Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 49 (всего у книги 63 страниц)
А может, и не точит зубы? Может, выкинул из головы «Жаналык»? Что у него, других дел нет? «Может» – это не ответ, тут хорошо бы знать наверняка.
В тот же день сел на телефон. Стал искать Даулетова. Услышать голос его захотел. По одному голосу можно уже многое узнать.
Долго искал. Когда нашел, потерял мысль, забыл будто, зачем звонит. Да и голос Даулетова смутил. Не даулетовский какой-то, глухой, хриплый. Занемог, что ли.
– Э-э, это Сержанов. Вот услышал, что болеете, посочувствовать решил. Не нужно ли чего для здоровья?
Даулетов, грубый все-таки человек, нечуткий, нет чтобы поблагодарить за внимание, огрызнулся:
– Ничего мне не нужно, здоров я!
Расстроился Сержанов:
– Как здоровы?! Лгут люди, значит... Тогда извините. Кого хоронят по ошибке, тот два века проживет. Значит, все в порядке? Ну это хорошо. Что, – не без ехидства, скрытого, а впрочем, не очень даже и скрытого, спросил Сержанов, – и душа не болит?
Издевка резанула Даулетова. Хотел в том же тоне отпарировать, но передумал: затевавшаяся телефонная перепалка ему была совершенно ни к чему, хлопот и нервотрепок и без нее вдосталь. Ответил жестко:
– Не стоит задираться, товарищ Сержанов. Это к лицу джигитам, а не аксакалам, да и повода нет.
– А что я такого сказал?
– В том-то и дело, что ничего путного не сказали. Неужто у вас уйма свободного времени? И это перед севом?
Ох, уж эти молодцы с дипломами. Чего-чего, а дискутировать научились. Завел его Даулетов в заросли слов, как теленка в камыши, и хоть все просто, да не сразу выберешься. Однако Сержанов попытался:
– Почему пустяки? Я хотел все сказанное вами записать, на курултае вы ведь для моей же пользы говорили. Хотел, а запамятовал, сколько и как было сказано. Повторите, Даулетов!
– Хватит, Ержан-ага! Минута для шуток истекла...
– Да я не шучу. Мне в самом деле нужен совет.
– А я не даю частных консультаций.
– Как же быть?
– Обратитесь в обком партии, там моя докладная по итогам проверки совхоза «Жаналык».
Не заметил Сержанов, как оборвался разговор. То ли он сам бросил трубку, то ли Даулетов. Вот оно значит как... Докладная. Лежит себе, голубушка, в обкоме. Изучают ее, родимую, выводы готовят. А ты тут сидишь, ходишь, руками машешь как ни в чем не бывало. И ничегошеньки не знаешь. Ну вот узнал, что, легче стало? Нет, конечно. Тяжелее? Опять же нет. Муторнее!
Почему, однако, ему ничего не сказали? Почему не вызвали, не поругали, не потребовали объяснения? Видать, дело-то худо оборачивается. Главного человека района списывают, и списывают тихо. Старого племенного быка переводят в общий загон с беспородными выбракованными телками да бычками. С волами рабочими. А там, смотри, и самого выхолостят. И главное, Нажимов. Нажимов, друг-начальник, отец-спаситель и заступник. Нажимов – ни гугу. Что, не знает или не может?
Не отходя от аппарата, Сержанов снова снял трубку. Подключился к районной АТС и набрал номер секретаря райкома.
– Я Сержанов.
– Да узнал, узнал. Что у тебя?
В голосе Нажимова почудилась не то лень, не то пренебрежение. Так не говорят с директором ведущего хозяйства района, тем более накануне посевной. Или забыл, на чьих показателях держится то, что любит он называть «честью района»? Забыл? Так ведь и напомнить можно.
– Не вы ли говорили, что сынов района в обиду не дадите? Или я уже не сын, а пасынок?
– О чем ты? Если о прошедшем курултае, то зря.
«А если не о курултае, – хотел сказать Сержанов, – а если о чем-то поважнее?» Да не сказал. Мнилось, будто и Нажимов притаил нечто до случая, и надо было выяснить – что именно. Но секретарь говорил сплошь общеизвестное, необязательное, вроде как не в личном разговоре, а с трибуны.
– Жизнь, дорогой Ержан-ага, вперед идет, торопится жизнь. И надо в ногу с ней шагать. Само время предъявляет нам новые требования.
– Ну понятно, а старый мерин для новой сбруи не гож? Так, что ли?
Ох, не так, не так. Не стоит с начальством в подобном тоне... Не стоит, да уже удержу не было. Плевать. В конце-то концов, кто кому нужнее – он Нажимову или Нажимов ему? Это еще посмотреть надо.
– Твои ли это слова, Ержан-ага? Не слышал я их от тебя прежде.
– Да, не слышали, потому что не было прежде таких слов. Вы меня поддерживали, я поддерживал вас. План района кто спасал? Сержанов. Посевная ли, уборочная ли, кто первым отчитывается ради чести района? Сержанов. А если из-за вашей чести мне потом пересевать приходится, то ведь выкручиваюсь, не хнычу, не кляну. Как выкручиваюсь – один аллах знает, да вы, надеюсь, догадываетесь. Узнай кто-нибудь в тех самых инстанциях, несдобровать бы мне. Но о себе не думал. Все о вас, о престиже района, о вашем авторитете, и вот награда...
Сержанов запнулся вдруг, и не потому, что пошел уже разговор с перебором – тут он не стал бы сдерживать себя: хватит ездить верхом на директоре «Жаналыка», хватит делать вид, что выигрывает скачку наездник, а спотыкается скакун, хватит, осточертело, – нет, запнулся он, ибо вдруг почудилось, что аппарат отключили. Слишком уж тихое, слишком пустое молчание было в трубке.
– Алло!
Трубка еще секунду-другую помолчала для солидности. Потом послышалось:
– Ну-ну...
– Я думал, прервали на АТС.
– Нет, но могли бы. Чересчур долго телефон занимать не следует.
Сержанов понял намек и проглотил подошедшие под кадык слова. Потянулась пауза, та самая, дурацкая, когда и говорить что-либо глупо – смысла нет, а оборвать разговор на этой ноте – еще глупее.
– Шарипа Сержанова, гидролог – твоя родственница? – спросил Нажимов как ни в чем не бывало. Спросил и моментально перевернул все, что выстраивал Сержанов. Весь его пыл, весь его гнев смахнул, как крошки с дастархана. Опешил Сержанов. Не понял, с чего вдруг взялась эта Шарипа, да еще в такой неподходящий момент.
– Племянница, – выдавил Сержанов. – А что случилось?
– Нет-нет, ничего. Просто дал я ей квартиру в райцентре. Три дня назад вселилась с отцом.
– Как с отцом? Он же на Арале. Рыбак он.
– Верно. Но старому почтенному человеку в море ходить уже нельзя. Дал я им две комнаты. Пусть в них поселится счастье.
– Пусть поселится, – согласился Сержанов, но не о брате, с которым они давно уже не в ладах, и не о племяннице, засидевшейся в девках со своей наукой, хотелось ему говорить сейчас. Однако Нажимова, судя по всему, устраивала эта тема, и он развивал ее.
– Имеет право... Ученая женщина, водой занимается. А вода, сам знаешь, для нас ценнее, чем воздух... – И пошел, пошел разводить ликбез про воду, про экономию, про пересыхающую Аму и мелеющий Арал, будто Сержанов мальчишка или приезжий какой, будто сам он каждый год где лаской, где таской не вырывает воду для полива, но закончил лекцию легким поклоном: – Рад, Ержан-ага, что райком сумел помочь близким тебе людям.
– Да, сердце у вас доброе, Нысан Нажимович... – кончился разговор.
Нет, не то, не то говорил секретарь. И не так! Знает что-то, да видать, руки решил умыть. Те самые, которыми и обнимал, и по плечам хлопал. Нет уж, отец-благодетель и заступник. С Сержановым так не получится. Сержанов не из тех, кого можно одной левой. Он сам палван. А если уж упадет – запомните, – если упадет, то не одного, а многих придавит. Веса в нем с избытком.
Может, и впрямь придавить разок для профилактики? А что? Почему бы и нет?
Заявление. Немедля заявление. Пусть завтра же все ахнут. Уходит директор «Жаналыка», сам уходит. Перед посевной. Вот тут и поглядим, кто за кем побегает. А то один на посмешище выставляет при всем честном народе, другой еле-еле разговаривает, слова как семечки через губу сплевывает. Мастаки критиковать да наставлять, а вот поищите нового директора для совхоза. Поищите. А мне что за это кресло держаться? Да тьфу на него! Да во всем мире нет должности маетней и окаянней, чем это совхозное директорство. Начальству дай одно, рабочим – другое. А земля? Земля – она ведь тоже требует свое, да еще как! Вот и угождай всем. Нет, с меня хватит.
В каком-то сладостно-горьком захмелении он написал на большом чистом листе те самые слова, которые должны были потрясти весь райком. Да и весь обком. Именно на обком через голову Нажимова и надо писать.
«Почти четверть века я руковожу совхозом «Жаналык». За этот период я ни разу не подвел ни наш район, ни нашу область. Планы выполнял точно в срок, а чаще и досрочно. Рапорты о завершении работ подавал или первым, или вторым, на худой конец – третьим. Замечаний и выговоров не имел – наоборот, «Жаналык» всегда ставили в пример остальным хозяйствам, коллективу выносили благодарности, награждали. И вот совершенно неожиданно на курултае молодой специалист Даулетов, пробывший в совхозе всего лишь неделю, подверг критике «Жаналык» и меня как руководителя. Не получив возможности ответить на выступление Даулетова, я тем не менее взвесил сказанное им и пришел к выводу, что не смогу в дальнейшем руководить таким большим и сложным хозяйством и прошу освободить меня от должности директора совхоза «Жаналык».
Вышло нечто хвастливо-смиренное. Следовало бы переписать. Но не хотелось. Пусть. Он же не писатель, не репортер. Изложил как сумел. А там, в верхах, не дураки сидят. Захотят понять – поймут.
Все дни после отправки заявления в обком жил он ожиданием грома, что прогремит в области. Обязательно грома.
А погода, видно, была не та, не подходящая. Даже облачка не появлялось на чистом небе, и под этим гладким, порожним небом увидел он себя одиноким путником в степи. И не ждет его никто, не манит. Один...
Пожалели жаналыкцы Сержанова, пожалели себя. Однако тем, что было, жить ныне не станешь, а завтра оно вообще ни к чему. Начали поглядывать на нового человека, на этого неказистого с виду Даулетова. Смотрели с любопытством, придирчиво. Такой уж народ жаналыкцы. Теленка берут в хозяйство и то всего оглядят, и уши ему помнут, и копыта выстучат, и хвост потянут – отзывчива ли спина на боль. А тут не телка, тут им главу хозяйства брать, как же не прощупать новичка? Придирчивый народ.
Под прицелом сотен глаз стало Даулетову не по себе. Неуютно, будто на весы его ставят и противовес двигают – на сколько потянет?
Главное, прикидывают, какова разница между старым и новым директором. Кто тяжелее, а кто весомее.
Ко всему был готов Даулетов: к удивлению, к неприятию перемен, к враждебности, наконец. А вот к взвешиванию, сопоставлению – нет, не готов. Не предполагалось такое, не входило оно в перечень препятствий.
Страшновато стало Даулетову. Напрасно согласился пойти в «Жаналык», зря дал уговорить себя. Видишь, мол, просчеты Сержанова, соображаешь, как исправить положение в хозяйстве, знаешь, каким путем идти. Вижу, знаю. Верно. Да только хозяйство знаю. А людей – нет. И не понимаю. Чувствую, что не понимаю. Объяснить, отчего так, не способен. Такое не объясняется. Такое само собой приходит, в душе живет, как талант.
Вот стоят перед ним жаналыкцы. Молчаливые, упрямые, своенравные. И всем своим видом показывают, что не нужен им новый директор, не нужен им Даулетов. Как жили, так и будут жить на этой земле. Как работали, так и будут работать. Довольны тем, что делают, и все вокруг ими довольны. Горды этим и шею гнуть ни перед кем не собираются.
Хочешь уцелеть директором, иди с ними, станешь мешать – отбросят с дороги, как сухой колючий жантак.
Колючкой и представил себя Даулетов. Поежился даже от неприятного чувства обиды за нелепое сравнение. Однако было что-то в его характере схожее с занозистой колючкой. Примечал недостатки чужие и высказывал прямо в глаза. Впивался в дело – не оторвешь. За настырность и цепкость ценили Даулетова. Посылали на самые трудные участки, бросали раскрывать головоломные путаницы. И он разгадывал и находил спасительный путь и для дела, и для человека.
Умен, зорок, смел Даулетов. Предложения его всегда нестандартны, оригинальны. В чужом разбирался хорошо. Он и сержановские просчеты легко заметил.
То, что секретарь обкома должен был прочесть его докладную, Даулетов, конечно, знал, а вот что его самого заставят реализовывать, проводить в жизнь сочиненное им, никак не предполагал. Даже отдаленно. Поэтому, когда вызвали в обком и показали заявление Сержанова, он понял это как желание услышать мнение человека, знающего и директора, и хозяйство «Жаналыка».
– Ержан-ага опытный и сильный руководитель, он может исправить положение, и отпускать его нельзя, – сказал Даулетов, прочитав заявление.
Секретарь, оказывается, не собирался вступать в дискуссию по поводу достоинств или недостатков Сержанова.
– Это не подлежит обсуждению, вопрос уже решен, и райком, – тут секретарь обкома повернулся вполоборота к сидевшему в кабинете Нажимову, – райком того же мнения. Мы не можем держать на посту руководителя человека, отказывающегося от этого поста в силу ряда обстоятельств. Характер обстоятельств вам, Даулетов, лучше нас известен. Отложили решение до конца посевной. А теперь пора.
Даулетов вспомнил грустный сержановский упрек – «Радуюсь чужой гибели...» – и стало стыдно. Не хотел он этого. Не этого он желал.
– Пойдете директором «Жаналыка» вместо Сержанова?
Вроде бы спросил секретарь, а вопроса Даулетов не услышал. Показалось ему, что зачитывают решение, а когда зачитывают решение, можно только соглашаться или, в крайнем случае, сделать себе отвод. Семейные обстоятельства, мол, недуг, отсутствие опыта. Но это тоже пустое. Не примут отвод, расценят его как уловку, тактический ход, как желание набить себе цену. Выбор сделан, и тебя ставят в известность; если в тебе ошиблись, то это обнаружится, но не сейчас, а потом. Потом и будут решать, какие принять меры. Теперь же единственное, что можно себе позволить, это пожать плечами или вздохнуть озадаченно. Но слишком глубоко, должно быть, вздохнул Даулетов или слишком грустно, потому что секретарь настороженно глянул на будущего директора и спросил:
– Боитесь не справиться?
– Сомневаюсь...
– Думаю, напрасно сомневаетесь. Я посмотрел ваше личное дело. Вы ведь родом из тех мест?
– Мой аул в пятнадцати километрах от «Жаналыка».
– Знаю. И знаю, что детство было у вас нелегкое, так что к тяготам и трудностям вам не привыкать, и экономист вы по образованию, а нам среди руководителей сейчас ой как не хватает людей, основательно подкованных в этом вопросе. Слышал, что пишете диссертацию. Надеюсь, тема связана с экономикой сельского хозяйства?
– Не совсем. Точнее – не только. Моя работа на стыке дисциплин – экономики и этики. Не знаю, смогу ли объяснить в двух словах, но, в общем, меня интересует такая мало еще изученная проблема, как нравственность экономики.
– Нравственность экономики? – переспросил секретарь обкома и, помолчав секунду, сказал: – По-моему, вполне понятно. А как вам? – обратился к Нажимову; тот, видимо, не ждал вопроса и вместо ответа кивнул поспешно несколько раз. – Ну что ж, – продолжал секретарь обкома, – нравственность экономики – это очень хорошо. И хорошо, что тема на стыке дисциплин, потому что науки различны, а мир – един. Правда, полагаю, что было бы целесообразнее «пристыковать» сюда еще одну науку – психологию. Впрочем, вы скоро и сами в этом убедитесь.
Последнее он произнес с едва уловимой грустью, то ли представил, с какими сложностями столкнется директор-новичок, то ли вспомнил что-то свое, но вдруг оживился:
– Хотите, подарю для вашей темы дополнительный довод? Так сказать, аргумент от филологии. Я ведь словесник. Преподавал когда-то русский и литературу и знаю, что есть такое понятие «философия языка». Так вот, утверждаю, что согласно ей слова «советская» и «совесть» не случайно созвучны... Подумайте над этим...
Еще одна секундная пауза, и секретарь обкома встал, давая понять, что разговор и так затянулся.
– А трудности – что ж – будут, конечно, но что касается нас, то помощь гарантируем. – И пожал руку Даулетову: – Действуйте, директор совхоза «Жаналык»!
Следовало бы, конечно, сразу оговорить, какова будет помощь обкома, на что можно рассчитывать, да неуместно было бы «торговаться» в такой серьезный и торжественный момент. И не стал ничего уточнять Даулетов, лишь спросил, когда надо приступать.
– Что тянуть! С той недели и приступайте. Нажимов представит вас народу. Секретаря райкома вы ведь знаете?
– Немножко.
– В дороге и познакомитесь поближе. Постарайтесь войти в контакт с Нажимовым. Вам вместе работать, и долго работать.
И все же беспокойно было на душе у Даулетова. Необычно как-то. Перемены не всегда приятны, особенно неожиданные. Они порождают тревогу, хотя разумом человек понимает их необходимость, без перемен нет движения вперед, самой жизни нет. Но это разумом. А сердце мается. Волнует его новое, неизведанное, непривычное.
Иные сердца, напротив, не могут существовать без перемен, напрашиваются на них. Радуются при первом дуновении свежего ветерка. Но не таким был Даулетов. Он понимал неизбежность и необходимость изменений, но что до сердца, до души, то по сердцу ему было как раз постоянство.
Дома, сказав жене о назначении, он тут же почему-то стал спорить с ней, хотя она не возражала и вообще не выразила ничем своего отношения к перемене. Стал доказывать, что директорство – это именно то, что необходимо ему и всей семье сейчас и что именно об этой должности он мечтал давно.
– Бог с тобой! – успокоила его Светлана. Жена Даулетова была русской, и ей очень шло это имя, не только потому, что светловолоса, но и во всем ее облике было что-то светлое, тихое, незлобивое. Умиротворяющее.
Ночью он не спал. Он понимал, что Сержанов добровольно ушел с поста, но удалить его из хозяйства почти невозможно, по крайней мере в ближайшие годы. Слишком долго варился он в этом деле. Он уже не просто кость в бульоне, он – сам отвар. Там, поди, каждый участок отражает систему Сержанова. Каждый бригадир в душе – маленький Сержанов. Дух Сержанова во всем. Даже двери коровников и складов небось скрипят так, как приятно его ушам.
Все переворачивать, все перестраивать, все переиначивать! – задавал себе задачу Даулетов. И загорался желанием немедленно начать ее осуществление. В огне решимости блекли как-то чувства тревоги и сомнений, которые появились вначале. Даулетов даже забывал о них, увлеченный подготовкой к предстоящей борьбе.
Порой, правда, огонь гас. И трезвый расчет подсказывал, что все переиначивать и не нужно, нет в том ни смысла, ни надобности. И вообще, если с приходом каждого нового директора заводить новые порядки, так это само по себе – разновидность беспорядка. Нужно взять все стоящее, а ведь есть оно, это стоящее, иначе на чем бы держалось хозяйство целую четверть века? Нужно принять готовый дом, до тебя возведенный людьми. Достраивай его, надстраивай новые этажи, ремонтируй существующие, пристраивай крылья и флигели, но не смей ломать до основания. Если каждый раз с фундамента начинать, так ведь и до крыши никогда не дойдешь. Да и люди не только строители, они еще и жильцы. Не забывай об этом. А жить на стройплощадке можно полгода-год, но не все же время. И еще одна мысль беспокоила и совестила душу: не кто иной, а именно он, Даулетов, заступает на место Сержанова. Было тут нечто, чего он стыдился вопреки доводам рассудка. Вот тебе и «нравственность экономики».
«Но я не радуюсь чужой гибели. Не радуюсь! Не хотел «гробить» директора «Жаналыка». Не думал об этом! – оправдывался Даулетов перед самим собой. – Не просился на его должность. Назначили. Заставили».
Душа принимала оправдание. На самом деле ведь так и было: вызвал секретарь обкома, сказал «Принимай совхоз», вот и вся недолга. Даже не спросили, хочет он быть директором или нет. Да и кого спрашивают при назначении? Подходящий человек – бери в руки дело. Двигай!
Душа принимала оправдание. Так то душа Даулетова. А вот душа Сержанова вряд ли примет этот защитительный лепет. Ей не докажешь, что не метил в чужое кресло, что выступал на курултае без мысли «спихнуть» руководителя «Жаналыка», что руководствовался лишь общими интересами – интересами дела.
Трудная была ночь. Не спал до утра Даулетов, все маялся сомнениями и тревогами. Утро тоже не избавило от маеты, хотя полегче вроде стало, ясность какая-то пришла. И ясность эта обозначила главную суть – оправдание тебе одно: поднимешь хозяйство, тогда люди тебя поймут; может быть, в конце концов поймет и Сержанов.
В машине, что несла нового директора и секретаря райкома в «Жаналык», Даулетов был неразговорчив и сосредоточен. Перво-наперво он ожидал встречи с Сержановым и уже хотел видеть его. Как-то все сконцентрировалось на этом большом, прямом и грозном, как представлялось Даулетову, человеке. Даже когда вошли в контору, он прежде всего стал искать глазами бывшего директора и, когда не нашел, огорчился.
– Ержан-ага собирает народ, – пояснил бухгалтер. – Все – под карагачами. Народу нынче стеклось видимо-невидимо...
– Это что за новости?! Вызови товарища Сержанова! – недовольным тоном потребовал секретарь райкома. – Его место пока здесь...
Директор совхоза – не председатель колхоза, его назначают, а не выбирают. Поэтому формально никакого общего собрания не требовалось. Достаточно представить директора его ближайшим подчиненным – вот и все.
– Впрочем, – переменил свое решение секретарь райкома, – если народ уже собрался, поедем к карагачам.
Из полутьмы конторского коридора вышли на свет, и Даулетов увидел людей. Сколько их? Может, тысяча. Может, больше. Высокие и низкорослые, худые и толстые, широколицые и узколицые – люди, люди, люди. Пестрые платья, рубахи, пиджаки, шапки, шляпы, тюбетейки. Многоголосая толпа гудела под карагачами как пчелиный рой.
Он знал, что встретится с ними позже, потом. А к этой встрече был внутренне не готов.
И никто не предупредил его о ней. Дело, хозяйство, новые методы, новая структура, новая организация труда – вот на что нацеливался Даулетов. И вдруг – народ!
Проверяя совхоз, он закопался в цифрах и как-то не приглядывался к людям, которые здесь живут и работают. Не испытывал желания вникать в их быт, в их интересы. А ведь было, наверное, что-то особенное, свое, неповторимое.
И жаналыкцы тоже не проявили тогда интереса к областному человеку, не заметили его. Они и сейчас не глянули в сторону Даулетова. Не удостоили вниманием. И было в этом что-то от уверенности в себе, независимости, от преувеличенного чувства собственного достоинства.
Понял это Даулетов и робко вслед за Нажимовым прошел к столу, покрытому красной плюшевой скатертью. Так же робко сел рядом с ним. По правую руку, как указал Нажимов. Сел и стал смотреть на будущих своих подчиненных, или подопечных, как зачастую принято у нас именовать исполнителей чужой воли, чужих приказов. Подчиненными и подопечными жаналыкцы, однако, не казались. Не подходили они под это определение. Робости – никакой. Подобострастия – тем более.
Когда же пройдоха Завмаг показал: «А вон и сам Даулетов!», жаналыкцы сменили безразличие на любопытство, да притом такое беззастенчивое, придирчивое, оценивающее, что Даулетов аж заерзал на стуле. И тогда он подумал с огорчением: «Ну зачем я согласился?» Вот так встретился новый директор с людьми, с народом, который обычно именуется в сводках и докладах коллективом.
Да, чудной люд жаналыкцы. Когда не спрашиваешь – говорят, а спросишь – могут отмолчаться. Ты им одно твердишь – они тебе другое. Дыню даром отдадут, а из-за дынных семечек час торговаться могут.
Вот и сейчас, толковал-толковал секретарь райкома о необходимости сменить директора, не только послужной список, но и биографию Даулетова рассказывал, а жаналыкцы все иначе поняли. Бригадир Далбай Султанов, худой и долговязый, поднял руку.
– Значит, когда Даулетов родился, через четыре дня умерла его мать; когда стукнуло Даулетову четыре года, умер отец. В четырнадцать лет переселилась в другой мир бабушка. В двадцать четыре года он то ли окончил институт, то ли женился, а в тридцать четыре, кажется, дочка родилась. Теперь ему скоро сорок, и он назначен директором. Итого – кругом по четыре. Очень интересная цифра...
Жаналыкцы стали смеяться, а над чем зубоскалить? Над сиротством? Или над тем, что дочка родилась? Но так уж устроены люди – стоит какому-то балагуру даже о серьезном сказать потешное слово, и станет всем весело. А спроси: что тут забавного? – и не ответят.
– Что ты хотел сказать, товарищ Султанов? – голос у Нажимова был сердитым.
Бригадир очень серьезно ответил:
– Я хочу сказать, что у каждого человека есть своя цифра. У меня, например, девятка. А у Ержана-ага десятка. Когда бьет твоя цифра, с тобой происходит что-то удивительное: или хорошее, или плохое. Сержанову скоро стукнет шестьдесят. Если судить по знаниям и способностям, то его должны были сделать министром или хотя бы председателем облисполкома. Что же мы видим? Указа о назначении его министром нет, есть приказ об освобождении от работы.
– По собственному желанию! – напомнил Нажимов.
– Ну и что? – возразил Далбай. – Я же говорю, когда человеку выпадает его цифра, он становится сам не свой. Надо вернуть товарищу Сержанову заявление об уходе с поста директора и отправить его на курорт, пусть отдохнет, придет в себя и подумает.
– Правильно! – крикнул тучноватый, круглолицый бригадир Калбай Жамалов. – Товарищ Сержанов за двадцать пять лет работы не был ни разу на курорте. А вы, товарищ Нажимов, за эти двадцать пять лет двадцать пять раз съездили. Пусть один раз поедет Ержан-ага на Кавказ или в Крым. Я там был, мне понравилось...
– Товарищи! – возмутился секретарь райкома. – Мы не о том говорим. Сержанов уже освобожден от обязанностей директора совхоза, на его место уже назначен товарищ Даулетов. Ему предстоит работать с вами, и надо высказать пожелания, как лучше организовать дело. По существу говорите, товарищи...
Нет, все-таки чудной народ эти жаналыкцы. Им ясно сказано, о чем надо говорить в такой ответственный момент, а они несут бог знает какую околесицу. Смеются вроде над новым директором. Не успел Нажимов отчитать Далбая и Калбая, как поднял руку Елбай. И опять про то же.
– В Америке как только выберут нового президента, так он начинает менять всех чиновников, – сказал коротыш Елбай Косжанов. – Даулетов, конечно, не президент, а директор, но все же новый. Не примется ли он мести совхоз новой метлой?
Секретарь с досады прикусил губу: не желали жаналыкцы включаться в серьезный разговор.
– Я же объяснил вам, друзья, – сказал Нажимов, – что Даулетов молодой специалист...
– Не такой уж молодой. Скоро сорок! – выкрикнул весело Далбай Султанов. Понравилась ему игра с цифрами.
– Молодой специалист, – нажимая на слова и растягивая их, продолжал секретарь райкома. – Он приехал не воевать с коллективом, а сотрудничать с ним, сообща добиваться еще более высоких результатов.
– Пусть скажет сам Даулетов! – перебил кто-то. – Не немой, поди...
Нажимов нахмурился и сел, предоставляя тем самым слово Даулетову. Тот поднялся, и люди увидели, что он не такого уж маленького роста, ниже, конечно, Сержанова, но с секретаря райкома будет. А тот – ничего.
– Доверие коллективу – основа наших взаимоотношений в будущем, – сказал Даулетов. – На доверии построим работу. Что умею и знаю, передам коллективу, что умеет и знает коллектив, передаст мне...
Официально как-то сказал. Казенно, хоть и правильно, но без души, и люди поняли, что больно учен этот Даулетов, книжно говорит. Въедливый Елбай тут же прицепился к новому директору:
– Достаточно ли руководителю знать столько, сколько знает народ? Или он должен знать больше народа?
– Достаточно! Больше народа никто знать не может. – Ему не только хотелось войти в доверие к людям. Он действительно так считал, однако, похоже, просчитался.
– Неправильно! – зашумели жаналыкцы. Не все, понятно, лишь часть.
– Правильно! – утвердили другие.
– Ха, ха, ха! – заливался Елбай. Ему понравилось, как вспыхнули степняки от брошенной им искры. – Конечно, неправильно! Руководитель должен знать то, о чем мы и не подозреваем. Ержан-ага видел дальше нас, понимал лучше нас, летал выше нас. Не мы его учили, он нас учил, потому дела в совхозе шли хорошо.
Нажимов снова поднялся, ему надоел этот, как он выражался, «разгул демократии», этот разговор ни о чем. Рискованный к тому же разговор. Не туда, куда надо, сворачивают упрямые жаналыкцы.
– Перед нашим собранием стоит задача наметить конкретные меры по реализации решений, направленных на дальнейшее развитие сельского хозяйства области и района в частности, – сказал еще строже, чем в первый раз. – Не будем отвлекаться от этой линии, не будем поднимать вопросы, имеющие второстепенное и третьестепенное значение. Повторяю, высказывайтесь по существу. Кто хочет взять слово?
– Я, – поднял руку Елбай.
– Ты только что говорил, – удивился Нажимов.
– Верно, говорил, а теперь хочу высказаться.
Бог мой, эти жаналыкцы могут вывести из терпения кого угодно. Надо же так прицепиться к Сержанову! Ничем не оторвешь. Он, Нажимов, и сам привязан к Ержану-ага и не хотел бы расставаться с ним как с директором совхоза. Но приходится, обстоятельства сложились не в пользу Сержанова, неужели не ясно? Тут необходимость, судьба, что ли. Понимать должны. А не хотят понимать. И рот им не заткнешь. Будут чесать языками, пока не отвалятся.
– Высказывайтесь! – досадливо махнул рукой, ни к чему, мол, твое выступление и все прочее, да куда денешься – демократия. – Только поднимись, товарищ, перед людьми надо говорить стоя.
– А я и стою, – ответил Елбай.
Хохот ухнул под карагачами, поскольку Елбай был такого маленького роста, что и стоя не возвышался над головами сидящих.
– Тогда выходи к столу, чтобы все видели и слышали!
Подтянувшись, как солдат на параде, прижав ладони к шароварам, громко печатая шаг, Елбай направился к столу президиума. Веселыми улыбками проводили бригадира жаналыкцы, и когда он у самого стола повернулся, дружно захлопали. Смешная церемония не предвещала для Нажимова ничего хорошего. Он нахмурился и сказал с раздражением:
– Прошу по существу дела, товарищ Косжанов!
– А я всегда по существу. Мы народ занятой, нам лишние слова ни к чему.
– Лишние слова – и для верблюда груз! – выкрикнул кто-то.
– А какой из Елбая верблюд? Он и до верблюжонка-то не дотянет... – отозвался другой.
– Порядок! Порядок, товарищи! – поднял руку Нажимов. – Не отнимайте у людей время... Пожалуйста, товарищ Косжанов.
– По поводу чего я хотел высказаться? – спросил неизвестно кого, а может, самого себя Елбай. – По поводу работы с кадрами я хотел высказаться.
«Что-то серьезное вроде намечается, – подумал секретарь райкома и снова поднял ладонь, требуя от собрания тишины. – Хоть бы повернули, черти, в сторону от Сержанова. Сколько можно топтаться на месте?» Однако Елбай и на этот раз разочаровал Нажимова.
