Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 63 страниц)
Жиемурат и Дарменбай рассмеялись и решили остаться, не желая обижать радушного хозяина.
Старуха действительно принесла ему обед. Довольно потирая руки, Омирбек сказал с добрым смешком:
– Повезло вам, джигиты! Видно, тещи вас любят. Пожаловали как раз к обеду!.. Ну-ка, старая, полей им на руки.
Старуха, исполнив мужнино повеление, уселась в сторонке.
Когда все уже опустили руки в миску с пловом, Омирбек, глянув на дорогу, встрепенулся, и лицо его вновь озарилось радостной, добродушной улыбкой:
– Видно, и правда аллах дарует благополучие моему хирману! Еще гостя посылает! Кажется, ходжа. Ишь, как торонится – летит, будто лист, сорванный ветром!
К хирману, действительно, приближался быстрой походкой ходжа – бродячий нищий, в большой лохматой шапке из белой овечьей шерсти.
Появление нищих в аулах было делом обычным, порой за день в аул заглядывало чуть не с десяток попрошаек, и никого это не удивляло. Старый Омирбек от души жалел обездоленных бродяг, безобидных и беззащитных, и принимал их благословение как благословение посланцев самого аллаха.
Нищий, подошедший к хирману, принадлежал, видно, к секте настоящих ходжа: он носил особый знак – «черную тыкву».
Опустив на землю свой хурджун, он горько вздохнул:
– О аллах!
И прежде чем поздороваться с сидевшими за трапезой, шагнул к хозяйке – помыть руки.
Жиемурат пододвинулся, уступая ходже место рядом с собой, перед миской с еще не остывшим пловом. А когда тот потянулся к плову, то обратил внимание на его руки: труженические, в закостеневших мозолях, но слабые, высохшие, и сочувственно подумал: «Бедняга, видно, всю жизнь работал, а не смог себя прокормить, вот и пришлось заняться нищенством».
Он поинтересовался у ходжи, есть ли у того жена, дети. Ходжа снова вздохнул:
– Были... А нынче там, откуда никто не возвращается.
Наступило молчание. Никто больше ни о чем не расспрашивал ходжу – чтобы не бередить его ран.
На лице ходжи лежал неуловимый след неизбывной печали, загорелое, обветренное, оно все же было словно подернуто легким пеплом. Держался он как-то стесненно, и, кажется, больше всего смущало его присутствие Омирбека: ходжа время от времени косился на него с непонятным испугом.
После обеда Омирбек взял кепшик и наполнил зерном из горки провеянного проса, обходя ее кругом. Потом он рассыпал зерно по краям хирмана.
На вопрос Жиемурата, зачем он это делает, старик ответил:
– Таков старый обычай – аккула. Чтоб, значит, урожай был добрый и чистый.
Снова подойдя с кешпиком к горке проса, Омирбек принялся споро распределять зерно: из каждых десяти кепшиков девять ссыпал в одно место, десятый – в другое. Стоя возле ходжи, опиравшегося на свой посох, Жиемурат удивленно наблюдал за действиями старика. Тот, заметив его недоумение, пояснил:
– Это тоже обычай. Усир.
Не обращая внимания на холодный ветерок, задувавший в спину, лишь подняв воротник хлопчатобумажного чекменя, старик продолжал заниматься своим делом, кепшик так и мелькал в его руках, и лишь по учащенному дыханию и по тому, что он то и дело вытирал рукавом пот со лба, можно было догадаться, как ему нелегко.
«Старается старик... А ради чего? – подумал Жиемурат. – Ведь усир – это десятая доля зерна, выделяемая крестьянами духовенству. Зачем же Омирбек-то это делает?»
Он только собрался спросить об этом, как его опередил ходжа:
– Усир – дело благое, угодное богу. Это старый обычай нашего народа.
Жиемурат в душе не одобрял этот обычай: что с того, что старый, – тем более дальше жить ему незачем. Но он не раз уже убеждался, что разговаривать на эту тему с крестьянами пока бесполезно, и решил промолчать – до поры, до времени.
Попрощавшись с гостеприимным хозяином, Жиемурат и Дарменбай покинули хирман.
* * *
На другой день к Жиемурату пришли «ученики» – Дарменбай и Айхан.
Урок проходил как всегда, но уже вскоре Дарменбай предложил:
– Жиеке, может, отдохнем малость?
Жиемурат обычно и сам чувствовал, когда учеников, особенно Дарменбая, начинала брать усталость. Прошло, однако, не так уж много времени, чтобы они могли утомиться.
Он с недоумением посмотрел на Дарменбая, пожал плечами, но все же разрешил ему отдохнуть до полудня и сам вышел вместе с ним, сказав, что заглянет к плотнику Нуржану.
На самом-то деле Дарменбай не так уж устал, – просто ему хотелось дать Жиемурату возможность немного отдышаться: ведь он отдавал своим ученикам столько сил и времени!.. Недаром молвится: если сам устаешь – догадайся, когда товарищу твоему невмоготу. Как знать, может, Жиеке валится с ног от усталости, да разве он когда признается в этом? Смекай сам!.. Лишь услышав от Жиемурата, что тот, вместо того, чтобы полежать, подремать, собрался к плотнику – опять по делам! – Дарменбай пожалел о прерванном уроке. Уж лучше бы они позанимались лишний часок. Но неудобно же было сказать:
«Я-то, братец, думал, что ты устал, а коли нет, так давай учи нас».
И Дарменбай, чтобы не терять даром времени, решил отправиться к Темирбеку.
Он застал приятеля за чтением какой-то маленькой книжки. Кивнул на нее:
– Что читаешь?
– Устав партии. Тебе-то, когда в партию вступал, не довелось его прочесть, верно? На память учил?
– Точно.
– Хочешь, вместе почитаем?
– Э нет, братец, уволь! – засмеялся Дарменбай. – Жиеке и так загонял нас с учебой. Давай лучше я тебе одну историю поведаю про Досназара-левшу. Нам ее Жиемурат рассказал. Чуть животы не надорвали со смеху...
Темирбек и сам рад был отвлечься от чтения:
– Валяй, выкладывай.
– Так вот... – вспомнив услышанный от Жиемурата анекдот о народном острослове, Дарменбай, не сдержавшись, фыркнул, но тут же принял серьезный вид, приличествующий солидному рассказчику. – Как-то Досназар-левша вступил в состязание с одним шутником из Хивы: кто кого переврет. А хивинец был превеликий хвастун и зазнайка, но и на выдумку горазд. Надулся он, как лягушка, и начал: «Слыхал я, растет в Хиве репа – всем репам репа!.. Листья у нее такие агромадные, что всю Хиву защищают от солнца». Досназар-левша выслушал его, помолчал, пожевал свои усы, а после и говорит: «А у нас есть один котел – поставишь его вверх дном, так он, как небесный купол, накроет всю Каракалпакию». «Ну, уж это ты загнул! – возмутился хивинец. – Таких котлов не бывает!» А Досназар ему: «Ежели не бывает – то в чем же ты сваришь свою репу?»
Темирбек, смеясь, помотал головой:
– Отбрил!.. Слушай, Дареке, – раз ты уж сам баклуши бьешь и мне помешал читать, так давай поедим дыню! Я сейчас принесу – самую большую и сочную, такую, что соком ее можно наполнить Аральское море!..
– Э, ты тоже из Хивы? – лукаво прищурился Дарменбай, поддерживая шутку. – Только куда же ты воду из моря денешь, а?
– Хм... На хлопковые поля!.. На новые, на колхозные.
– Так она же соленая, а соли у нас в степях и так хватает.
– Ладно, твоя взяла. Пошел за дыней.
Только он принес дыню огромную, чуть не с колесо арбы, и положил ее на дастархан, как появились Давлетбай и Шамурат.
Увидев дыню, Давлетбай облизнулся и предупредительно поднял руку:
– Погоди резать! Сейчас Жиемурат-ага придет.
– Он же у Нуржана, – возразил Дарменбай.
– Да я его только что видел. Он велел мне разыскать Шамурата и сказал, что явится следом.
Темирбек, чтобы не томить гостей и не заставлять их есть дыню лишь глазами, с улыбкой проговорил:
– Таких дынь у меня полная бахча. Давайте, давайте, режьте да лакомитесь вволю.
Шамурат, взяв в руки большущий хозяйственный нож, опустился на колени и, засучив рукава, нагнувшись над дыней, вонзил сталь в ее желтую плоть. Громоздкий, богатырского роста, он выделялся здесь – как огромная юрта среди низких мазанок.
Разрезав дыню на ровные дольки, он схватил одну из них и впился в нее крепкими молодыми зубами: дольки как не бывало, за первой последовала вторая, третья.
Дарменбай с удивлением покачал головой:
– Астапуралла! Вот это едок! Говорят: мясом угости друга, дыней врага: что с нее толку? Но ты, братец, с таким аппетитом и от дыни сил наберешься, и всех врагов уложишь на обе лопатки!
– Видать, потому Жиемурат-ага и решил готовить его на тракториста, – засмеялся Давлетбай.
Темирбек повернулся к Шамурату:
– Ну, как ты решил? Поедешь в город?
– Попробуй тут не поехать! – с притворной покорностью вздохнул Шамурат. – Давлетбай тебя живьем съест. Пристал, как болячка: поезжай да поезжай. Не то, говорит, на ячейке о тебе вопрос поставим.
Дарменбай решил было, что парень обижен на своего комсомольского вожака, но на лице Шамурата не было и тени обиды, да и Давлетбай не рассердился на его упреки, наоборот, весело расхохотался, одобрительно хлопнув Шамурата по спине.
– Ну молодчина! – похвалил парня и Дарменбай. – Настоящий джигит! Надо ехать учиться – едет. А что поделаешь? Я вот, хоть и постарше, а тоже собираюсь в город.
В это время вошел Жиемурат. Увидев Шамурата, он просиял:
– Ты здесь, дорогой?.. Пришел?.. Отлично. Давлетбай сказал, зачем я тебя звал?
– Сказал.
– Ну, и что ты думаешь по этому поводу?
Шамурат покосился на Давлетбая, ответил уклончиво:
– Поживем – увидим.
– Э нет, это меня не устраивает! Надо твердо решать. Нам в колхозе позарез нужны будут механизаторы – энергичные, смекалистые, сильные парни!
– Да поедет он, поедет! – со смешком успокоил Жиемурата Дарменбай. – И силенок ему не занимать стать, вон какой вымахал: скажешь – гору своротит.
– Одной силой тут не обойтись, чтобы учиться, нужны способности. Но Шамурат у нас – парень сноровистый, и с огоньком! Верно?.. – Жиемурат обернулся к джигиту. – Пойми, дружок, ведь ты станешь первым трактористом будущего колхоза! Будешь и сеять, и пахать. Все поля – твои.
– А куда мне ехать учиться?
– Вот это уже деловой разговор. В Чимбай. Это же совсем недалеко – рукой подать. Раз в две недели сможешь приезжать домой.
– Да ведь я своим старикам пока ничего не успел сказать.
– Я сам с ними поговорю. Разъясню, что ты будешь учиться не для меня, Темирбека или Давлетбая, а ради себя самого, ради всего аула!.. Помнишь, как у Бердаха? «Если ты джигит из львиной породы, то все силы отдай родному народу!» Уверен, твои родители все поймут как надо.
Шамурат почесал в затылке, зачем-то посмотрел на Давлетбая и сказал, обращаясь к Жиемурату:
– Значит, обещаете заступиться – ежели мои старики заупрямятся?
– Да они согласятся! Мы, вот, вдвоем с Давлетбаем пойдем их агитировать.
– Тогда что ж... Тогда – еду.
– Вот и отлично!
Жиемурат возвращался к себе домой в самом радужном расположении духа, он шагал быстро, энергично, Дарменбай еле поспевал за ним.
Дома они продолжили занятия.
10
В ауле не только еще не привыкли читать, писать, сидя за столом, на табуретке, но и стол-то был один на всю округу: он стоял в аулсоветовской конторе, покрытый красным сукном. Потому многие крестьяне полагали, что стол – это роскошь или признак солидности, на какой имеет право лишь официальное учреждение.
И все в ауле диву дались, когда Жиемурат завел мебель в своей комнате. Кое-кто даже поговаривал, будто теперь дом у Серкебая отберут под контору. Пока еще неизвестно, под какую, но это и неважно: раз появился стол – значит должна появиться и какая-нибудь официальная вывеска.
Скоро, однако, подобные пересуды прекратились. Все, кто заходил к Жиемурату, видели, что он за столом и работает, и ест, и иным это пришлось по душе: комната стала и уютней, и опрятней.
В тот день, когда Жиемурат, наконец, водворил стол в свою комнату, первым пришел поздравить его Жалмен. Дело было вечером. Жиемурат восседал на табурете, упершись грудью в край стола, и читал. Лампа, прикрытая бумагой, рассеивала ровный, мягкий свет. Жалмен, оглядевшись, хмыкнул: ничего не скажешь, аккуратный джигит!
– Товарищ Муратов, харма!
Жиемурат оторвался от книги, обернулся к вошедшему:
– О, Жалмен! Здравствуй. Что-то давно тебя не видать.
В последних словах заключался явный вопрос, но Жалмен пропустил его мимо ушей. Поздоровавшись с Жиемуратом за руку, он присел на свободный стул, и начал неторопливо рассказывать, как ездил по поручению председателя аулсовета в южные аулы собирать налоги и как помог некоторым крестьянам вырвать у прижимистых баев положенное им жалованье. Об этом он поведал как бы к слову, стараясь не подчеркивать свои заслуги. Потом спросил:
– Ну, а у тебя как дела?
Жиемурат, щурясь, довольно потер ладони:
– Неплохо, братец. Совсем неплохо. На днях отправляем Айхан и Дарменбая на учебу. Готовится к отъезду и Шамурат.
– Рад, что и мне удалось этому поспособствовать. Помнишь, как пришлось уламывать Серкебая, а? Все-таки, слава богу, ко мне еще прислушиваются.
– Не скромничай, у тебя немалый авторитет! Спасибо тебе за помощь. А вот Дарменбай уезжает, так сказать, с музыкой.
– Что такое? – всполошился Жалмен.
– Да жена его ни с того ни с сего расшумелась. Не хочет отпускать своего благоверного, да и все тут. Я вот думаю: не подбил ли ее кто на это?
– Кому бы это могло понадобиться? – Жалмен оперся подбородком о рукоятку камчи, которую держал в руках, и пристально посмотрел на Жиемурата. – Сам-то... подозреваешь кого-нибудь?
– Да нет... Это только предположение.
Жалмен с едва заметным облегчением расправил плечи. И тут же нахмурился:
– А тебе не приходило в голову... Может, это Дарменбай мутит воду? Сам ехать не хочет, а сваливает на жену.
– Почему же не хочет? Он согласился.
– А, ты его не знаешь. Согласится, а потом на попятную. Решит, да тут же и перерешит. С ним это частенько бывает.
– Н-ну... не знаю, не знаю.
Из комнаты, где жила семья Серкебая, шел запах подогретого масла: там готовили еду. Доносились приглушенные голоса – еще когда Жалмен проходил к Жиемурату, он заметил у хозяев нового человека.
– У Серкебая-ага что, гости? – спросил Жалмен.
– Вроде того. Один ходжа забрел.
Жалмен брезгливо поморщился:
– И когда у нас переведутся эти попрошайки! Ведь у иного мошна трещит от денег, а он все руку тянет за подаянием. Ох, уж эти божьи люди! – он испытующе глянул на Жиемурата. – А ты видел этого гостя?
– Даже потолковал с ним. Бедняге действительно не повезло. Всю жизнь из нужды не вылезал: он ведь из бедняков. А когда на его аул холера напала, так унесла с собой и жену, и детей.
Жалмен задумался, постукивая рукояткой камчи по голенищу сапога, брови у него сошлись к переносице. Но поймав на себе выжидательный взгляд Жиемурата, он спохватился и поспешил перевести разговор на другое:
– Как Давлетбай? Помогает тебе?
– Парень толковый, старательный. Он готовит Шамурата к поступлению на курсы трактористов. А сам готовится в партию. Мы думаем принять его кандидатом.
– Дело. Не подведет?
– Я в него верю.
В это время дверь бесшумно приоткрылась и вошел незнакомый молодой джигит.
– Кто тут товарищ Муратов?
Жиемурат поднялся:
– Я.
– Вам пакет. Из района.
Джигит вручил Жиемурату большой белый конверт и, попрощавшись, удалился.
Жиемурат распечатал конверт и углубился в чтение. Жалмен неторопливо спросил:
– Что пишут?
– Ой бой! – Жиемурат сокрушенно покачал головой. – Не тем я, выходит, занимался!
Он положил письмо на стол и принялся объяснять:
– Понимаешь, райком партии требует, чтобы мы, в первую очередь, обеспечили полностью сдачу хлопка. Чтобы весь хлопок был убран и сдан, до последней коробочки!
– Что ж, законное требование.
– Вот. – Жиемурат взял со стола письмо. – Видишь, что пишут? «Вы обязаны добиться, чтобы ни одного хлопкового семечка не оставалось ни в поле, ни в крестьянских домах». Как с этим обстоят дела, не знаешь?
– Хлопка в поле еще много.
– Так... Загляни ко мне завтра утром. Пройдемся по полям.
* * *
Хлопок начали собирать уже давно, но крестьяне не успевали с уборкой, и коробочки еще белели на ветвях хлопчатника, а иные осыпались на землю. Особенно много их валялось на дорогах, в колеях от колес арбы.
Жиемурат, подняв с земли целую горсть жалких, раздавленных комочков, тяжело вздохнул:
– Эх-хе! Сколько на тебя труда тратят, трясутся над каждым семечком, холят, выхаживают... А после ты вон где оказываешься: в пыли, под ногами!
– Э, товарищ Муратов, это еще что! Ты многого не видел. Как говорится, больше ходишь – больше видишь. – Жалмен тоже нагнулся и выхватил из-под ног несколько грязных коробочек. – Ты смотри... Ну, и народ!
– Да, потери хлопка большие, – с горечью сказал Жиемурат. – Но мы не должны их допускать! Это же народный труд и народное богатство пущены на ветер!
– Да за всем не усмотришь. Управиться с уборкой – дело нелегкое.
– Для единоличника. Для крестьянина-одиночки! Потому-то мы так ратуем за колхозы.
Они прошли по междурядьям. Издалека поле казалось сплошь белым от хлопка. Но, вступив на поле, Жиемурат увидел, что урожай не так-то уж богат: на лучших кустах хлопчатника подрагивало под ветром лишь по пять, по шесть раскрывшихся коробочек. Само поле являло собой удручающее зрелище: большое, танапов в пять, оно не было поделено на квадраты, и хлопок сеяли как попало, не длинными ровными рядами, с глубокими междурядьями, с ок-арыками, а беспорядочно, словно джугару. Сплошной посев. И сплошной полив. Откуда тут было взяться доброму урожаю?
Жиемурат, поглядывая по сторонам, сокрушенно мотал головой: худо, ой, худо. Но он понимал, что уже ничего нельзя было сделать, чтобы исправить положение: поздно.
Лучи солнца, отражаясь от белой хлопковой ряби, резали глаза. Все же Жиемурат заметил, как в дальнем конце поля из зарослей хлопчатника вынырнула и снова исчезла чья-то голова. А неподалеку виднелось алое пятно: женщина в красном платье.
Жиемурат и Жалмен направились к участку, где шла уборка хлопка. Работали мужчина, пожилой, с густой, начинающей седеть бородой, и молодая девушка. У мужчины, казалось, икры ног прилипли к заду: он обрывал коробочки, передвигаясь от куста к кусту... на коленях...
– Эй, Садык-ага! – еще издали крикнул Жалмен. – Ты что это ползком-то хлопок собираешь?
Мужчина поднялся, держась правой рукой за поясницу. Шагнув к мешку, ссыпал в него из подола чекменя собранный хлопок.
Жиемурат, приблизясь, обменялся с крестьянином крепким и в то же время почтительным рукопожатием, чем доставил ему явное удовольствие.
Девушка в красном платье, бросив в их сторону быстрый взгляд, тут же отвернулась, и руки ее снова замелькали над кустами хлопчатника – она, казалось, не обращала внимания на пришедших. На минуту она распрямилась, разминая затекшие плечи, сладко потянулась.
Жалмен кивнул на нее Жиемурату:
– Видал, товарищ Муратов? Вон какие сборщицы будут у нас в колхозе!
Сердце Жиемурата словно обдало теплой волной: молодец батрачком, он уже видит в сегодняшних крестьянах завтрашних колхозников!
Садык стоял в выжидательной позе, он был уверен, что пришедшие начнут донимать его всякими разговорами. Но Жиемурат, присев на корточки, принялся собирать хлопок. Тогда и Садык решил продолжить работу.
Когда он нагнал Жиемурата, тот, обернувшись к нему, спросил:
– Сколько у вас земли под хлопком, Садык-ага?
– Пять танапов.
– Так. И какой думаете снять урожай?
– Если будет на то воля аллаха – пожалуй, возьму пудов сто.
Жиемурат покачал головой:
– Маловато, ага.
– Да у нас сроду никто не брал с пяти танапов больше семидесяти пудов! А у меня вон, благодарение аллаху, сто.
– Можно получить больше.
– Нет, братец, выше головы не прыгнешь. Я уж все из земли выжал, от весны до весны спину ломал. Сам посчитай: привез удобрений – десятки арб, землю сохой дважды вспахал, на быках, и все лето ухаживал за каждым кустиком, как за малым ребенком. И поливал, и сорняки выпалывал... Куда уж больше-то?
Жалмен с важным видом стоял чуть поодаль, не вмешиваясь в их беседу, а может, он и не слышал, о чем они говорили. Приметив возле себя куст хлопчатника, задушенный сорняком, Жиемурат пальцами поковырял землю у стебля и опять повернулся к Садыку:
– Видите, Садык-ага, какой куст? Хилый, низкий. А почему? Только ли из-за сорняка? Потрогайте-ка землю. Ну?.. Она высохла, затвердела. И не дала хлопчатнику расти свободно.
– Поди ж ты! А ведь сколько раз я ее поливал!
– А почву летом рыхлили?
– Хе!.. А чем? Руками? С сохой-то тут не пройдешь.
– Точно. Не пройдешь. При таком севе – соха только поломала бы весь хлопчатник.
– А как же еще сеять?
– Ровными рядами.
– Рядами-то у нас только дыни сажают.
– А нужно – и хлопок. А притом следить, чтобы в каждом гнезде было не больше трех кустов. Лишние же вырывать. Тогда каждому кусту и пищи хватит, и воздух меж ними будет проходить. А у вас, поглядите-ка, хлопчатник задыхается! И чахнет без достаточного питания. Кстати, если бы вы посеяли хлопок рядами, то легко было бы провести культивацию.
– Культивацию? – не понял Садык.
Жиемурат улыбнулся:
– Культивация – это и есть междурядная обработка земли, рыхление. Она и сорнякам не дает потачки – соха, идя по междурядью, оставляет невредимым хлопчатник и выпалывает сорняки.
Садык молчал, потирая ладонью шею: тут было над чем призадуматься. Коробочки хлопка, словно белые колокольцы, покачивались под легким осенним ветерком, как бы напоминая: время уходит, хозяин, поторапливайся с уборкой!
Девушка, дочь Садыка, работавшая отдельно от отца, подошла поближе и остановилась словно бы в раздумье.
Жалмен, глянув на нее, сказал:
– Садык-ага, дочка твоя, вроде, умаялась.
Садык встал:
– Э, ей еще день проработать, и то не устанет. Верно, мешок у нее уже полон. Что, Бибихан, новый мешок нужен?
Поскольку уж ее окликнул отец, девушке ничего не оставалось, как совсем приблизиться к мужчинам.
– Харма, сестренка! – первым приветствовал ее Жалмен.
– Спасибо...
Девушка потупилась, лицо ее сделалось розовым, под цвет платья. Передав ей пустой мешок и проводив теплым взглядом, Садык, обращаясь к Жиемурату, сказал:
– Дочка. Ума не приложу, где это она научилась так споро собирать хлопок. Я от силы в день по пуду собираю, а она по три, а то и по четыре.
– А посей вы хлопок рядами, – подзадорил его Жиемурат, – так она собирала бы по десять!
Садык промолчал. И тут, наконец, подал голос Жалмен, до сих пор не принимавший участия в их разговоре. Недобро усмехнувшись, он сказал Жиемурату:
– Ты, товарищ Муратов, не слишком-то верь их словам. Любят прибедняться. Урожаи-то у Садыка побогаче, чем он тут тебе наговаривает.
– Зачем же ему врать?
– А вот зачем. Такие хозяева соберут за день пять пудов – четыре сдадут, а один припрячут: дома или в землю закопают. Ежели урожай у него, как он говорит, сто пудов – считай, пудов двадцать пять скрыл от государства, прихоронил где-нибудь, – строго посмотрев на Садыка, Жалмен пригрозил. – Ну, если я узнаю, что кто-нибудь у нас занимается такими делами, – пусть пеняет на себя. С ним в ГПУ будут говорить!
Судя по всему, меньше всего ожидал подобной выволочки от Жалмена сам Садык. В глазах у него застыли обида и недоумение, подбородок дрожал, он хотел что-то сказать, но из груди вырвался лишь горький всхлип.
Жиемурат переводил непонимающий взгляд с одного на другого. Он попытался защитить Садыка:
– Зря нападаешь на Садыка-ага. Я слышал, он сжег и шыгыршык, и шарык[15].
Поймав на себе его проверяющий взгляд, – правда, мол, это? – Садык торопливо проговорил:
– Аллах свидетель, ни одного семечка не утаю! Верно, я бросил в огонь шыгыршык и шарык. Весь хлопок сдам государству. Я знаю, коли мы ничего не пожалеем для новой власти, так и за ней не останется!
Садыку одно было непонятно: как удалось Жиемурату проведать, что он, поссорившись со своей старухой, предал огню всю ее прядильную снасть! Старуха тогда еще пригрозила ему, что он после смерти останется без савана, и Садык не на шутку испугался, но сейчас, после того, как его похвалил Жиемурат, у него отлегло от сердца. Нет, правильно он поступил. Нашел бы у него дома Жалмен эти проклятые шыгыршык и шарык, так все равно отобрал бы, да еще, чего доброго, спровадил бы самого Садыка в ГПУ. И пускай старуха грозится, мелет языком, – что с нее взять: баба!
Жиемурат, хоть и не знал, что творится в душе крестьянина, но смотрел на него тепло, доброжелательно. Побольше бы таких хозяев, как Садык! Их бы только объединить да подучить малость, так немалую пользу принесут государству.
Когда они собрались уже уходить, Садык спросил Жалмена:
– Жалмен, сегодняшний-то хлопок – сразу на пункт нести?
– А куда же еще, – сердито отрезал Жалмен, – на кладбище, что ли?
Садык долго стоял, недоумевающе глядя ему вслед.
Когда подошла дочь, с шумом опустив на землю полный мешок, он растерянно сказал:
– Ума не приложу, за что батрачком рассерчал на меня?
– Может, чем обидели его?
– Да пусть у меня язык отнимется, если я хоть слово лишнее молвил!
Бибихан пожала плечами:
– Тогда не знаю. А куда они теперь пошли?
– Верно, поля осматривать.
Они снова принялись за сбор хлопка, но на душе у Садыка было неспокойно.
11
Осень – самая капризная пора года.
Неожиданно погода испортилась, на аул обрушились потоки дождя. Все, кто собирал хлопок, сторожил огороды с джугарой и бахчи с дынями, попрятались по домам.
Припоздавшие бежали под дождем, прикрыв головы длинными полами одежды. Среди них был и ходжа – странствующий нищий.
В народе говорят: после того, как ходжа, прося подаянья, побывает в сорока домах, он уже ничего не стесняется. Появившись в ауле Курама, ходжа поначалу держался скромно и незаметно, приглядываясь к людям, а потом, видно, начал чувствовать себя здесь как дома.
Вечером он, как пастух, сам выбирал себе жилье для ночлега, без церемоний заявлялся к хозяевам, а переночевав, перекидывал через плечо свой хурджун и шел промышлять подаяние в другие аулы: в Кураме, как свой человек, он уже не попрошайничал, лишь жил и кормился. Чаще всего ходжа оставался ночевать у Серкебая и Жалмена.
Между ними было решено, что ему следует обрести постоянное пристанище в одном из домов, а именно: у вдовы покойного Айтжана – Улмекен.
В день, когда хлынул дождь, ходжа, словно предчувствуя перемену погоды, из аула никуда не пошел. Дождь застал его на улице, и это пришлось как нельзя кстати: он сразу кинулся к дому Улмекен и появился у нее дрожащий, промокший до нитки.
Улмекен, увидев его, сердобольно заохала и потащила в комнату:
– Ой, бей, проходи, проходи скорей, кайнага[16]. Вымок-то как, бедняга!.. Просуши одежду, не то, не дай бог, простуду схватишь.
Ходжа сбросил у входа свой хурджун, поблагодарил хозяйку. В это время из комнаты донесся громкий плач: это в люльке кричал ребенок. Ходжа, жалеючи морща лоб, поспешил в комнату, к люльке и, присев возле нее на корточки, принялся укачивать малыша, ласково приговаривая:
– Хаю, хаю, мой беленький...
Он вел себя так, будто сроду жил в этом доме и хорошо знал и хозяйку, и ее маленького.
Вошла Улмекен с охапкой сухого хвороста, разожгла очаг, поглядев на ходжу, который все качал люльку, сказала:
– Да не утруждай себя, кайнага. Погрейся лучше.
Ходжа обиженно поджал губы, в глазах его читался укор: видно, брезгуешь мной, оборванным, грязным, промокшим, боишься доверить своего ребенка?
Он подошел к очагу погреться, просушиться, протянул мокрые руки к огню:
– Сынок, что ли?
– Сын, сын, кайнага. Ох, отцу-то бедняге, почти и не довелось порадоваться вместе со мной.
– Знать, так уж на роду ему было написано. От судьбы не уйдешь. Недаром же молвится: не угадаешь, кто раньше помрет – больной или здоровый.
Улмекен украдкой вытерла концом платка набежавшие на глаза слезы.
– Знаю, велико твое горе. Как подумаешь: что может натворить один мерзавец! Жену лишил мужа, сына – отца, аул – доброго человека. Как говорится, собака одно умеет – выть, негодяй на одно способен – людей обездоливать.
Ходжа повернулся к огню спиной и продолжал:
– Слышал, слышал, как погиб твой хозяин. А ты на сынка погляди – на душе-то и легче станет. Народ-то что говорит? Пусть худой у тебя жеребенок – а ты его выхаживай, наступит лето – он вырастет в коня. Вот и сын твой вырастет, сделается большим человеком, с ним позабудешь о своем горе. Все перетерпится, переможется...
– Ох; кайнага, в народе ведь и так говорят: можно смыть сажу с котла, нельзя смыть рану с лица. Дай-то бог, чтоб других беда обошла, чтобы аул наш жил мирно да спокойно!
Взяв ребенка на руки, Улмекен стала кормить его грудью. Слезы ее постепенно высохли.
Снова уложив сына в люльку, она сняла с огня закипевший кумган, заварила чай, поставила чайник на край очага, перед ходжой.
Разомлевший от тепла, ублаженный, ходжа снял верхний бешмет, сел на кошму возле очага, подложив под бок подушку, которую дала ему Улмекен. Она предложила ходже и кокнар, но тот отказался.
– Вот и хорошо! – обрадовалась женщина, водворяя на место мешочек с кокнаром. – Какой с него прок-то? Я его так держу, на случай. Вон на поминках-то пришлось угощать кокнаром кое-кого из наших аксакалов.
– Нет, келин[17], такая роскошь, как кокнар, не по мне. Ежели я, бездомный бродяга, начну еще кокнаром баловаться, так кто меня под свой кров пустит? А ну-ка, келин, дай мне своего сынка, я на него полюбуюсь.
Взяв из рук Улмекен ребенка, ходжа сел прямее, поставил малыша на свое колено и принялся качать, чуть подбрасывая. Качая, поплевал ему в лицо – от сглазу:
«Туф, туф!»
Глядя на ребенка, он, видно, вспомнил о своей невозвратимой потере и запечалился, вроде даже прослезился, во всяком случае, достав платок, долго вытирал глаза. Потом этим же платком провел по губам и усам.
Улмекен хлопотала по хозяйству и словно не замечала гостя. Тогда он решил обратить на себя внимание, сказал, тяжко вздохнув.
– Ты уж прости, келин, не выдержал, всплакнул малость... У меня ведь тоже были дети. Да болезнь их прибрала... Не мог я оставаться без них дома, бросил все и стал скитаться по нашей земле. Все легче на людях-то.
– И жену покинул?
– Она меня покинула, на веки вечные... Когда умерли оба наши сыночка, она слегла от горя, да и отдала богу душу. – Ходжа опять испустил тяжелый вздох. – Ты-то как живешь, келин? По себе знаю, как горько это – одному-то век вековать. Как услыхал о твоей беде, так сердце кровью облилось. Да ведь нынче у всех жизнь не сахар. На себя еле слез хватает... Говорят, активисты помогают тебе по силе-возможности?
– Помогают, помогают, да продлит аллах их жизнь! И тот джигит, что из района приехал, – тоже добрая душа. Пару раз навестил вместе с батрачкомом и пятидесятником. Утешали меня, несчастную, справлялись, в чем нуждаюсь. Потом дров привезли – целую арбу. Этот джигит, из района, совсем еще молодой. Ох, боюсь, как бы эти бандиты и до него не добрались... В ауле-то у нас ни согласия, ни порядка, вот всяким разбойникам и вольготно.
Ходжа хотел было что-то сказать, но промолчал. Укрыл полой бешмета малыша, уснувшего на его коленях.
Увидев, что сын задремал, Улмекен снова переложила его в люльку.
А ходжа поднялся и, взяв лежавший возле дверей топор, вышел во двор.
