда жив-здоров. А за заботу спасибо. – Нуржан и не думал поворачиваться к непрошеному гостю. Заметив это, Завмаг нарочно сделал упреждающий жест рукой:
– Ничего, ничего, лежите, пожалуйста. Я на минутку. Не стану вас беспокоить и утомлять. Как понравились подарки?
– Подарки брата всегда приятны. – Старик сделал упор на слове «брата», как бы намекая, что постороннему не следует соваться в семейные дела.
– Может, еще чего надо? – Завмаг в свою очередь выделил это «еще». – Может, что-нибудь дефицитное. Если не для себя, так для дочки. Она ведь молода и красива. Девушкам многое хочется... – здесь он опять сделал значительную паузу, намекая, что в словах его скрыт какой-то дополнительный смысл, но, заметив, что старику не нравятся эти потайные намеки и что он готов отшить навязчивого пришельца, тут же поспешно добавил: – Не стесняйтесь. Просите что хотите. Я всегда рад...
– С чего такая страсть к благодеяниям?
– Вот уж что верно, то верно, достопочтимый аксакал. Люди всегда с подозрительностью относятся к добру. И неспроста. Ох, неспроста. Некоторые шутят: за любое благодеяние надо расплачиваться. Их называют циниками. Но в каждой шутке лишь половина шутки, а вторая половина, к сожалению, правда. Один знакомый даже доказывал мне, что добродетельный человек обязательно в конце концов должен пострадать: если он не пострадает, то окажется, что делать добро очень легко и приятно. И все захотят делать добро. А раз так, то оно станет обычным делом и потеряет свою цену. Вы, аксакал, видите, какой необычный ход мыслей.
Старик никак не выразил своего отношения к философическим изыскам Завмага, и тот, помедлив полминуты, продолжал:
– Как интересно порой оборачивается судьба. Нашел человек птенца. Поднял, обогрел. Накормил. С ладошки своей накормил. А выкормыш подрос и превратился в ястреба и унес последнюю курицу со двора своего спасителя. Да что там курицу. Унес, украл, заклевал птицу райскую, птицу счастья закогтил.
– Это кто же курица: не братец ли Ержан?
– Вот и Ержана Сержановича Даулетов тоже обидел.
– Что значит тоже? – Нуржан приподнялся, опершись на локоть. – А птица райская уж не ты ли?
– Куда мне. Я птенец индюшачий. Райская-то пташка одна у вас, Шарипа, доченька ненаглядная. Я видел недавно, как они с Даулетовым гуляли в поле.
Есть люди, в чьих устах обычные слова звучат оскорбительно, мерзко. Тошноту вызывают. Именно так произнес Завмаг слова «гуляли в поле».
– Ах ты мразь! – старик напрягся. – Убирайся! И чтоб духу твоего!.. А не то!..
Но Завмаг и не думал сниматься с места. Он сидел далеко и понимал, что старику до него не добраться, в случае чего дверь рядом. Нет, ретироваться он не намерен. Не за тем шел. Глаза его сузились, и потекла по губам склизкая, плачущая улыбка, какая появляется у отъявленных бандюг, когда они, вынув нож, медленно, враскачку приближаются к жертве.
– Правду говорят, что часто у людей, берущихся разделывать баранью голову, у самих мозги бараньи.
– Что?!
– А то, старый болван, что дочь твоя шлюха директорская! Шлюха!!
Одним рывком взмыл Нуржан с тахты. Метнулся. Не устоял. И со всего размаха – виском об острый угол стола...
Завмаг выждал минуту.
Старик не поднимался.
Завмаг тихо на цыпочках приблизился и наклонился над ним.
Он сдавленно хрипел.
Завмаг вернулся на прежнее место и вдруг заорал:
– Горе! Фарида, горе! Ой горе, горе, Фарида!
Уже под вечер, когда Даулетов был на ферме, проверяя закладку силоса в траншеи, подъехал Мамутов. Встревоженный, мрачный и словно виноватый.
– Товарищ директор! – сказал он холодно. – Поговорить надо. Я ждал вас в конторе. Не дождался...
Официально как-то прозвучало это.
– Срочное что-то? – удивился Даулетов.
– Не то чтобы срочное, но важное. Неприятное, главное.
– Попроще нельзя? – поморщился досадливо Даулетов.
– Можно...
Мамутов отвел Даулетова в сторонку, подальше от людей, суетившихся возле машин, груженных зелеными стеблями кукурузы.
– Ну что там у вас?
– Не у меня. У вас. Письмо из райкома пришло.
– О чем? Где письмо? – стал нервничать Даулетов.
– Письмо со мной, но не вам адресовано, – продолжал официально Мамутов. – Партийной организации «Жаналыка». Мне, как секретарю, предлагают разобраться.
И тени наигранности не было в голосе Мамутова. Он был действительно огорчен и встревожен.
– Ну хорошо, – перешел тоже на официальный тон Даулетов. – Есть письмо, разбирайтесь, судите. Хотя я даже отдаленно не представляю себе, что это может быть и почему меня надо судить. За что? Объясните, в конце концов.
– Не здесь же! – Мамутов кивнул в сторону работавших животноводов, давая понять, что содержание письма не подлежит разглашению. Они отошли еще метров на сто.
Мамутов дал прочесть Даулетову письмо, поступившее из райкома. Короткое письмо. Тетрадный листок с обеих сторон. Небольшое, но страшное. Назван был в письме Даулетов морально разложившимся типом, двоеженцем, позорящим имя руководителя и коммуниста. Одна жена находится в ауле, другая в райцентре. У одной восьмилетний ребенок, у другой ребенок ожидается. Имена обеих жен названы, названы и адреса. В конце приговор: «Может ли такой человек руководить коллективом и носить в кармане партийный билет? Люди не хотят подчиняться моральному уроду и идти за ним».
Подписи не было.
Пока Даулетов читал, секретарь парткома смотрел в степь. Лишь когда почувствовал, что письмо прочитано, повернулся.
– Анонимка, – подтвердил Мамутов. – Они в райкоме не должны такие письма рассматривать. Однако... Нажимовские штучки. Переслали нам. Я тоже имею право не рассматривать, но письмо на контроле. Будут спрашивать. Мне нужна полная уверенность, что...
Мамутов говорил строго и назидательно, пока не заметил, что Даулетов не слушает его. Он стоял задумчивый и отрешенный. Ничего вроде не существовало вокруг. Глаза открыты, но не видят. Ослеп, что ли, Даулетов?
– Неправда все? – спросил Мамутов уже другим тоном.
Даулетов молчал. Он все еще будто и не слышал и не видел никого.
– Неправда ведь? – повторил Мамутов. Повторил, подсказывая слово.
Даулетов не принял подсказку:
– Правда!
Задохнулся Мамутов. В нем словно взорвалось что-то. Нервы взорвались. Вспыхнули, как закоротившиеся провода.
– Как посмел? – он даже не заметил, что перешел на «ты».
– Я люблю этого человека, – Даулетов ответил просто и как-то обыденно.
– Он любит! Ты что, один на земле? Один такой поэтичный, романтичный? У одного тебя сердце есть? Да? Одному тебе любить хочется?
– Всем, – согласился Даулетов. – Но мне тоже.
– Все правда? – еще раз спросил Мамутов.
– Не знаю... – Он действительно не знал, беременна ли Шарипа, или врет осведомитель.
– Не знает он. А то, что тебе тысячу человек доверили, это знаешь? Что нет у тебя права подводить их – знаешь?
– Я не узнаю тебя, Мамутов.
– Что из того?
– А то, что мог бы понять. Понимал меня прежде...
– И сейчас понимаю, да оправдать не могу. Дело мы начали... Дело! А ты его предал...
– Не смей так!
– А как? Думаешь, пойдут теперь люди за нами? Жди! Думаешь, в нюансах твоей души разбираться будут? Как же... Нравственность экономики... Нравственность! Ты теперь забудь это слово. Не дай бог кто услышит – засмеют.
Хлестал Мамутов Даулетова. Горечь, боль свою вымещал.
– И ее не пощадят, – продолжал он.
– Ее-то за что? – взмолился Даулетов.
– За что? А за то, что такие дела в одиночку не делаются. Разве один шел над пропастью?
– Прости, Мамутов!
Секретарь не понял, к чему это сказано. Не его одного обидел Даулетов. Да и не в обиде дело. Зачем же перед ним каяться?
– Что ты?
– Прости! Потом доругаешь меня. Казнишь, может быть. Заслужил. Но ее нельзя... Нельзя, Мамутов, понимаешь?
И он, махнув как-то безнадежно рукой, бросился к своему «Москвичу», сиротливо стоявшему возле скотного двора. Бросился не оглядываясь, не обращая внимания на крик Мамутова:
– Не смей! Не делай этого!..
16
Солнце уперлось в горизонт, но тяжелая массивная туча надавила справа и сверху, словно сталкивая его за край земли. Столкнула. Заслонила собой малиновую полоску заката, а затем и прозрачную синеву сумерек. День не угас, а оборвался, будто щелкнули выключателем, и наступила тьма.
Много машин шло в райцентр. К вечеру возвращаются домой рабочие насосной станции, смотрители коллектора, кооператоры, доставляющие товары в степные аулы.
Среди грузовых и легковых бежал и «Москвич» Даулетова. Бежал резво, торопился. Хотя резвости у него настоящей уже не было – возраст не тот и силы не те. Скакуны к старости не обгоняют соперников, стараются лишь не отстать. «Москвич» не отставал поначалу. Но только поначалу. Километров через десять оказался один на дороге. Умчались спутники.
Ночь. Степь. Уже не бескрайняя и вольная, как днем, а сжавшаяся, как туннель, кажется, протяни руку – и упрешься в край. Темнота охватила машину, она приникла к стеклам, она, кажется, давила на крышу. Она словно просочилась в сознание и заволокла мозг Жаксылыка. Лишь где-то в глубине, там внутри, чуть ли не у затылка, пульсировало, вспыхивало мигалкой имя: «Шарипа, Шарипа, Шарипа...»
Он не знал, найдет ли ее, застанет ли дома? А если найдет, что скажет? Он вообще сейчас ничего не знал. Не понимал. Не думал ни о чем. Он сидел недвижно и неотрывно, немигающим взглядом смотрел на дорогу, а она все тянулась и тянулась, лишь изредка по краям ее выскакивали белые ограничительные столбики, словно суслики в степи.
Он так бы и сидел, если бы что-то не начало беспокоить его, тревожить. Сначала даже не понял, что́ именно. Потом догадался. По зеркальцу метались два огонька. Они простреливали черноту, уходили за рамку и потом снова медленными трассирующими пулями пересекали зеркальце.
Сзади шла машина. Шла к райцентру, и ничего необычного в том не было. И все же неожиданность ее появления удивила Даулетова. Он, оказывается, не один в степи; уже свыкся с одиночеством, и вот еще кто-то. Двое теперь на дороге, а может, трое или четверо.
По вспышке Даулетов определил, что не легковая шла сзади, а грузовая. Фары высоко, широко поставлены, и свет их слишком резок.
«Торопится, как и я, – подумал Даулетов. – И ему надо поспеть».
Вновь запульсировало в мозгу: «Шарипа, Шарипа, Шарипа...» – и вновь трассирующий свет оборвал пульс.
