Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 63 страниц)
– Знаю я вашу науку!
– О, не всю, не всю еще знаешь! – сладко улыбался Дуйсенбай. – Ну, не стану треножить твою вольную душу – беги!
Скверный осадок оставил в душе Турумбета этот разговор. Всю дорогу, пока шел домой, отплевывался. Стращает? Или на самом деле решил его проучить? С них станется!..
Дома Турумбет никого не застал – ни матери, ни Александра, почти до самого вечера пришлось сидеть в одиночестве.
Подобно тому, как ночь придает свою окраску предметам, одиночество накладывает отпечаток на человеческие переживания. То, что при свете дня видится ясно и четко, ночью приобретает очертания причудливые и устрашающие. То, что на людях только печаль, в одиночестве – неизбывное горе.
Зарежут, как шелудивого пса прибьют, думал Турумбет, тоскливо ворочая кочергой полуистлевшие угли. Выследят где-нибудь, и нож в спину – во имя аллаха! Или в канале утопят. Плыви тогда себе лодочкой до самого Аральского моря!.. О, чтоб вы пропали, твари поганые, убийцы!.. Убийцы... А сам тоже не ангел, у самого тоже руки в крови... Что же делать?.. Пойти поклониться Дуйсенбаю в ноги, сказать: приказывай, господин! В кого там еще нужно стрелять, рубить топором, сапогами топтать?.. Вспомнить тошно! Нет, конец – больше этому не бывать! Умываю руки... Тогда, значит, в тебя будут стрелять, или рубить топором, или топтать тебя сапогами... Где же та дверь, которая ведет к спасению?..
Турумбет швыряет в сторону кочергу, подымается, решительным шагом выходит из юрты.
– Ты куда, сынок? – окликает его Гульбике, возвращающаяся домой с какой-то добычей под мышкой.
Турумбет не отвечает, не оглядывается даже. Да, он пойдет к аксакалу и – будь что будет! – расскажет все. Все! Как в набеги ходил, клятвы давал Нурумбету, топором в руках Дуйсенбая был. Пусть судят! Лучше так, чем всю жизнь страхом и совестью мучаться!..
Он зайдет к Туребаю и скажет... Нет, не сразу. Сначала он спросит: «На прошлой неделе приходил ко мне с просьбой, чтоб я тебя грамоте обучил. Не передумал?.. Ну, если не передумал, можем начать хоть с завтра, хоть с послезавтра – как хочешь». Потом о жизни в Турткуле расскажет. А уж потом – слушай аксакал, всю мою правду!..
Турумбет идет через пыльную площадь, мимо огороженных юрт, по узким улицам аула. Сейчас все решится!..
Он был уже совсем рядом с домом Туребая, когда из-за кустов выскочила огромная степная овчарка. Черная шерсть у нее на загривке встопорщилась, пасть оскалена, глаза кровавые. Турумбет только успел повернуться, как собака вцепилась ему зубами в голень. Раз, другой. Потом отскочила, готовясь к новому прыжку. Турумбет отступил к изгороди, рванул прут, с силой хлестнул перед мордой собаки.
Овчарка преследовала Турумбета, пока он не вернулся на площадь. Едва отбивался. А когда, грозно порычав на прощание, пес убежал обратно, Турумбет со страдальческим видом стал осматривать и ощупывать себя со всех сторон. Два глубоких укуса на ноге, штанина разодрана от колена до самого низу, кровавая царапина на ладони – это когда вырвал прут из ограды. Что ж, все ясно, не о чем больше гадать – это сам аллах дал ему знак, остановил на пути к гибели!
Турумбет вернулся домой, обмыл раны и, расстелив молитвенный коврик, упал на колени.
Александр застал его в постели.
– Чего лежишь? Вставай! Ужинать будем.
Но Турумбет не поднялся: что-то неможется ему сегодня.
Наскоро перекусив, Александр убежал опять – сказал, в мастерскую. Теперь он часто по вечерам в мастерскую ходит – много работы. Гульбике растянулась в дальнем углу юрты, и вскоре оттуда уже доносился переливчатый храп, перемешанный со всхлипами и бормотанием. Турумбет снова остался один.
Он лежал, и сердце его билось теперь успокоенно. Это так хорошо, что есть в небесах великий аллах! Вот ты думаешь, мучаешься, ищешь какого-то выхода... А не нужно: он за тебя все обдумал и все для тебя нашел. Ты только умей угадать его волю и делай, как он велит. Он тебе указчик во всем, он за все и ответит, и незачем тебе угрызениями терзаться.
Легкий сон сморил Турумбета.
Но спал он недолго. Что-то тяжелое, жаркое сдавило ему грудь, и Турумбет проснулся.
В первый момент в кромешной темноте юрты он ничего разобрать не мог. Кто-то дышит над ним, чья-то рука больно стиснула горло. Турумбет рванулся, попробовал было вскочить, но удар по лицу опрокинул его обратно.
– Не шевелись! – услышал он тихий сдавленный шепот. – Видишь?
Трясясь всем телом, Турумбет приоткрыл глаза, увидел занесенный над собой длинный кинжал.
– Пикнешь, по самую рукоять всажу!
Наступила долгая, страшная пауза. Потом ночной гость заговорил снова:
– Будешь все исполнять, как прикажут! Продашь, отступишься – в собственной юрте зарежем!.. И за русским джигитом не прячься – не поможет. Прикончим его вместе с тобой! Понял?
Турумбет хотел что-то ответить, но не было голоса. Он только согласно кивнул.
Незнакомец исчез, будто в воздухе растворился. А Турумбет все так же продолжал лежать на спине – неподвижный, опустошенный. И только одна мысль сверлила его: «Эх, Александр, ну почему ж тебя не было?..»
Это место на берегу канала, в густых зарослях камыша, показала Мэтэсэ-джигиту Нурзада. Здесь никто не мог ни увидеть, ни услышать их – плеск воды заглушал голоса. Сами же они, появись кто поблизости, тут же заметили бы его. Лучшего места для любовных свиданий не сыщешь.
– Мне нужно идти, – потянула девушка руку из ладоней джигита.
– Не торопись – рано еще.
– Заметят, нету меня – искать начнут, плохо будет.
– Чудная ты девушка! Да ведь все равно нас заметят – не сегодня, так завтра. Чего нам таиться?
– Ой, не говори так, не говори! Никто не должен заметить. Нельзя так у нас. Иначе совсем я пропала.
– Ладно, сейчас пойдешь – еще пять минут.
Прошло еще полчаса.
Раздвинув камыш, Александр ступил на тропинку.
– Осторожней – вода.
– Тише! Смотри!..
По противоположному берегу канала, едва различимые в темноте, двигались всадники, двигались осторожно, бесшумно – то ли плеск воды скрывал топот, то ли копыта коней были обвязаны тряпками. Сколько их было, всадников этих, Александр сосчитать не сумел, показалось, десятка полтора, а может, и два.
В рощице всадники спешились и, вскинув на плечи какие-то длинные предметы, по одному, крадучись, пошли по направлению к мостику. Что-то недоброе, зловещее было в том, как шли эти люди.
Александр притянул к себе девушку, шепнул:
– Беги в аул! Зови сюда всех! С ружьями, вилами, топорами – что есть...
– Я не могу! Все сразу узнают, что я была здесь, с тобой! – так же шепотом ответила Нурзада.
– Я буду следить, а ты беги, беги!
– Это... Ты хочешь меня опозорить!.. Я повешусь!
– Мы потом все объясним.
– Не могу!
– Себя спасаешь? А если весь аул пропадет? – горячился, торопил Александр.
Нурзада опустила голову, произнесла обреченно:
– Хорошо, если требуешь...
– Иди. И не бойся – я люблю тебя, я тебя очень люблю, Нурзада...
Девушка скрылась. Выждав минуту, Александр, пригнувшись, пошел к мостику...
Чем ближе подходил назначенный час, тем тревожней становилось на душе Дуйсенбая. Бандиты! Мало того, что сами убивают и жгут, – других заставляют! И главное, палить-то заставляют свое, кровное!.. Дернула же тогда Дуйсенбая нелегкая дом под школу отдать – жертвоприношение новому богу! Теперь приноси жертву старому богу. Так, двум богам угождать, вконец разоришься.
Дуйсенбай расстелил постель, погасил светильник, но не лег, а вышел за ворота, долго вглядывался в темноту, нет ли кого поблизости. Губы его беспрерывно шевелились – то ли дрожали от холода, то ли что-то невнятно бормотали.
Жертвоприношение... Если честно, так лучше уж новому богу: он и покарать, он и наградить может. А старый... вот только та сила, что в этих бандитах, у него и осталась, да и той, видно, ненадолго хватит: переловят их, как мышей, за решетку пересажают. Как Нурумбета, как Атанияза... В жертвоприношениях всяких тогда резон есть, когда надежду имеешь – сторицей вознаграждение за них получить. А если надежды такой не останется, тогда и жертвоприношение уже не жертвоприношение, а милостыня, брошенная из жалости нищему дервишу. Потому и бог, у которого нет такого могущества, чтоб по достоинству вознаградить усердие раба своего, уже не бог, а так – кугурчак – ярмарочная марионетка.
Убедившись, что никто за ним не следит, Дуйсенбай вернулся во двор, жалостливым взглядом окинул свой большой, только недавно подновленный дом, достал спички, призвав в свидетели старого бога, – вот, гляди, какую жертву несу я на твой алтарь! – зажег связку сухих камышовых стеблей, сложенных подальше от дома, поближе к служебным пристройкам и соседним дворам. Расчет был прост и коварен: велено было ему школу поджечь – подожжет. Те, что на канале сейчас сигнала – багрового зарева – ждут, увидят? Нельзя не увидеть. При нужде подтвердят: Дуйсенбай сделал все, как было приказано. А что горит не школа сама, а пристройка – поди разгляди с канала! Не такой уж дурак Дуйсенбай, чтоб собственный дом поджигать. Конечно, и пристройка тоже не чужая – своя, да все одно покосилась, угол вон завалился, на будущий год хоть так, хоть иначе перекладывать нужно. Правда, может случиться, соседское хозяйство займется, но это уж не его забота – соседская: пусть умеют добро свое сберегать! Не Дуйсенбаю о том печься. У него и своих хлопот по самое горло.
И правда – много хлопот у Дуйсенбая: все продумать, заранее все подготовить. Вот сейчас: поджег камыши – и в постель, под одеяло скорее, будет спать, пока люди его не разбудят: пожар! пожар! вставайте, бай-ага, дом горит! А он спросонья: что? где? чего горит?.. Самое важное теперь, чтоб вовремя заметили, не то и пристройка сгорит, и дом, и сам хозяин – только пепел от него и останется... Но и здесь, кажется, все предусмотрел Дуйсенбай. Днем Ходжанияза к себе в дом залучил, беседу с батрачкомом затеял, знал – не может статься такого, чтоб тот упустил удобный случай выклянчить чего-нибудь у Дуйсенбая. Не бывало такого. Верным себе остался батрачком и на этот раз: во как седло ему нужно. Старое совсем износилось. Конечно, поморочил его Дуйсенбай сколько положено, кланяться и клясться заставил, а потом – помни мою доброту – пообещал:
– Чего не сделаешь для лучшего друга?! Дам тебе седло. Только, сам понимаешь, днем тащить его через весь аул, чтоб люди видели, негоже. Пойдут разговоры: бай, мол, седло подарил батрачкому, теперь сам его оседлал. А ты приходи ко мне в полночь. Никто не увидит, языками трепать не будут...
Ходжанияз с готовностью согласился.
– Только ни раньше, ни позже – в полночь. Ты понял? – еще раз напомнил Дуйсенбай, когда Ходжанияз уходил.
Так вроде со всех сторон обдумал Дуйсенбай это дело, все подготовил, все до мелочей предусмотрел, а все же, когда, раздув пламя, кинулся в дом, забился в исподнем под одеяло, по спине холодные мурашки забегали. Вдруг что не так? Вдруг заминка какая?..
Заминки не произошло. Ходжанияз, шедший через аул за обещанным даром, увидел багровое зарево еще издали. Со всех ног бросился он туда, где горело, и, ворвавшись в дом Дуйсенбая, дверь которого хозяин, разумеется совершенно случайно, забыл запереть, крикнул истошно:
– Пожар! Дом горит! Эй, проснитесь!
Но Дуйсенбай не проснулся. Тогда, не раздумывая, Ходжанияз сорвал с хозяина одеяло, стал тормошить, орать в ухо:
– Пожар! Дом горит, Дуйсеке!
Теперь уж не проснуться нельзя было. Дуйсенбай с трудом продрал глаза, поглядел на батрачкома непонимающим взглядом, спросил с притворной растерянностью:
– А? Что? Где горит?
– Дом ваш горит! Быстрее!
– Людей разбудил?
– Никого еще не будил. Как увидел, сразу сюда, к вам. Вставайте!
«Вот болван! – мысленно выругался Дуйсенбай. – Из-за такого весь план сорвется». И вслух приказал:
– Людей подымай! Слышишь? Соседей буди! Соседей!
Ходжанияз убежал, и тотчас с улицы донесся его отчаянный крик:
– Горим! Подымайтесь! Эй, люди, пожар!
Дуйсенбай выждал еще какое-то время и, когда убедился, что народу во дворе уже много, выбежал на крыльцо.
– Во-ей! Помогите! О аллах! – взвыл он нечеловеческим голосом.
– Оденьтесь, – потянула его в дом старшая жена. Дуйсенбай упирался, беспорядочно размахивал руками, но в конце концов сдался, позволил жене увести себя в комнату.
Пламя с пристройки успело переброситься уже в соседний двор, подбиралось к дому Дуйсенбая.
Народу с каждой минутой становилось все больше. Женщины ахали, в ужасе заламывали руки, кто-то плакал, кто-то искал в темноте своего ребенка. Из соседней юрты прямо на улицу выволакивали домашний скарб. Испуганно мычали коровы. Сноп искр вздымался в самое небо.
– Чего ж стоите? Тушить нужно! – набросился на толпу Дуйсенбай. – Все сгорим!
Кто-то должен был стать за главного, взять руководство людьми в свои руки, распоряжаться, приказывать, требовать. Само собой получилось, что этим главным оказался спокойный, всегда уравновешенный Сеитджан.
– Воду! Всю воду, что в доме, – сюда! – командовал он. – Пристройку растаскивать! Вы заходите с той стороны. Вы – отсюда..
Вскоре в действиях группы мужчин, обступивших огонь, уже наметился какой-то порядок. В толпе созерцателей по-прежнему царил хаос.
Дуйсенбай занимал позицию серединную. Он метался между теми и другими и без конца повторял:
– Понимаешь, сплю я, сладкий сон такой вижу, и вдруг: «Пожар! Горим!... Так и сгорел бы – не проснулся. Эх, беда!..
В самый разгар ворвалась в толпу Нурзада. Бледная, запыхавшаяся, все оглядывалась по сторонам, кого-то искала. Локтями пробилась вперед, среди тех, кто тушил, увидала отца, бросилась к нему, горячо зашептала:
– Там люди какие-то на канале... Недоброе замышляют... Нужно туда!
Калий посмотрел на нее подозрительным взглядом, произнес сердито, с угрозой:
– Тебе чего там, на канале, среди ночи?
– Потом, потом я все объясню !.. Нужно туда!
– Домой! Без тебя разберемся!
– Отец!
– Домой, я сказал!
Понурив голову, Нурзада вернулась к толпе, которая, будто болото, засосала, втянула ее в себя. Какие-то люди мяли и толкали ее, поворачивали то в ту, то в другую сторону, и со всех сторон она видела испуганные, напряженные лица.
Растерянность ее продолжалась недолго. Вскинув голову, вытянув шею, она крикнула своим ломким девичьим голосом:
– Люди! Там на канале какие-то всадники. Недоброе замышляют. Бегите туда!
Те, кто подальше стоял, за гулом толпы не расслышали, кто поближе – удивленно воззрились:
– Ты чего? Умом тронулась? Тут пожар, а она – бегите!
Напрягши все силы, Нурзада крикнула снова:
– Мэтэсэ-джигит приказал: хватайте что есть – ружья, топоры, вилы – и на канал! Иначе беда!
Упоминание имени Мэтэсэ-джигита, видно, подействовало на толпу. Со всех сторон посыпались вопросы:
– Так он тебе и сказал?.. А сам-то где, отчего на пожар не пришел?.. Много их там, всадников этих?
И чей-то панический крик:
– Люди! Они окружили аул! Всех перережут! О-о!..
– Чего ты тут панику сеешь? – подошел Туребай, вместе с другими растаскивавший горящую пристройку. – Что случилось?
Нурзада рассказала все, что видела сама, что велел ей передать Александр. Да, она знала – этот рассказ будет ей стоить девичьей чести, а может, и жизни. Но так велел Мэтэсэ-джигит...
Туребай пошел к группе мужчин, рвавших огонь на части, поговорил там о чем-то, вернулся к толпе.
– Мужчины, джигиты! Все, кто без дела, – по домам! Хватайте какое оружие есть... Нурзада покажет, где эти всадники... А мы справимся с делом – тоже туда. Действуйте, братья!..
Прокравшись к мостку, Александр снова увидел группу мужчин с какими-то длинными предметами на плечах – ружья не ружья и на палки вроде бы не похожи, – не разглядишь в темноте. Растянувшись гуськом, незнакомцы шли теперь берегом Кегейли, шли осторожно, в полном молчании. Александр крался за ними.
В том месте, где насыпь канала опускалась почти до самой воды, ночные пришельцы остановились, сняли с плеч свои ноши. Теперь Александр разглядел совершенно отчетливо: эти длинные предметы – лопаты и кетмени. Но зачем они понадобились незнакомцам? Что собираются эти люди здесь рыть?
Александр подполз еще ближе, настолько, что, раздвинув камыш, мог разглядеть лица, расслышать разговор неизвестных.
– Может, начнем? – спросил один голос.
– Приказано ждать Джуманияза-палвана.
– Чего он там с этим учителем столько времени возится? Ткнул – и конец...
– Явится.
И действительно, вскоре со стороны Мангита появилась огромного роста мужская фигура. Джуманияз-палван и вправду богатырем оказался.
– Ну? Прикончил своего мудреца? – встретил Джуманияза вопросом кто-то из ждавших.
– Ножиком попугал, так что язык у него в живот провалился... Давайте! – И, схватив лопату, Джуманияз первым всадил ее в сырую рыхлую землю. Вслед за ним взялись за кетмени и лопаты и все остальные.
Быстрая, как молния, и, как молния, острая мысль полоснула Александра по самому сердцу: рушат берег! Если не остановить, не помешать, вода хлынет на аул, все сметет, все уничтожит – людей, постройки, поля... Но как в одиночку им помешать, как остановить это страшное злодейство?.. Эх, неужели не добежала еще Нурзада до аула? Или, может, побоялась сказать – своя честь дороже?..
Опершись на лопату, Джуманияз поглядел в сторону аула, воскликнул ликующе:
– Глядите – горит! Все как задумано! Ну, теперь уж нам никто не помешает. Приналяжем, джигиты! – И он снова погрузил лопату в податливую прибрежную землю.
Стараясь не потревожить камыш, Александр оглянулся и обмер: над аулом полыхало багровое зарево. Пожар! Значит, нечего ждать ему помощи из Мангита – там сейчас своих хлопот по самое горло. А если хлынет еще и вода, тогда уж будет не по горло, а с головой. Сволочи! Что придумали! С двух сторон, в клещах аул удушить.
Александр до боли сжал кулаки, до скрежета сцепил зубы. Бессильная ярость толкала его на какую-то безрассудную дерзость. Но что, что делать? Нужно спугнуть. А как их спугнешь, один, безоружный?..
Зарево над аулом разгоралось все ярче. Чтобы увидеть его, уже не нужно было оглядываться – багровые отсветы мерцали на черном атласе воды, играли с копнами молодых турангилевых листьев, кровавыми пятнами обрызгали лица и руки пришельцев.
Решение пришло неожиданно. Александр отполз, встал на ноги и что было духу помчался к мостку, затем по правому берегу вниз, туда, где, помнилось, незнакомцы привязали коней. Остался там кто-нибудь их стеречь или нет? От этого будет зависеть, как Александру действовать дальше.
Последние несколько сажен он прополз на коленях. Притаился в ложбинке, впился взглядом в кустарник, где были привязаны лошади. Эх ты, черт, выходит, оставили: двое мужчин с обрезами, перекинутыми за спину, тихо переговариваясь, разгуливали по лужайке. Был бы один, знал бы Александр, как поступить. А как с двумя справиться?
Он прокрался к коню, что привязан был с краю, тихо распутал уздечку и махом вскочил в седло. Конь заржал, встал на дыбы, но сбросить всадника не сумел. Тяжелым ударом и пронзительным свистом Александр оглушил жеребца, заставив рвануться галопом.
Первая пуля просвистела у Александра над головой, вторая гулко шлепнулась в ствол турангиля. «Стреляйте! Стреляйте еще! – прыгала у него в голове отчаянно-счастливая мысль. – Ну, стреляйте же сволочи!»
Расчет оправдался: через короткое время со стороны мостка послышался топот множества ног. Врассыпную, побросав кетмени и лопаты, путаясь в полах длинных чапанов, бежали насмерть перепуганные землекопы. Самый быстрый из них уже вскочил на коня и волчком завертелся на месте, не зная, откуда грозит опасность, в какую сторону нужно бежать. Вслед за ним вскочил на коня и другой, затем третий... Последним, тяжело отдуваясь, прибежал великан-предводитель.
– Ну, чего здесь? Откуда стреляли? – прохрипел он и бросился к своему коню. Коня на месте не оказалось.
– Мы стреляли, – дрожащим голосом объяснил один из оставшихся для охраны. – Глядим – жеребец на дыбы, а на нем человек. Как огреет коня! А мы по нему!..
– Попали?
– В такой темноте попадешь... – уже будто оправдывался второй из охраны.
– Дураки! Ослы вонючие! Бабы! – взъярился Джуманияз. – Соображаете, что натворили? Мы там думали, целый аул на них налетел. Какой-то один конокрад... Да из-за вашей стрельбы все дело сорвалось!.. Ну, если сорвется... и коня моего не приведете обратно – головы отрублю! Вот перед богом клянусь – отрублю!
Храбрые воины Джуманияза постепенно приходили в себя, успокаивались, но с коней пока никто не сходил.
– Спешиться! Коней привязать! – грозно приказал великан. – Ты и ты, – указал он на двоих, бывших в охране, – и вы четверо, – это те, кто оказался к Джуманиязу поближе, – пойдете туда и пустите воду. Там работы осталось – пара лопат. А мы здесь будем ждать. Ну!
Нукеры, на которых пал выбор, не проявили особой ретивости. Один даже попробовал было воспротивиться наказу палвана:
– Конокрад, говоришь... А может, их там целая сотня...
– Трус! – замахнулся камчой Джуманияз. – Шкуру спущу!
Пришлось подчиниться. Нехотя, едва волоча тяжелые ноги, с видом обреченных на вечные муки, двинулись шестеро нукеров по направлению к мостику. Шедший последним остановился.
– Вы бы не здесь – на мостке поджидали. А то конокрады эти мост перехватят – капкан, куда нам деваться?
– Ладно, идите, будем поджидать на мостке, – согласился Джуманияз-великан.
...Александр, привязавший неподалеку коня и снова подкравшийся к всадникам, очень отчетливо расслышал весь разговор. Значит, решили вернуться, довести до конца! И теперь уже, кажется, их не остановишь.
Спустившись за стеной камыша к самой воде, он видел, как по берегу, с той стороны, низко пригнувшись к земле, шли шестеро нукеров. Потом их тени слились с черной стеной кустарника, и уже только глухие удары кетменей говорили Александру, что там творится. В беспомощном отчаянии он поглядел на аул – туда, где в розовых клубах дыма горело ночное небо, подумал с тоской: не придут... Разувшись, сбросив одежду, он кинулся в ледяную воду канала, поплыл к противоположному берегу. Зачем? Что он сумеет там сделать? Над этим Александр сейчас не думал. Каждый удар кетменя молотом бил его по ушам, по голове, по самому сердцу, и мысли его были заняты только одним: еще несколько взмахов лопаты, еще пять – десять минут, и эта темная, мертвяще холодная масса неудержимой лавиной хлынет вниз, на аул...
Сильное течение канала снесло Александра метров на сто ниже того места, где копошились нукеры. Мокрый, дрожащий всем телом, он вышел на берег и, сам понимая бессмысленность того, что вершит, воздел голые руки, с диким ревом пошел на врага. И странное дело – басмачи побежали. Александр хотел закричать еще громче, страшней, но в эту минуту споткнулся, упал, задохнулся. Он молчал, а крик продолжался, крик нарастал. Это был уже гул, и Александру почудилось, будто идет этот гул из-под земли. Он поднялся, взбежал на пригорок и замер, не зная, радоваться ему или горевать: со стороны аула неслась гудящая толпа, – вот отчего бежали нукеры! – а рядом с Александром, почти у самых ног его, ревела, пенилась вода...
Первым примчался Калий. Желая определить глубину прорана, он с ходу ткнул вилами в воду и через мгновение уже купался в канале. Пришлось Александру снова нырять в ледяную купель.
К счастью, проран оказался не очень глубоким – не успели бандиты как следует над ним поработать. Но теперь с каждой минутой вода сама расширяла и углубляла проток. Нужно было срочно перекрыть ей путь в долину, потому что через час или два сделать это будет уже невозможно.
– Вилы, лопаты, посохи – все сюда! – командовал Орынбай. – Разбирайте мосток!.. Женщины! Бегите в аул – серпы, косы, мешки! Побольше, побольше!..
И закипела работа. Доски и бревна из разобранного мостка, вилы и посохи вбивались в проран, в воду летели связки тут же накошенной травы, охапки камышовых стеблей. Кто-то первым придумал, связав рукавами халат, как мешок, набить его землей и камнями. Пошли в ход халаты. А вскоре вернулись и те, кто бегал в аул.
Мужчины по очереди ныряли в воду и, опустившись на дно, придерживали шест. Несколькими богатырскими ударами Орынбай загонял его глубже.
Перед рассветом, когда самое страшное уже было позади, подошли на канал и те, кто тушил в ауле пожар. Силы прибавилось.
К утру вода была остановлена. Мужчины насыпали еще свежую землю – подымали для безопасности берег, а женщины, утомленные, с запавшими за ночь глазами, с побледневшими лицами, расходились уже по домам.
Невесть откуда появился пропадавший где-то Ходжанияз.
– Братцы! Вся мастерская наша, что кровью и потом, – в мелкие дребезги!.. – сообщил он, чуть не плача. – Плуги, бороны, сеялки – все пропало...
Александр сорвался с места, бросился вниз, на дорогу. Орынбай окликнул его:
– Постой, Мэтэсэ, вместе пойдем. Теперь уж куда торопиться?
Мужчины двинулись к дальней околице. Шли тяжело, молчаливо. И только Ходжанияз пестрокрылой бабочкой порхал перед ними, успокаивал, утешал, и утешения эти многим казались издевкой.
...Батрачком не солгал: стены да крыша – все, что осталось от мастерской...
В полдень аул еще спал. Или притаился после ненастья – зализывал раны. Надрывно мычали застоявшиеся во дворах коровы – пастух не погнал сегодня стадо на выгон. В чайхане, где всегда многолюдно, дремлет на супе мальчишка-разносчик, некого потчевать чаем, никто не пришел. На улицах пусто.
Откинув полог, Турумбет вышел из юрты, нахлобучил на брови папаху, туго затянул поясной платок. Привычный путь вел его к школе.
Он прошел через двор никем не замеченный, заглянул в обгорелую дверь. Потолок обвалился, от скамеек, на которых сидели детишки, осталось несколько черных, обуглившихся палок. На земляном полу в грязных растекшихся лужах валялись обрывки бумаги.
Он зашел, на корточках уселся у стенки, о чем-то задумался. О школе, которой больше не было? О детях, озорных пацанах и девчонках, которым, бывало, так и съездил бы по уху? Об учителе?..
Когда Турумбет вышел во двор, Дуйсенбай был уже там. Положив на козлы бревно, он пилил его двуручной пилой. Пила изгибалась, виляла, застревала в бревне.
Турумбет отвернулся, склонив голову, обошел Дуйсенбая, не взглянув на него. Дуйсенбай не окликнул. В воротах Турумбет будто за что зацепился – стал, повернулся, затем подошел к Дуйсенбаю, схватился за другую ручку пилы.
27
Много лет прошло уже, как впервые въехала Джумагуль в этот аул. И многое переменилось с тех пор – и в жизни Мангита, и в самой Джумагуль. Невестой, несмышленой девчонкой стояла она на том берегу канала и старалась прозреть, какую судьбу уготовил ей бог, потому что один только бог властен одарить тебя счастьем или повергнуть в беду. Какая наивность! Потом, уже в школе, где Джумагуль занималась, ей внушали другое: нет ни бога, ни черта – каждый сам полновластный хозяин своей судьбы, кузнец своего счастья или могильщик надежд, каждый сам себе бог!.. Приятный самообман... Айтбай-большевой, который открыл ей глаза, – вот кто вершил судьбу Джумагуль, кто ее бог! И Туребай с Багдагуль, которые подобрали ее, не дали погибнуть, – они тоже. И тот оратор на площади, и Нурутдин. Маджитов, и Марфа Семеновна – ее добрые боги... Но были и злые, они тоже, по-своему, поворачивали судьбу Джумагуль...
Белый в яблоках жеребец шел ровным, широким шагом. Джумагуль плавно покачивалась в седле. Рядом на вороном длинноногом коне ехал Ембергенов. По тому, как поглядывал Оракбай на нее, по его смущенному виду Джумагуль давно догадалась, о чем хочет джигит завести разговор. Но только подступал Оракбай к деликатной материи, как Джумагуль деловым, серьезным вопросом или совсем несерьезной шуткой тотчас сбивала его. В конце концов Ембергенов насупился, примолк, похоже, обиделся даже. А Джумагуль разглядывала такую знакомую ей дорогу, и мысли, будто перистые облака перед глазами на горизонте, медленно плыли у нее в голове...
Наверное, и она, Джумагуль, не ведая, сама не предполагая того, тоже на чью-то судьбу повлияла, была чьим-то богом – злым или добрым. Как же иначе: нити моей судьбы в твоих руках, человек – возлюбленный, товарищ, прохожий, а в моих – твоя судьба, твои радости и печали. Помни об этом. И я всегда буду помнить... Вот идут они, люди, по пыльному чимбайскому тракту – кто навстречу, а кто в ту же сторону... нет, не люди – боги, боги идут по земле...
С возвышенности, куда дорога подняла Джумагуль и ее молчаливого спутника, открылся вид на аул – глинобитные крыши, конусы юрт, утонувшие в зеленых купах деревьев, а вон большой дом, на околице тоже какое-то новое здание – этого раньше не было. Ну, довольно, хватит дорожных мечтаний! Нужно за дело! Сейчас будет улица с валуном посредине – и что его сюда занесло? – потом поворот, третий слева – дом Туребая. Стой, жеребчик, – приехали!
Джумагуль остановилась у аксакала – Багдагуль никуда не захотела ее отпускать. Ембергенов – в болышом тозовском доме.
Первый день ушел на расспросы – что да как происходило в ту ночь? Каждый, разумеется, в общий рассказ привносил что-то свое. Калию, например, померещилось, будто дом Дуйсенбая был поражен огнем сверху, с небес, где на атласных подушках восседает аллах. Сеитджан утверждал, что за час до пожара видел мужчину огромного роста, выскользнувшего из юрты Турумбета. Больше всех рассказал Александр – про всадников, возникших из ночи, про подслушанный им разговор.
– Вы уверены, что этот человек, Джуманияз-палван, ходил к Турумбету, а не к другому кому-нибудь? – спрашивал Ембергенов.
– Так я понял из их разговора.
– А он наутро вам ничего не сказал?
– Нет. Но судя по виду... Вид – будто змею проглотил: и противно, и страшно.
– Ладно, понаблюдаем за вашим учителем, какой он там наукой по ночам занимается. А что насчет пожара сказали?
– Пожар не случайный – ждали они его, наперед знали, что будет, – говорил Александр.
– Думаете, кто-то из их людей? Может, тот же Дуйсенбай? – предположил Ембергенов, но сам же и отверг свою догадку: – Нет. Вряд ли стали б они палить дом бая. Кто-то другой. А кто?.. Турумбет?.. Почему?..
Приходил Орынбай, привели пьяного Ходжанияза. Он бормотал что-то невнятное насчет плугов и сеялок, клялся именем бога, что уважает ОГПУ и, как брата родного, любит Ембергенова. Пришлось отпустить – пусть проспится.
Не хватало еще одного свидетеля – Нурзады. Она не пришла и тогда, когда послали за ней нарочного. Нарочный, шустрый мальчишка лет четырнадцати, вернувшись в дом аксакала, захлебываясь от волнения, рассказывал:
– Я, дяинька, туда, значит, в дверь, а тетя Айзада обратным ходом меня выпихает. Я говорю, дяиньки там дочку вашу кличут, потолковать с ней хотят. А она: «Нет ее дома, сам толкуй с дяиньками, если желают!» А я говорю, со мной не желают – им Нурзада ваша нужна, а она...
