Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 59 (всего у книги 63 страниц)
Положил трубку Мамутов и сделал это так осторожно, так аккуратно, что аппарат даже не звякнул, не отдался обычным легким стуком.
Когда трубка оказалась на месте, парторг поднял голову и как-то виновато посмотрел на жаналыкцев. И по этому взгляду они поняли, что говорить больше не о чем, да и не надо говорить. И еще поняли: Даулетов, по инициативе которого, в чем тоже никто не сомневался, был поднят вопрос о перемере площадей, потерпел поражение. Потерпел поражение и Мамутов, пошедший на поводу у нового директора.
Говорить действительно было не о чем, но Мамутов все же сказал:
– Жалобу механизаторов, товарищи, надо, однако, рассмотреть работникам бухгалтерии и планового отдела и оплатить им по выработке. Рабочие не должны страдать от всяких там неувязок в учете. Члену парткома товарищу Даулетову поручить проконтролировать выполнение данного решения. Какие еще будут предложения? Нет! Тогда заседание считаю оконченным. Всего доброго, товарищи!
Люди стали расходиться. Неохотно, правда. Что-то не устроило их в таком финале. Или само заседание оказалось не таким, какого ожидали. И хоть объявил Мамутов, что повестка исчерпана, а вроде и не было конца, о чем-то еще следовало поговорить, подумать, найти что-то. Не нашли, не подумали, не поговорили.
Покидали кабинет парткома жаналыкцы. Покидал его и сам Мамутов. Проигравший всегда печален. В первый раз сел на коня, и вот – оказался под копытом. Не боль тревожила, а сомнение: осмелится ли еще раз занести ногу над седлом?
Даулетов же не считал бой проигранным.
Рано утром, еще до того, как собрался конторский народ, он сочинил приказ. Коротенький приказ: назначалась комиссия по обмеру посевных площадей, и ей вменялось в обязанность произвести не только обмер, но и установить перерасход семян.
С этим приказом в руках и встретил Даулетов явившегося на работу секретаря парткома. Мрачного, расстроенного, возможно, не спавшего всю ночь. Коротко сказал: «Читайте».
Ошарашенный неожиданной встречей Мамутов принялся изучать бумажку, сунутую ему в руки директором. Первая же строчка кольнула.
– Вы что это, Жаксылык Даулетович, решили и себя и меня погубить? От нас же мокрого места не останется.
– Позвольте! – возразил Даулетов. – Мы же договорились о комиссии и вашем председательстве в ней.
– Договорились, верно. Но это было до заседания парткома. Нам запретили производить перемер.
– Запретили в кабинете парткома, а сейчас мы находимся в кабинете директора совхоза, и он, как лицо административное, учтите, административное, издает приказ, не решение, не постановление, а приказ о перемере земельных угодий, принадлежащих хозяйству, которым он руководит и за порядок в котором он отвечает. Понятно?
– Чего уж тут не понять! Вы, конечно, имеете право образовывать всяческие комиссии. Но стоит ли этим правом пользоваться?
– Правами надо дорожить.
– Толкаете меня на нарушение партийной дисциплины. Я согласился с Нажимовым о нецелесообразности перемера площадей и сам же возглавлю комиссию?
– Вы не райкому дали слово, а Нажимову. Районный комитет партии не может запретить проверку площадей, как не может брать под защиту очковтирателей и аферистов. Но я не заставлю вас нарушать слово. Партком комиссии не создает. Создаю я и прошу вас, Палван Мамутович, возглавить ее. Если не можете взяться за дело, скажите прямо. Не обижусь, не стану требовать невозможного. – И, подождав, добавил: – Вижу, непосильную задал задачу.
– Отчего же непосильную? Одолею как-нибудь. – И Мамутов вдруг рассмеялся: – Воевать так воевать! Издавайте приказ! Когда приступать к обмеру?
– Сегодня. Лучше сейчас.
– Считайте, что он начат!
Только теперь, когда замысел Даулетова стал реально осуществляться, к Даулетову пришло настоящее волнение. Он проводил Мамутова до машины и, усаживая его рядом с шофером, дважды пожал ему руку. Нет, не прощаясь, а ободряя его и самого себя.
Мамутов уехал на бригадные участки, прихватив с собой плановика и двух учетчиков, хорошо знавших посевные карты. Даулетов вернулся в кабинет, намереваясь поработать. Бумаг накопилось немало.
Однако поработать не удалось. Начались звонки. Из райпотребсоюза, райгаза, дорожного управления, милиции. На все вопросы надо отвечать обстоятельно, спорить, даже ругаться. Закончится один разговор, начинается другой. Самый неприятный звонок раздался в два часа дня. Его ждал Даулетов, хотя втайне надеялся, что обойдется, минует, что не будет этого звонка, не успеют пожаловаться на директора «Жаналыка». Успели. Звонок был грозен и официален: «Прибыть сегодня же секретарю парткома совхоза «Жаналык» Мамутову и директору совхоза Даулетову в районный комитет партии к товарищу Нажимову».
Все! Сражение перешло рубежи совхоза и приняло районный масштаб.
Надо было вызвать Мамутова, найти его в поле и передать телефонограмму. Поначалу Даулетов так и решил поступить. Но не вызвал, не послал за секретарем нарочного из конторы. Дал возможность председателю комиссии кое-что сделать в поле, обмерить хотя бы одну-две карты. В райком надо явиться с документом, только он даст возможность повернуть разговор в нужную сторону.
Что и говорить, тревожно стучало сердце Даулетова. Думал заняться бумагами, не получилось. Читал сводки, отчеты, видел, но не понимал. Заставлял себя сосредоточиться, вникнуть, тратил на это уйму усилий, результат тот же – пустота. Наконец бросил все, встал из-за стола, принялся расхаживать по кабинету. От стены к стене, от стены к стене. За этим занятием и застал его вернувшийся с поля Мамутов, весь запыленный, измученный, ровно не машина его везла, а он тянул машину.
– Ну что?
– Порядок! – довольный неизвестно чем, ответил Мамутов и плюхнулся в кресло у приставного столика.
– Есть?
– Есть... У Далбая сто пятьдесят га лишних. И посевной материал перерасходован почти вдвое.
Даулетов весело потер руки.
Оба радовались и смотрели друг на друга, как именинники. А чему было радоваться? Тут бы печалиться впору, а они улыбаются.
– Теперь можно спокойно ехать в райком, – сказал Даулетов.
– Зачем? – удивился Мамутов.
– Вызывают. Нажимов вызывает.
Погас Мамутов. Коротка оказалась радость.
– По какому вопросу?
– Не объявили, но думаю, все по тому же. Поедем через час. Пока составьте акт на дополнительную площадь, представим Нажимову, если начнет прижимать.
С трудом поднялся Мамутов с кресла, ноги не слушались. Он шел к двери качаясь.
– Да что вы, право? – встревожился Даулетов. – Возьмите себя в руки! Нельзя же так!
Мамутов не ответил. Вышел, тихо затворив дверь.
Секретарь райкома встретил их приветливо, совсем по-дружески. Вышел из-за своего огромного, чуть ли не в полкомнаты, стола, отполированного до зеркального блеска, и, протянув руки, направился навстречу, басовито воркуя:
– Наконец-то... Наконец-то... Не браню за опоздание, знаю – дела. Уборочная на носу. Кто сейчас прохлаждается по кабинетам? Все в поле!
Он пожал обоим руки. Первому пожал, правда, Мамутову, подчеркнув этим, что вызывал секретаря парткома, а директор к нему просто автоматически пристегнут.
– Вы правы, Нысан Нажимович! – кивнул Даулетов. – Главное сейчас – поле. Даже секретарь парткома у нас с рассвета в бригадах.
– Хвалю.
Мамутов кашлянул: знал бы Нажимов, зачем с рассвета помчался в бригады секретарь парткома!
– Присаживайтесь, товарищи!
Приглашая, Нажимов и на этот раз проявил внимание прежде всего к Мамутову. Взял его за локоть и подвел к стулу. Усадил почти что. Сам устроился в кресле у огромного стола.
– О самочувствии не спрашиваю, – продолжал басить Нажимов. – Вижу, полны сил и энергии. Завидую в некотором смысле. Мы вот тут дряхлеем в четырех стенах, стареем, седина наступает по всему фронту... Эх, эх... – он потрогал свои виски, они действительно были белыми. Правда, не та еще была седина, чтобы очень-то сокрушаться, и конечно же приглашал он их не для обсуждения проблем геронтологии.
– Седина всех берет, – счел полезным поддержать тему Мамутов, чтобы продлить беседу в мягких тонах и отсрочить момент перехода на строгую официальность.
– Да не скажи, – покачал головой Нажимов. – Для нашего Ержана-ага времени не существует. Цветет, хотя ему уже под шестьдесят...
– Почти шестьдесят, – тактично уточнил Мамутов.
– Видишь, шестьдесят. Нам еще дожить надо до такого возраста. Нервы... Треплем их по поводу и без повода. Больше – без повода...
«Вот и момент перехода, – подумал с тоской Мамутов. – Сейчас начнет разнос».
Но разноса не последовало. Миролюбиво был настроен сегодня Нажимов.
– А почему треплем? Да потому, что не понимаем друг друга или не хотим понять. Вот на носу страда, соединить бы усилия всего района, чтобы выйти с честью из борьбы, трудной борьбы за урожай. А на местах не шевелятся, не проявляют должной оперативности, настойчивости. «Жаналык» исключение. Вы и партком провели, и мероприятия наметили, пытаетесь во всеоружии встретить уборочную кампанию. Если даже не на всех участках дело идет гладко, вы знаете, куда направить усилия, на что обратить внимание. Это – уже половина успеха. На днях думаем созвать бюро райкома и заслушать секретарей первичных парторганизаций: как готовятся к осени, что уже сделали, что собираются сделать, в какой помощи нуждаются. Первое слово тебе, Мамутов. По традиции «Жаналык» в авангарде и, надеюсь, сохранит это место за собой и в новую страду...
«Что происходит? Верить ли собственным ушам? – поразился Мамутов. – Или ничего не знает о наших делах, или не придает им значения».
«Направляет нас по тихой тропе, – решил Даулетов. – Пошумели, помахали кулаками, поиграли в войну, теперь сбрасывайте доспехи и, засучив рукава, принимайтесь за обычную работу. Обычную, которую делают все нормальные люди».
– Подготовь материал, собери данные по основным отраслям хозяйства и бери обязательство. Не слишком высокое, но и не слишком скромное. Резерв чтоб был для перевыполнения. Сержанов это умел...
– Данные я соберу и расскажу, что делают коммунисты совхоза для успешного проведения уборочной, – пообещал Мамутов. – Но вот обязательство... Я же не хозяйственник...
– От имени руководства «Жаналыка» или по поручению, – настаивал Нажимов.
«Упорно обходит меня, – сделал вывод Даулетов. – Уволил меня из директоров, что ли? Не смотрит даже в мою сторону».
– А я не могу дать обязательство.... Пока не могу, – вмешался Даулетов.
– «Не могу» и «не хочу» – вещи разные.
– С моим «хочу» вряд ли кто-нибудь посчитается. Не могу! Бригадиры еще не установили, сколько именно получают со своих участков.
– В канун страды не установили? – Нажимов говорил с Даулетовым, а смотрел на Мамутова. С недоумением смотрел: как это секретарь парткома допустил такое? И вообще, что там творится, в «Жаналыке»? Недоумение-то было деланным. Знал Нажимов, все знал. И когда вызывал в райком, события совхозные, если их можно назвать событиями, были ему хорошо известны. Сержанов подробно обо всем доложил.
– Устанавливаем.
– Это каким же образом?
– Обмеряем участки...
– Все-таки обмеряете?
– Начали...
Нажимов с шумом поднялся и подошел к окну. Что ему нужно было у окна, неизвестно. Небо не померкло, дождь не хлынул, не бывает дождей в это время в степи, птицы шумной стаей еще не начали перелет. Огорчение свое, что ли, выразил или успокоиться хотел? Видимо, провинившиеся должны были понять, что гнев поднялся в душе и погасить его Нажимов может, только отдалившись от таких нечестивцев, как Мамутов и Даулетов. От окна, не оглядываясь, сказал:
– Я же просил не начинать сейчас перемер. Не ломать планы наши перед ответственным периодом года... Не поняли разве меня, товарищ Мамутов?
– Понял...
– Так почему же начали? Почему партком не внял совету секретаря райкома партии?
– Внял...
Мамутова слегка вроде бы лихорадило.
Даулетов счел момент самым подходящим, чтобы вмешаться:
– Партийный комитет принял решение не создавать комиссии по перемеру угодий совхоза.
– Тогда откуда же комиссия? – как и прежде, не глядя на Даулетова, спросил с издевкой Нажимов.
– Приказом директора совхоза.
Теперь уж секретарь глянул и на Даулетова:
– Директора, значит?
– Моим. Как руководитель хозяйства, я хотел установить размеры посевной площади. Вернее, должен был установить. Нельзя руководить вслепую, проще говоря, обманывать себя и государство...
– Что?!
Нажимов оставил окно и подошел к Даулетову. Здесь, рядом с ним он хотел услышать ответ. И не только услышать. Увидеть человека, способного произнести такое.
– Обманывать себя и государство. Вот документ, свидетельствующий об обмане. – Даулетов вынул из папки акт обмера участка бригады Далбая и протянул Нажимову.
Не уважал бы себя Нажимов, да просто не посмел бы оставаться в этом кабинете, за этим столом, если бы принял бумагу из рук Даулетова и прочел ее. Бумаги не существовало для Нажимова. Нет и не должно быть никаких документов, способных хоть на миг поставить под сомнение его убежденность в своей правоте.
– Так... – протянул многозначительно Нажимов, глядя поверх головы Даулетова. – Совхоз «Жаналык» идет на срыв плана и на снижение показателей всего района. Весьма патриотический поступок, товарищ Мамутов. Так-то вы болеете за свой совхоз, за свой район?
Чувствуя, что Нажимов явно напирает на секретаря парторганизации и всю ответственность за перемер угодий возлагает тоже только на него, Даулетов решил защитить соратника:
– Мамутов сделал шаг, который подсказали ему совесть и долг, – выступил против обмана государства. Он достоин похвалы, а не порицания. Обнаружены скрытые от учета посевные площади...
– У нас разные понятия о долге и совести, товарищ Даулетов, – сквозь зубы процедил Нажимов. – Порочить доброе имя хозяйства, которое создавалось годами, дискредитировать людей, поднявших это хозяйство честным и беззаветным трудом, снижать показатели всего района – это за пределами долга и совести. Это иначе называется...
Даулетов собрался было возразить Нажимову, но тот жестом остановил его:
– И на обком надеяться не советую. За снижение показателей там тоже не погладят. – И прибавил холодновато-брезгливым тоном: – Не будем сейчас дискутировать по поводу поступка товарища Мамутова. Важнее другое: руководство совхозом не готово к тому, чтобы поделиться опытом работы в канун уборочной страды. И вообще не представляет себе, с чем придет к страде «Жаналык». Выступление ваше, товарищ Мамутов, на бюро райкома снимается. Слово будет предоставлено секретарю парткома хозяйства, которое готово к уборке и берет на себя достойные времени обязательства. Хорошо, что мы заранее побеседовали с вами и выяснили положение дел в «Жаналыке». Надеюсь, выводы сумеете сделать сами.
Нажимов вернулся к своему креслу и, как бы намереваясь сесть, застыл возле него в торжественно холодной позе. Кивнул сухо Мамутову и Даулетову.
– Спасибо за беседу. Она была прямой и откровенной. Всего вам доброго!
Говорят, как придет солнце в степь, так ее и покинет. Если в облаках поднимется, с облаками и опустится. Если в ясной синеве восходит, синева и проводит его к самому морю. А с ветром придет – бурей день завершится.
Говорить-то говорят, но не всегда сбывается сказанное. Ясным начался день для Даулетова, но только начался. Тучи набежали одна за другой, все заволокли. И на душе сплошная хмарь.
Тягостные раздумья одолели Даулетова после встречи с Нажимовым. Помощи не будет, понял он, даже на сочувствие рассчитывать смешно. Круг замкнулся, и в нем, в этом круге, он один. Мамутов от него отходит. Не под силу, видимо, учителю дело, которое они затеяли. Да под силу ли самому Даулетову?
В кабинете Нажимова он вроде бы держался. Защищал себя и Мамутова, даже нападал. А вот вышли из кабинета – скис. «Может, впрямь не ко времени этот перемер?»
Мамутов ехал молча. Голова опущена, сутулый какой-то. Здоровый, молодой мужик, а сейчас казался стариком. Две недели повоевал – и каюк. Даулетов хотел приободрить секретаря, да не знал как. Слова не находились. Сказать: «Выше голову, брат! Не все потеряно. Мы еще покажем себя!» – банальная бравада проигравших – она не утешает, а только злит и оскорбляет.
Тоскливое чувство одиночества опять вернулось к Даулетову. Неужто никогда не избавиться ему от этих приступов сиротства – как повелось с рожденья, так и на всю жизнь. Покуда суетишься, покуда крутишься средь людей, вроде бы и ничего, а чуть отойдешь в сторонку да призадумаешься, и поймешь: один, один, как турангиль в степи. Начнешь падать – зацепиться не за что.
Вот уже скоро два месяца его директорства. А что сделал? Огородил кладбище. Обеспечил аул газовыми плитами. Начал обмер посевной площади... тут и споткнулся. Да что споткнулся – шлепнулся! А ведь собирался стоять, идти собирался. На курултае так разнес Сержанова, что того чуть инфаркт не хватил. И то плохо, и то неправильно. Надо работать иначе, надо поднять хозяйство. На-кось, подними. Не только не поднял – уронил.
Чем ближе было к дому, тем острее чувствовал Даулетов свое одиночество. К нему присоединилось еще чувство тревоги. Увидел он окна своего коттеджа, горящие ярким, необычно ярким светом. Во всем ауле светились огни, спокойные огни, его же окна ослепляли.
Машина влетела в аул и с ходу уперлась в штакетник палисадника.
– Спокойной ночи, учитель! – бросил Даулетов Мамутову.
На крыльцо не взошел, вспрыгнул. Распахнул дверь. И услышал музыку. Спокойную, веселую музыку. От сердца отлегло. Его встретила Светлана. Нарядная, красивая. Лучезарная какая-то.
– Наконец-то! А мы заждались. Стол давно накрыт, – облегченно вздохнула она.
Неужели гости? Даулетов открыл дверь в столовую и увидел праздничную скатерть и на ней фрукты, закуски, вино.
Нет гостей! В чем же дело? Он вопросительно взглянул на жену.
– Ты что, забыл? – она аж руками всплеснула. – Сегодня Айлар восемь лет.
– Вот те на! – смутился Даулетов. – Девочка, где ты?
Из детской выпорхнула птицей Айлар с огромным красным бантом в волосах.
– Папочка!
Жаксылык поднял ее на руки и поцеловал.
– Расти, расти, родная! Будь большой и умной. Счастливой будь! – Он прижал ее голову к своей щеке и прошептал: – Прости меня! Подарок не успел купить... Завтра. Чего бы ты хотела?
Застеснявшись, Айлар уткнулась в его плечо.
Она не знала, чего хочет. А если бы и знала, не сказала. Боязно просить большое.
– Ну хорошо, я сам решу...
Опустив дочку на пол, Даулетов прошел в ванную умыться с дороги. Подставив голову и плечи под струю холодной воды, он продолжал беседовать со Светланой. Надо было как-то объяснить ей, почему опоздал и каким образом умудрился забыть о дне рождения Айлар. Винясь и принимая молчаливые упреки, он с болью думал о том, что ненароком обидел девочку.
– Айлар осталась без подарка?
– Что ты, милый? А я-то зачем? Да и в ауле, оказывается, знают, что у малышки день рождения. Видел цветы на столе?
Наверное, он видел цветы. Что-то яркое и пестрое возвышалось над скатертью.
– Ну?!
– Так их заказали для Айлар в Ташкенте.
– Где??
Невероятное сообщала Светлана. Цветы из Ташкента. Да что Айлар, знаменитость какая? С чего такое внимание?
– Кто заказал? – выключил он кран и накинул на голову полотенце.
– Завмаг! – весело открыла тайну Светлана. – Тебя так любят и так ценят люди, ты даже не представляешь себе... Я так рада. Удивилась даже...
– Не тому дивишься! – Даулетов вышел из ванной. – Он еще что-то преподнес?
– Не поверишь! Видел платьице на Айлар?..
Стыдливое и вместе с тем гневное чувство охватило Даулетова. «Купили! За пеструю тряпочку купили! За цветики-цветочки, розы-мимозы».
– Ты недоволен, Жаксылык? – встревоженно вскинула глаза на мужа Светлана.
Он прикусил досадливо губы.
– Я счастлив!
– Нет... Вижу, что огорчен. Но ведь день рождения... Люди от всей души!
– Да, уж чего-чего, а души у него – навалом, хоть вразвес продавай!
– Нельзя так. Нельзя, Жаксылык. Ты не должен так говорить о людях. И вообще ты стал слишком придирчив и подозрителен. Слишком. К тебе тянутся, а ты отмахиваешься.
– Где он?
– Кто? – спросила Светлана, хотя отлично знала, о ком речь.
– Да Завмаг! Завмаг!
– Принес подарки, посидел, понял, что неприлично задерживаться в доме, если нет хозяина. И ушел. Очень тактичный человек.
– Это точно. Тактичный... Тактик... Стратег.
– Жаксылык! – Светлана сказала это строго, но тут же добавила уже помягче: – Милый. Ты должен позвонить ему, поблагодарить и пригласить на ужин.
– Позвонить? – переспросил он. – Точно, позвоню, пусть придет и к черту забирает свои тряпки... и что там еще он от души пожертвовал?.. Все, все ему верни! Слышишь?!
– Не смей! – Светлана кинулась к телефону, будто пытаясь заслонить его от мужа. – Не смей! А что люди скажут, ты подумал? А что будет с Айлар, когда начнем снимать с нее платьице? Она тебе не кукла. А кем ты выставишь меня? Хотя о чем я говорю!.. На меня и дочь тебе, конечно, плевать...
– А меня, меня ты кем выставила? Хоть понимаешь? Нет? Так слушай... Помнишь, говорил тебе об аварии. Так вот – это Завмаг чуть не угробил меня... Друга нашла... Друзей не покупают, а он рад меня с потрохами купить, чтобы потом продать подешевле... Все верни ему... Все!
– И индюшку тоже? Но она же уже в духовке.
– Еще и индюшка?!
– Я ведь не знала.
– А что ты знаешь? Десять лет вместе, а ты ничего обо мне не знаешь. Ничего. И знать не хочешь. Только о собственных удовольствиях печешься. Только они на уме... Празднуйте, пируйте.... Но без меня.
Он выскочил из дома, даже не надев шляпу.
9
Ночь.
Чернотой наполнен воздух. Тьма, ровная и мягкая, как сажа, стояла прямо перед глазами. Даже под редкими фонарями не было обычных светлых конусов. Будто минуя воздух, свет падал сразу на землю и тлел на серо-желтом песке нешироким тихим кругом.
Он поднял голову. Звезды, звезды, звезды, звезды... густым и неровным посевом они засыпали небо. Искрились, сияли, поблескивали. У них хватало яркости, чтобы светиться, но не чтобы светить, даже всем скопом, всем своим бессчетным роем (сколько их? миллион? два? десять миллионов?) не в силах они высветлить хоть пятачок под ногами Жаксылыка.
Он постоял, чтоб приучить глаза к темени, но не приучил, она оставалась непроглядной. И тут – нет, не увидел и не услышал, а словно кожей почувствовал, что вокруг него кто-то вьется. Какие-то сгустки тьмы шныряют в воздухе, кружатся над головой, мечутся возле самого лица. Даулетов замахал руками, разгоняя, отпугивая нечисть, – бесполезно. Она все так же незримо, неслышно сновала вокруг. Еще раз взглянул вверх и догадался: летучие мыши. Какое-то смешанное чувство ужаса и гадливости охватило его. Впервые пожалел, что не курит, хоть спички были бы.
Он подошел к «Москвичу». Включил фары. Внимательно посмотрел, не шмыгнула ли одна из этих тварей в кабину, и сел, быстро захлопнув дверцу. И только тут иронически улыбнулся: «Зачем им в кабину? Чудак ты, друг Даулетов».
Свет фар выхватил полосу метров в десять – пятнадцать, и все. А дальше будто присыпано теменью. Ни отсвета, ни отблеска.
Жаксылык выбрался на шоссе и направился к Пескам старой Айлар. Ехал медленно, чтобы не проскочить холм, боялся, что не найдет, и удивился, когда вдруг понял, что отчетливо видит его, – он горбился на фоне искрящегося неба – звезды помогли.
По склону подниматься не стал. Не хотелось, но скорее просто испугался, хоть не признавался в этом и сам себе. Сидел у дороги, как раз в том месте, где когда-то вырвал у солдата-калеки буханку черного хлеба. Сидел, облепленный темнотой. Сидел, глядя на тусклые подфарники. Сидел и думал о своем одиночестве, будь оно проклято.
Думал о своем дурацком характере. Вечно он тянет, мямлит и сомневается там, где надо быть решительным и властным. И наоборот, когда следует уступить, переждать, затаиться – тут он как раз и заупрямится, и начнет во что бы то ни стало гнуть свое. И ведь всегда, всегда и всюду так. Простил Завмагу аварию, а от подарков взъярился. И с перемером то же. Нет чтобы подождать до конца года, вот будешь составлять новый план, тут и говори о лишних землях. Куда там! Набычился и конец – Сержанов не Сержанов, Нажимов не Нажимов, никого не видит – подавай ему перемер, и все тут.
Да уж коли начало искать, то сразу нужно было наотрез отказаться там, в обкоме. Не возьму совхоз, не справлюсь – и точка. Нет, уступил, ему неудобно, видите ли. А с позором уходить удобно?
Да и вся жизнь так. Мужчина, муж, называется. Не смог заставить жену родить хотя бы второго ребенка. С собственной женой не сладил, а собирается управлять сотнями людей. И с Шарипой...
Он думал о Шарипе. Даже не думал, а просто вспоминал ее лицо, глаза, волосы. Ее смех, ее соленые колкие губы, и чувствовал, что мысли его, какие-то еще неясные, невнятные, неразборчивые мысли, чуть пошевеливающиеся где-то на краешке сознания, что мысли эти легки и уютны.
Жаксылык смотрел на горизонт и не видел горизонта. Просто темень, пронизанная точечным светом звезд, плавно переходила в непроницаемую черноту. И ему стало казаться, что древний полог неба поизносился, поистерся за века. Истончился, одна основа осталась, и через нее, через эту редкую, ветхую, поистершуюся основу, пробивается какой-то яркий синий свет. Будто там за небесным пологом есть озаренное синевой, пронизанное искрящейся синевой, заполненное слепящей синевой беспредельное пространство.
Жаксылык встал, отряхнулся, сел в машину, и поехал в райцентр. К Шарипе. Не ведая, найдет ли ее. Даже надеясь втайне, что не найдет, поскольку не знал адреса. Известна ему лишь одна чудная примета – лодка перед домом. Откуда известна – сейчас уже не помнит! То ли сама Шарипа обмолвилась, то ли Сержанов говорил о причудах брата, то ли слушок пробежал по аулу, когда переехал к Сержанову отец Шарипы, которого Даулетов еще и не видел. Некогда было.
По лодке и нашел.
Было уже поздно, часов одиннадцать вечера, когда он постучал в дверь.
Шарипа будто ждала его. Отворила, не спрашивая кто. И все же изумленно вскрикнула:
– Жаксылык!
Он поцеловал ее тут же, в прихожей. Безропотную, счастливую.
– Ты не сердишься? – спросил Даулетов. Виноватым он чувствовал себя, почему – и сам не смог бы сказать.
– Проходи! – попросила Шарипа.
– Ты одна?
Она кивнула.
– Об этом надо было спросить, когда стучал в дверь.
Даулетов смутился. Действительно, выходило, что вел он себя весьма бесцеремонно.
– Не успел. Даже подумать не успел. Ты передо мной – и все исчезло...
– Слова у Жаксылыка Даулетовича необыкновенные, как будто он вынимает их из букета.
Он почувствовал насмешку в ее тоне. Наверное, говорил выспренне, но так уж получилось.
– Не ругай своего Меджнуна, ему суждено страдать и восхищаться... – ответил он в тон Шарипе.
– Если б даже поругала, от этого что-нибудь изменилось бы? Располагайся, сейчас будет чай.
Он подошел к тахте, но, прежде чем сесть, повторил свой вопрос:
– Ты одна?
– Конечно. Иначе не впустила бы.
– Ты уж, наверное, неделю как из экспедиции?
– Да, около того.
– А что ж отца не навестишь? – Жаксылык знал, что Шарипа не появлялась в совхозе, а то бы аульский «беспроволочный телеграф» непременно известил бы его о таком событии.
– Он скоро и сам приедет. А там... – она махнула рукой. – Дядя пристанет: погости да погости.
– Отчего же и не погостить на самом деле?
– Да ну... А потом, работа, – это она сказала, уже стоя вполоборота, уже почти из двери кухни.
Сухо, скучно как-то прозвучал ответ.
«Не нужен я ей, что ли?» – мелькнула ревнивая мысль.
Поставив перед Даулетовым чайник и пиалы, Шарипа объяснила причину своего отказа.
– Надоели мне все переезды... все поездки... Устала я.
Новое что-то звучало в настроении Шарипы. Прежде он такого не слышал. Считал ее сгустком энергии, неутомимой, считал заводной, неугомонной.
– Да ты ли это?
Она грустно улыбнулась:
– Не нравится?
– Не то что не нравится. Просто я не видел тебя такой.
– А какой ты меня видел? Мы с тобой встречались всего четыре раза. Да, четыре раза за шестнадцать лет...
Жгучей тоской дохнуло от этих слов.
«И ее я огорчил... Кому только не приношу несчастье своим эгоизмом? Занят собой, делами своими занят. А жизнь близких людей?.. Забываю о них...»
– Тебя, Шарипа, достаточно и один раз увидеть, чтобы...
– Опять слова из букета, – оборвала она.
– Да нет же! Я искренне...
Она была рядом, на тахте. Разливала чай в пиалы. Даулетов осторожно коснулся ее плеча, смуглого до неправдоподобия. Солнце степное и то не могло бы так затемнить кожу.
– Не надо. Слишком горячая рука. Спалишь всех. И меня, и себя, и еще двоих...
Он отстранился. Холодом тянуло от Шарипы. Жену, дочь вспомнила. В такой момент.
– Ты жестока.
Усмешка печальная скривила ее губы.
– Это я-то? – И вдруг вскрикнула истошно, надрывно: – Дура я! Дура!
Вскрикнула и метнулась к нему, как-то неуклюже обхватив руками враз и голову, и плечи его. И ткнулась лицом ему под подбородок, куда-то ниже кадыка. И запричитала сквозь всхлипы «дура, дура» и целовала, целовала его в ключицу, в грудь, в плечо, целовала сквозь рубашку. А он гладил и гладил ее по оголенным рукам, по волосам, по спине, гладил, запрокинув голову, чувствуя подбородком ее вздрагивающий затылок и медленно задыхаясь, сам не понимая, от чего – от счастья? от сдавленной гортани?..
Потом он долго лежал и смотрел в окно на звезды, пока они не зарябили перед глазами, как песчинки, поднятые бурей.
–
– Вставай, Жаксылык! – разбудила его Шарипа. – Скоро с моря подует утренний ветер.
Он не сразу сообразил, где находится и что с ним.
– Почему ветер? – он не шелохнулся. – Мне нравится этот сон.
Она тронула волосы Даулетова, тронула легко и спокойно, будто прощалась.
– А в ауле ты должен быть еще до света. Не пугай семью, не смеши людей.
– Ты прогоняешь меня?
– Нет. Но час вора короток.
– Может, наш еще не истек?..
– Истек. Поэты говорят, что люди ничему не радуются вполовину, кроме половины подушки. Остальное должно быть целое. Даже счастье. А я согласна на половину счастья. И боюсь ее потерять. Уходи.
Нехотя поднялся Даулетов. Нехотя одевался. Уже в дверях он спросил:
– Когда увидимся?
Она пожала плечами:
– Кто знает! Экспедиция наша направлена на Каракумский канал.
– А к нам, в «Жаналык»?
Она ничего не ответила, лишь провела ладонью по его щеке. Тихо-тихо, ласково-ласково. Щека была уже шершавой, но похоже, что ей это даже нравилось. Он попытался схватить ускользающую руку. Но не сумел. Дверь захлопнулась....
10
Прежде в степи было лето так лето: плюс сорок – сорок пять и ни облачка на небе; а зима так зима: минус двадцать, с ветром; и никаких тебе похолоданий в июне, никаких оттепелей в декабре. А ныне климат меняется. Порой дважды на дню напугает погода дехканина, дважды на дню в поле выгонит, то заслонить росток от зноя собственной тенью, то отогревать его своим дыханием. Лишняя суета, нервотрепка всегда мешают, всегда выбивают из колеи.
