Текст книги "Последний бой"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 63 страниц)

– Боле, если хочешь, то поживи у меня, пока не закончишь свои дела. Раз уж судьба нас свела... Знаешь пословицу: что бросил в котел, то обратно в мешок уже не положишь.

– Если вы не против и если я вас не стесню.

– Не стеснишь, не стеснишь, боле! Все равно ведь каждый вечер жена ставит котел на огонь. А ведь недаром молвится: что готовится для одного – того хватит и на двоих. У нас тебе будет неплохо. Хлопоты-то тебе, сам знаешь, предстоят нелегкие. Так хоть отдохнешь душой.

Радушие, внимание хозяина тронули и ободрили Жиемурата. И раз уж все уладилось с жильем, то можно было приниматься за дело. Допив чай, он сказал Серкебаю:

– У меня к вам просьба, Серкебай-ага. Узнайте, не вернулись ли Темирбек, Дарменбай и Жалмен. И если вернулись, позовите их сюда.

– Все будет сделано, братец, – готовно откликнулся Серкебай, – можешь на меня положиться.

* * *

За Серкебаем вышла и его жена, Жиемурат остался в доме один.

Повезло ему с этим Серкебаем! И все же он жалел, что не послушался Багрова, настоятельно советовавшего Жиемурату взять в спутники местного жителя, который познакомил бы его с аулом, сразу ввел, так сказать, в курс дела. Но кто же мог предполагать, что в ауле такая сложная обстановка! Хм... Как это кто? Багров-то, верно, предполагал!

Жиемурат поднялся, снял с колышка свою сумку, вытащил оттуда и пробежал глазами какие-то бумаги.

В раздумье прошелся по комнате, потирая пальцами правый висок. Да, трудновато одному в незнакомом ауле. Ведь он здесь никого не знал, кроме Серкебая. Да и его-то толком не успел еще раскусить. И впрямь, что известно ему о хозяине?

Чтобы составить о нем хоть какое-то представление, Жиемурат внимательно оглядел помещение, в котором находился.

У одной из стен – старый, с облезшей краской, сундук, на нем арша, обитая железом. На арше аккуратно сложены одеяла – большие, ватные, старинного фасона, немало, видно, послужившие на своем веку, и маленькие лоскутные, новенькие, нарядные. Кто же их шил? Хозяйка вроде старовата для подобного занятия – такие одеяла обычно любят шить молодухи. Хотя, может, женге – душой молодая!

В углу, между сундуком и стеной, на ящике красуются две бурые кошмы, наброшенные одна на другую. Все на своих местах. Хозяйка, судя по всему, женщина заботливая и прилежная.

А хозяин?.. Недаром ведь говорится: держись подальше от женщины, не умеющей видеть на семь дней вперед, и от мужчины, не умеющего видеть на семь лет вперед. Как-то сам Серкебай заботится о своем будущем, о семье, о доме?

Жиемурат окинул взглядом стены. Что ж, хозяин потрудился над ними – ровно обмазал сперва глиной, перемешанной с соломой, потом глиной с песком. В комнате чисто, уютно. И печь сложена добротно, умело. Радуют глаз аккуратные выступы, на которые можно ставить чайники, пиалы. По верхнему краю вылеплен карниз. Жиемурат, сунув руку внутрь, проверил дымоход, – все как положено!

Привстав на цыпочки, заглянул за печь: верх ее представлял собой удобную площадку для сушки зерна в зимнее время. Еще раньше, в передней Жиемурат приметил еще одну дверь: она, верно, вела в кладовку. В доме, значит, имелись кой-какие запасы. Все говорило об усердии, бережливости Серкебая. Основательный мужик!

Жиемурату так и не удалось довести до конца осмотр дома – вернулся Серкебай. Он сообщил, что Темирбек и его товарищи уже у себя и скоро придут.

– Прибыли, значит?

– Еще на заре.

– Скажите, Серкебай-ага, а они интересовались – послан ли кто в район?

– Вроде, нет. Не до того им.

– Чудной народ! Об этом они должны были побеспокоиться в первую голову!

Не прошло и нескольких минут, как в дверь постучались – пришли Темирбек и батрачком Жалмен.

Серкебай познакомил с ними своего гостя. Справившись о здоровье, о делах, Жиемурат сразу же перешел к расспросам и, прежде всего, поинтересовался, как в ауле готовятся к похоронам Айтжана. Он говорил тоном человека, давно уже участвующего в жизни аула, это немного удивило пришедших.

Жалмен почувствовал, что неспроста незнакомец проявляет такое любопытство, и поспешно ответил:

– У покойного была корова, мы велели ее зарезать, на поминки.

Темирбек молчал, искоса поглядывая на гостя.

«Ему, наверное, подозрительно – с чего это я допытываюсь у них про то да про это...» – подумал Жиемурат.

Он хотел было объяснить, по какому праву он их расспрашивает, для чего прислан в аул, но решил, что Серкебай уже успел все о нем рассказать. Однако он ошибся. Хозяин, видно, зря болтать не любил. Жиемурат понял это, когда Жалмен спросил у него:

– А вы кем будете?

Жиемурат, не желая пока о себе распространяться, коротко сказал:

– Моя фамилия Муратов. Прибыл по заданию райкома.

Жалмен принялся вдруг проникновенно уверять гостя, как горюет аул о гибели Айтжана, какая это большая потеря для всех.

– А мы с Темирбеком, – добавил он с покаянным жаром, – готовы сквозь землю провалиться от стыда – простить себе не можем, что не уберегли нашего Айтжана и до сих пор не нашли убийцу!

По той почтительности, какая слышалась в его голосе, и по стремлению убедить гостя в своей искренности Жиемурат понял, что Жалмен считает его большим начальником.

– К родным Айтжана кого-нибудь послали? – обратился он к Жалмену.

– Мы только под утро воротились в аул, – оправдываясь, сказал Жалмен. – Пока сами еще не осмотрелись, не знаем – за что взяться, с чего начать.

– Ну, а в район?

– Что – в район?

– Отправили человека? Надо же поставить в известность и райком, и ГПУ.

Темирбек виновато и взволнованно проговорил:

– Хотите верьте, хотите нет, но я не нашел никого, кто согласился бы поехать!

– Хм... Странно. Вы же сами говорили, что весь аул горюет об Айтжане!

Темирбек не нашелся, что ответить, и только покраснел.

На выручку ему пришел Жалмен:

– Понимаете, товарищ, лошади у всех заняты!

– Ну, а у вас разве нет лошадей?

Теперь запнулся Жалмен, и Темирбеку пришлось спасать положение:

– Да лошадей мы нашли бы. Ехать некому!

Было бесполезно продолжать разговор на эту тему. Жиемурат видел, что его собеседники заботятся лишь о том, как бы выкрутиться, увильнуть от откровенного ответа на прямые вопросы. Он поднялся:

– Вот что, друзья. Давайте-ка пройдем к дому Айтжана и поговорим с людьми.

У дома покойного собрался чуть не весь аул.

Люди сбились в группы, и каждая занималась своим делом: кто сколачивал носилки для покойника, кто возился с коровьей тушей, кто рубил хворост.

Женщины хлопотали возле тандыра: одни пекли загара, лепешки из джугары, другие уносили их в юрту.

В сторонке стояли, с видом праздных наблюдателей, двое парней с едва начинающими пробиваться усами.

Подойдя к ним вместе с Темирбеком и Жалменом, Жиемурат сказал:

– А ну, молодцы, кто из вас сгоняет в район, сообщит, что тут произошло?

Предложение это было встречено без энтузиазма, парни тут же придумали отговорки: один, оказывается, ни разу не был в районе и боялся заплутаться, другого дома ждали срочные дела.

Оставалось одно: отправить в район Темирбека. Тот не стал возражать: он и так чувствовал себя виноватым в том, что до сих пор районные власти не были извещены о случившемся. Чтобы хоть как-то себя выгородить, он сказал Жиемурату:

– Да я что, я бы еще с утра поехал, а кто бы ров охранял? Туда ведь никого нельзя подпускать – не то, ненароком, следы бы затоптали.

Проводив Темирбека, Жиемурат и Жалмен прошли к рву, где было найдено тело Айтжана. Там, действительно, были еще заметны следы, беспорядочно отпечатавшиеся на дне и на краю рва – важные улики!

Жиемурат поручил Жалмену сторожить место преступления, а сам отправился к дому убитого – поджидать Темирбека.

Темирбек вернулся скоро – за время его отсутствия едва-едва можно было бы успеть выпить чайник чая.

Вместе с ним прибыли два милиционера. Они сразу же, не слезая с коней, поспешили к роковому рву.

Там они спешились и принялись линейкой и ленточкой измерять следы. Видимо, их оставили несколько человек. Но дно рва было скользким, и следы – расползшиеся, перепутанные, в них трудно было разобраться, и милиционеры измеряли их без всякой системы, как попало.

Жиемурат скептически наблюдал за их действиями, не надеясь на успешный исход расследования.

Подойдя к Темирбеку, он поинтересовался – как тому так быстро удалось обернуться. Оказалось, что работников ГПУ, милиционеров, Темирбек повстречал в дороге: они как раз направлялись к ним в аул. О происшедшем они узнали от секретаря аульной комсомольской ячейки Давлетбая, который еще утром, по собственной инициативе, съездил в район.

Работники ГПУ, покончив со следами, перешли в дом убитого. Они пытались выведать у жены Айтжана, с кем он при жизни не ладил, против кого выступал особенно горячо и не угрожал ли ему кто перед убийством или незадолго до этого? Но от женщины трудно было добиться толку, она лишь рыдала, захлебываясь слезами, и, казалось, даже не понимала, чего от нее хотят.

Оставив ее в покое, милиционеры осмотрели тело убитого, отгороженное от посторонних взоров плотной занавеской, и вместе с Жиемуратом и аульными активистами направились в дом Серкебая.

Когда все расселись на кошмах, один из милиционеров сказал:

– Если судить по ножевым ранениям, то Айтжан был убит не одним человеком. Тут целая банда орудовала. Удары нанесены – разной силы и разными ножами. Один из убийц, видно, был послабее, еле вытащил нож из тела.

Жиемурат посчитал этот вывод слишком категоричным:

– Я думаю, рано еще говорить об общей картине преступления. Вот когда разберетесь на месте во всех данных...

– Само собой разумеется, мы все проведем через экспертизу. Наши суждения не окончательные, это пока только предположение.

Жалмен, поглаживая пальцами небритый подбородок, в мрачном раздумье проговорил:

– Ох, чует мое сердце, не обошлось тут без басмача Избана! Порой просто диву даешься, как и откуда появляется этот бандюга. Словно из-под земли вырастает!

– Давно пора изловить этого кровопийцу! – с гневом воскликнул Серкебай.

– Как же, так он тебе и дастся в руки!

– Его трудно поймать, – вмешался Жиемурат, – потому что ему наверняка помогают в аулах. Очень возможно, что он участвовал в убийстве Айтжана. Может быть, даже был зачинщиком. Но у него были пособники! Не исключено, что из вашего же аула. Вот их-то и надо прежде всего разыскать. А уж от них протянется ниточка и к самому Избану.

Жалмен горячо его поддержал:

– Верно говоришь! Молодчина! У него, точно, имеются в ауле свои люди.

А Жиемурат вдруг задумался и с сомнением покачал головой:

– Впрочем, насколько известно, вряд ли его кто поддерживает – он разбойничает сам по себе.

Пока хозяйка готовила обед, сотрудники ГПУ вызывали поочередно соседей Айтжана, осторожно допрашивали их.

Однако никто не мог сказать ничего определенного. Не мог или не хотел?

Убедившись в бесполезности дальнейших расспросов, милиционеры стали собираться в обратную дорогу.

Когда они уже вскочили на своих коней, Жалмен, сдвинув брови, пообещал:

– Клянусь – я разыщу злодеев!

3

Сотрудники ГПУ уехали из аула ни с чем.

Но Жиемурат не спешил обвинять их в нерасторопности. Говорят, куй железо, пока горячо. А они явились на место преступления слишком поздно, когда железо успело уже остыть. Следы почти стерлись или кто-то стер их; у преступников было время укрыться или замаскироваться. Возможно, при дальнейшем тщательном расследовании ГПУ и зацепится за что-нибудь, «выйдет» на преступника. Но пока суд да дело, придется и ему, Жиемурату, поломать голову. Как говорится, народ зря слова не молвит, без ветра трава не колышется. И, видно, не случайно упомянул об Избане Жалмен. Как знать, может, ему что-нибудь и известно? Батрачком пользуется в ауле авторитетом, с ним многие делятся своими соображениями. Надо будет вызвать его на откровенность, потолковать с ним подробней. Преступник – не иголка в стоге сена. Сегодня он совершил злодеяние здесь, а завтра, глядишь, поднимет пыль в другом месте – нужно внимательно за ним следить. К тому же, в таких аулах, как этот, – все на виду. Как говорится, в доме, где много детей, трудно что-нибудь утаить. И если Жиемурат пока чувствует себя как в густом лесу, так это оттого, что он здесь чужой.

Да, чужой... А необходимо стать своим. С чего же ему начать? С Багровым в день отъезда он говорил в самых оптимистических тонах. Ему казалось, что как только он прибудет в аул, так к нему потянутся люди и вскоре он торжественно отрапортует о создании колхоза. Ведь должны же крестьяне понимать, что только колхоз поможет им твердо стать на ноги!

Багров, слушая его, лишь усмехался. Теперь и сам Жиемурат готов был посмеяться над своим розовым оптимизмом. Нет, все обстоит куда сложнее, чем он представлял! С наскоку тут ничего не добьешься, надо действовать трезво, осторожно, обдумывая и рассчитывая каждый свой шаг. Иначе – чем он лучше горячки Айтжана?

Если верить характеристикам Багрова, то единственный, на кого теперь можно положиться, это Темирбек. Сперва Жиемурат никого не предполагал посвящать в свои планы: райком ему дал партийное поручение – он и должен его выполнять. Но вовремя припомнилась народная поговорка: на чужом тое в одиночку скачки не выиграешь. Нужно приблизить к себе людей, на которых можно опереться. Если Жиемурат будет бороться в одиночку, то его ждет или судьба Айтжана, или полный провал.

Жиемурат решил поделиться с Темирбеком своими заботами и на следующее же утро попросил Серкебая отвести его к Темирбеку.

Солнце уже высоко поднялось над горизонтом. Под первыми лучами высохла роса на листьях тамариска. Но хоть было тепло, чувствовалось приближение осени. Начала желтеть листва на деревьях, пожухла трава вдоль дорог и заборов.

Жиемурат шагал с непокрытой головой, держа кепку в руке.

Рядом шел Серкебай, в длинном, ниже колен, распахнутом бешмете.

Перед домом с неоштукатуренными стенами он задержался, сказал своему спутнику:

– Тут Дарменбай живет.

Жиемурат критическим взглядом окинул жилище Дарменбая. Между ярусами глубокие пазы, внешняя отделка дома грубая, неряшливая. Видать, Дарменбай неважный хозяин. Ведь работы-то всего на день – чтобы привести дом в приличное состояние. Ленится он или привык все делать спустя рукава?

Не догадываясь, о чем думает Жиемурат, Серкебай похвалил Дарменбая:

– Он в ауле один из уважаемых активистов!

И вопросительно взглянул на Жиемурата: не зайти ли им к Дарменбаю.

Жиемурат кивком выразил согласие. Серкебай, заглянув во двор, с досадой сообщил, что двери на запорах.

Они двинулись к дому Темирбека.

Жиемурату хотелось поговорить с Темирбеком с глазу на глаз, но он не знал, как, не нарушая законов вежливости, отделаться от Серкебая. Тот не отставал от него ни на шаг. И, судя по всему, и дальше не намеревался лишать гостя своего общества.

Издалека завидев дом Темирбека, Серкебай показал на него рукой:

– Вон, видишь, братец? Вокруг окон побелено? Туда нам и нужно.

Жиемурат, с трудом преодолевая чувство неловкости, торопливо проговорил:

– Спасибо, Серкебай-ага, дальше я сам дойду. Вы, я вижу, куда-то спешите... Уж простите, что отнял у вас столько времени!

Серкебай никуда не спешил и не испытывал желания покидать Жиемурата, но намек был достаточно прозрачным, и как бы он ни был огорчен – не подобало навязываться в провожатые человеку, явно не хотевшему, чтобы его провожали. И Серкебаю ничего не оставалось, как сделать вид, будто он, действительно, куда-то спешит:

– Верно, братец, у меня нынче дел по горло. Пойду.

Жиемурат не стал его удерживать и в душе оценил догадливость и тактичность Серкебая.

Была у Жиемурата привычка: прежде чем познакомиться с человеком, он пытался определить его характер, исходя из внешнего вида жилья, из того, как он ведет хозяйство.

Дом Темирбека выглядел куда краше и аккуратней, чем дарменбаевский. Стены – в три яруса и уже оштукатурены, оставалось их только побелить. Окошко в четыре стекла расположено удобно – не слишком низко и не слишком высоко. И крыша добротная.

Удовлетворенно хмыкнув, Жиемурат прошел в дом.

Темирбек читал газету. При виде гостя он вскочил с газетой в руках, поздоровался, потом взял кошму и, отряхнув ее от пыли, постелил у печки.

– Да ты не беспокойся, я гость непривередливый, – шутливо остановил его Жиемурат.

Но Темирбек настоял, чтобы Жиемурат сел на почетное место.

В доме, кроме них двоих, никого не было. Темирбек сам принялся хлопотать по хозяйству: нарубил во дворе дров, разжег очаг.

Жиемурат молча наблюдал за ним, прикидывая, с чего начать разговор о колхозе, как вообще подступиться к этому парню.

Ему вспомнилась история, рассказанная Багровым о том, как Темирбек стал кандидатом в члены партии.

Из-за того, что арык Ханжап не чистили несколько лет, он обмелел, заилился и окрестные аулы остались без воды. Пришло указание о капитальной очистке арыка, обязавшее аулы, которые пользовались его водой, выделить людей для землеройно-очистных работ. Наибольшая доля участия в этих работах, естественно, пришлась на байские дворы. Батрачкомы и союзы «Кошчи» нажимали на баев, и те кинулись искать наемных работников.

Темирбек тогда пастушил у богатея Ниязымбета. Большую часть времени – весну, лето, осень – он проводил на берегах озер или в степи, пас байское стадо, косил траву, потом возил сено на зимовье. Оторванный от людей, он и ведать не ведал, что происходит вокруг. Однако слухи о предстоящих работах на арыке Ханжап дошли и до пастухов.

За пастушеский труд Темирбек получал гроши. Батракам же, которые согласятся очищать арык, баи, по слухам, обязались платить больше. Причем платить без всяких разговоров, без промедления, поскольку трудовые соглашения заключались через батрачкомы.

Прослышав обо всем этом, Темирбек, прихватив с собой двух товарищей-пастухов, оставил стадо и явился в аул, к хозяину. Бай пришел в ярость, узнав, что пастухи бросили стада на произвол судьбы, но почел за лучшее сдержаться – не прежние времена! – и только спросил мрачно:

– Зачем пожаловали?

Пастухи, подивившись байской смиренности, объяснили, что хотят работать на очистке арыка Ханжап. Бай, метнув на них ненавидящий взгляд, дал свое согласие, у него не было иного выхода: батрачкомы горой стояли за таких голодранцев, как Темирбек и его приятели, да и все равно нужно же было отряжать кого-то на арык.

Пастухи вышли от бая радостные, возбужденные, они перешучивались, хлопали друг друга ладонями по спинам: вот это да, небывалое дело – хозяин, без пререканий, пошел им навстречу!..

– Наш бай-ага из боевого петуха превратился в мокрую курицу, – весело сказал Темирбек. – Видать, прищемили ему хвост.

– Мы-то и не чуяли, как все переменилось! Глаза и уши песком были засыпаны. Ха-ха, скоро богатеи пойдут к нам в пастухи!

– А мы им – от ворот поворот. Они ведь умеют только жрать да спать!

В ауле давно уже повеяло новым ветром, а они почувствовали это только сейчас: раньше в полном неведении, кочевали по степям и пустыням с чужими стадами, и даже отголоски больших событий не доносились до них. Так бы они и влачили серое, слепое существование вдали от грозных бурь, сотрясавших их землю, от крутых перемен, преобразивших жизнь их аула... И если бы Темирбек не привел их в аул, они еще долго так бы ни о чем и не знали.

Но лучше поздно, чем никогда. И теперь они от души радовались – и тому, что и их, босоногих, почитали теперь за людей, и тому, что бай вынужден был с ними считаться. Ныне все равны и свободны!

Назавтра они отправились к арыку Ханжап как белдары^[9] Ниязымбет-бая. Там они, вместе с другими белдарами, пришли к батрачкому и при его посредничестве заключили с баем трудовое соглашение – об условиях найма на временную работу.

Явившись на указанное место, Темирбек и его приятели, не теряя даром времени, приступили к очистке арыка. Работать им было не привыкать стать, и дело спорилось. Однако, как они ни усердствовали, а норму почему-то ни разу не смогли выполнить и отставали от других белдаров. Темирбек недоумевал. Как же это получается – парни у него все крепкие, плечистые, прямо-таки богатыри, и стараются изо всех сил, а плетутся позади всех! Позор!

Чтобы выяснить, в чем тут загвоздка, Темирбек решил один день поработать помощником у мурапа. Внимательно наблюдая, как мурап распределял между белдарами работу, Темирбек вскоре понял, что дело нечисто.

Меркой для определения объема предстоящих землеройных работ служил шест. И когда мурап давал очередное задание, то на долю белдаров, присланных другими баями, приходилось чуть не по трети шеста на каждого, а работникам Ниязымбет-бая мурап отмерял по три шеста, то есть в девять раз больше!

Убедившись, что мурап бессовестно их обманывает, Темирбек надвое разломал его шест и с достоинством, твердо проговорил:

– Полшеста – вот наша норма. Как у других! Не согласен – пошли к батрачкому.

Мурап, взбешенный тем, что какой-то батрак, всегда молча, беспрекословно исполнявший волю сильных мира сего, теперь осмелился поднять голос, хотел было осадить Темирбека, но тот, уже чувствуя за собой правду, сам ринулся в наступление на плута-мурапа:

– Ты что же думаешь, ежели мы байские белдары, то нами можно и помыкать, как вздумается? Прошли те времена! Нынче есть кому нас защитить! Да мы и сами не дадим себя в обиду!

Хоть мурапа и обуревала злоба, он промолчал. Дело в том, что он вступил в тайный сговор с Ниязымбет-баем. Бай должен был выделить тридцать белдаров. Но подсчитав, сколько придется им заплатить, он скривился от жадности. И послал на арык куда меньше работников, чем полагалось, договорившись с мурапом, чтобы тот как-нибудь все уладил – за определенную мзду. Мурап, отчитываясь перед начальством, указывал, что у него работают все тридцать белдаров Ниязымбет-бая, а от Темирбека и его товарищей требовал выполнения нормы, рассчитанной на тридцать человек.

Все это выяснилось позднее, когда Темирбек пришел к батрачкому с жалобой на мурапа.

После этого случая Темирбек стал пользоваться большим уважением. И в нем самом начало крепнуть чувство собственного достоинства. Голос его звучал все уверенней, и к его словам прислушивались, к нему шли за поддержкой и советом.

Вскоре он был выдвинут сначала на должность десятника, а затем – пятидесятника.

Настоящим активистом Темирбек проявил себя во время конфискации у баев скота и имущества. Уж ему-то, долгие годы гнувшему спину на Ниязымбет-бая, было доподлинно известно, сколько у бая овец, коров, каким богатством он владел. Темирбек сумел даже добраться до скотины, припрятанной баем у близких и дальних родственников, чем заслужил ненависть богатеев и еще большее уважение бедноты.

Отдавая должное его честной, добросовестной работе и авторитету, которым он пользовался в народе, Темирбека рекомендовали кандидатом в члены партии.

...Все это припомнил Жиемурат, поджидая, когда Темирбек освободится от домашних хлопот и можно будет потолковать с ним по душам.

От раздумий его оторвало неожиданное появление Дарменбая. Войдя в комнату, он поздоровался с Жиемуратом, назвал себя и тут же добродушно попенял:

– Что же это вы, дорогой гость, покрутились у моего дома – и ушли, не отведав даже чаю?

– Вас же не было.

– Уж нельзя было подождать? Это все Серкебай, он виноват!

– Откуда вы знаете, что мы хотели к вам зайти?

– От самого Серкебая. Только сейчас его видел. И сразу поспешил сюда.

Темирбек, возясь у печки, кивнул Дарменбаю на место рядом с Жиемуратом:

– Садись, хватит болтать-то. Где это ты пропадал?

– Помогал Жалмену дом достраивать.

– Благое дело!

Жиемурат был раздосадован. Он уже настроился на дружескую беседу с Темирбеком, но внезапный приход Дарменбая помешал этому. При Дарменбае он не мог говорить с полной откровенностью. Прежде с усердием выполнявший все партийные поручения, он в последнее время вел себя непонятно. И пока не выяснены причины нынешней его пассивности и какой-то боязливости, нужно держать с ним ухо востро. Может, он поддался влиянию классового врага, – и такое порой случалось с людьми, преданность которых партии до поры до времени, вроде бы, не вызывала сомнений. От слабовольных, неустойчивых можно было всего ожидать!

Жиемурату, однако, не хотелось обижать Дарменбая явной настороженностью, он даже сделал вид, будто рад его приходу, и стал расспрашивать о здоровье, о семье, о делах.

Дарменбай, видно, все-таки почувствовал, что явился не ко времени, взгляд его, в первые минуты добродушный и оживленный, потух, шея побагровела, он сидел, опустив голову, и Жиемурату даже сделалось его жалко. А может, он перебарщивает в своей скрытности и осторожности? Коммунист – боится коммуниста... Нелепая ситуация! Негоже ему, посланцу партии, остерегаться людей, проводящих волю, идеи партии здесь, в ауле. Так он просто не сможет успешно справиться с партийным заданием. Возможно, перестраховаться порой и полезно, только не окажется ли он, в этом случае, в положении щедринского премудрого пескаря, который всего боялся и перед всем дрожал?

Жиемурат откашлялся и решительно сказал:

– Джигиты! Я специально вас разыскивал, чтобы кое о чем потолковать, посоветоваться.

Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, лицо озабоченное, серьезное.

Темирбек, который до этого сидел на корточках у очага, следя за закипающим кумганом, при первых же словах Жиемурата повернулся к нему всем телом, весь обратился в слух.

Дарменбай смотрел на Жиемурата с раскрытым ртом.

Видя, что его собеседники – само внимание, Жиемурат продолжал:

– Мы тут все – коммунисты. И потому не вправе утаивать что-то друг от друга. И вот что я вам скажу: я просто потрясен тем, что произошло у вас в ауле. Это позор для всех вас! И жестокий урок.

– Верно, – понурясь, сказал Темирбек. – Тут наша вина...

– Ясно, что и вы виноваты! Мне говорили: Айтжан был верным сыном партии. И здесь все о нем в один голос: открытая душа, огонь!.. А вы его не уберегли.

– А как его уберечь, когда он все один да один? Все – сам, ни с кем из нас и не посоветовался ни разу! – возразил Темирбек.

– Да, большая ошибка. Нам это нужно учесть в нашей работе.

– И уж больно он торопился, все норовил вперед себя забежать.

– А нам и нельзя медлить! Сейчас по всей стране развернулась кампания за сплошную коллективизацию. Это всенародное движение! И наши джигиты должны выводить свои аулы на передние рубежи – а не сидеть сложа руки.

Темирбек и Дарменбай решили, что это камешек в их огород, и благоразумно промолчали: чего уж тут спорить – гость вправе был упрекнуть их в бездействии.

А Жиемурат, испытующе оглядев их и еще более посерьезнев, повел свою речь дальше:

– Что и говорить, задача перед нами стоит труднейшая. Мозги-то у многих крестьян чем только не отравлены: и религиозным дурманом, и родовыми предрассудками... А пытаешься вывести их на верную дорогу – так тут же на пути встает классовый враг. И бороться с ним нелегко, потому что часто нелегко его распознать. На лбу ведь у него не написано, что это враг. Вроде, такой же человек, как все. Он и за советскую власть, и благожелателен, ходит вокруг, мурлыча, как вот этот кот, – он показал на большого, полосатого кота, который переходил от одного к другому, ластясь к каждому и подобострастно помахивая длинным хвостом. – Так вот, мы добьемся успеха лишь тогда, когда сорвем маску с классового врага и уберем его с нашей дороги, как куст колючки! А для этого нам надо объединить наши усилия и повести за собой бедняка и середняка. Ведь мы коммунисты, мы всегда должны быть в авангарде – так учит нас партия. Такое важное дело, как создание колхоза, неразумно взваливать на плечи лишь одного человека и со стороны наблюдать за его действиями. Одному такое просто не по силам. Беда Айтжана в том, что он боролся в одиночку. А вы его не поддерживали – только тайком осуждали. Вот и... – Жиемурат нахмурился, но после недолгой паузы снова вскинул голову. – Если мы не будем держаться в едином, твердом строю, если не сумеем заручиться поддержкой народа, то и нас может постичь судьба Айтжана. Ни на минуту об этом не забывайте!

Дарменбай, до сих пор внимательно слушавший Жиемурата, поерзав, проговорил:

– Тут такое дело, товарищ Муратов... У нас в ауле люди из разных родов. А плова не сваришь, ежели намешать в казане и рис, и джугару, и пшеницу. Были бы у них настоящие вожаки! А где их найдешь?

Одобрительно кивнув, мол, понимаю, к чему клонишь, Жиемурат сказал:

– Родовые проблемы, пожалуй, одни из сложных. Родовые предрассудки – это опасный противник. Мне думается, сперва сами коммунисты должны освободиться от предрассудков, лишь тогда они смогут сплотить вокруг себя массы – на борьбу за новую жизнь, против старых пережитков!

Дарменбай хмуро глянул на Жиемурата:

– Почему ты так говоришь: предрассудки, пережитки? Какой же это каракалпак без уважения к своему роду? Попробуй-ка уговори его, чтобы он забыл свой род!

– Да разве я к этому призываю? Под предрассудками я имею в виду родовую спесь, ограниченность. Или ты не видишь, что они на руку нашим врагам и враг взял эти предрассудки на вооружение? Чуть что, так баи и кулаки начинают мутить народ: мол, в ауле из такого-то рода столько-то активистов, а из такого-то – ни одного. Или: в райкоме, дескать, потворствуют таким-то и таким-то, потому что все они из одного рода... Сам знаешь, что полезно врагу – то опасно для нас!

– Ну, а что же нам делать? – спросил Дарменбай.

– Как что? Главная наша цель: скорейшая коллективизация аула. И мы должны отдать этому все силы!

Темирбек молчал. А Дарменбай опять не удержался от вопроса:

– Ну, а конкретно?

– Будем вместе искать конкретные пути. Одно скажу – мы не должны повторять ошибок Айтжана. Думаю, мы не добьемся толку, если без предварительной подготовки соберем весь аул и станем драть горло: мол, ура, да здравствует! В толпе ведь не разглядишь – кто друг, а кто враг. А нам надо это знать, надо знать – у кого какие настроения, какой к кому применить подход... Поэтому следовало бы побеседовать с каждым в отдельности. Каждому разъяснить, какую он получит пользу, вступив в колхоз. Вот нас трое... Предположим, каждый убедит одного-двух крестьян...

– Верно! – с энтузиазмом воскликнул Темирбек. – Да мы сумеем уговорить не по одному, а по пять, по шесть человек!

Чем оживленней, горячей становилась беседа, тем больше хмурился Дарменбай. Исподлобья поглядывая на Темирбека, который с жаром хватался за каждую новую идею, он все чаще почесывал в затылке...

Да, в последнее время он действительно сделался тугодумом, осторожным, тяжелым на подъем. Подозревали, что он подпал под чужое влияние. А дело было совсем в другом: Дарменбай больше всего боялся... в чем-нибудь промахнуться и лишиться партийного билета, который берег пуще глаза.

В районе долго помнили, как Дарменбай, явившись платить членские взносы, достал из нагрудного кармана партбилет, запеленутый в несчетное число газетных клочков и чуть ли не час его развертывал, освобождая от бумажных одежек.