Текст книги "Последний бой"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 63 страниц)

– Вы вот говорите: трактор, трактор. А на какие деньги его купят? С нас сдерут?

Дарменбай, вскочив, ответил вместо Жиемурата:

– Вредная болтовня! За трактор денег с колхозников не возьмут!

– Ну да, конечно! – в голосе с места звучала насмешка. – Ты-то небось все будешь получать бесплатно!

Жиемурат, всматриваясь в темноту зала, попросил:

– Кто берет слово для реплики – пусть встанет.

В ответ послышался хриплый смех:

– Ишь, прыткий! Вот загонишь в колхоз, тогда и командуй: встать – сесть.

Слабый свет лампы, стоявшей на столе президиума, не достигал зала, и Жиемурат так и не мог разглядеть, кто бросал провокационные реплики.

Темирбек еле сдерживал бешенство: упираясь в стол сжатыми кулаками, он мрачно смотрел на собравшихся из-под насупленных бровей.

В это время с места снова поднялся Садык. Прошел к столу тяжелым, решительным шагом.

Медленно, отчетливо проговорил:

– Меня, вот, в колхоз и загонять не надо. Сам вступаю, по доброй воле. – Он повернулся к президиуму. – Запишите меня, братцы. Пусть я буду навечно ваш, и живой, и мертвый. Пишите: отдаю в колхоз лошадь и арбу.

В зале начал было закипать шум, но его заглушили аплодисменты сидевших в президиуме. Да и многие из крестьян встретили заявление Садыка одобрительными выкриками. Жиемурат радостно улыбался. У Темирбека прояснилось лицо. Он предложил выступить Отегену, ездившему с ним в Шурахан.

Тот встал, растерянно оглядываясь, потом под поощряющие крики неуверенной походкой направился к столу. Некоторое время он переминался с ноги на ногу и лишь шевелил губами – а вместе с ними шевелились и его черные усики. Наконец, запинаясь, стал рассказывать, что ему довелось увидеть в колхозах Шурахана. Казалось, он поддерживает и Темирбека, и Садыка, выступавших до него.

Но под конец Отеген неожиданно заявил.

– Только в колхоз меня не заманишь, нет! Что я, дурак, всей скотины лишиться? А не дай бог, помрет кто из родни? И поминок-то не справишь. Ишь, придумали: отдай им весь скот! А придет нужда, так паршивой козочки не сыщешь.

Темирбек, бледнея и наливаясь яростью, спросил:

– Ты что же, видел таких, у кого в хозяйстве и козы не осталось?

– А как же. Видел. Не видел бы – не говорил.

С места, не вытерпев, вскочил Давлетбай:

– Врешь!

Жиемурат дернул его за полу телогрейки: мол, не горячись.

А из зала кто-то крикнул:

– Эй, нечего затыкать рот Отегену!

Другой голос возразил:

– А кто затыкает? Пускай только правду говорит, а не брешет.

Уверяя, что крестьянам, вступившим в колхоз, придется расстаться со всей скотиной, Отеген задел в их душе самое больное место.

В зале шумели, кричали, шушукались, многие стали подниматься, собираясь уйти. Казалось, и это собрание вот-вот потерпит крах.

Тогда к столу президиума прошел Турганбек:

– Братцы! Ну, чего расшумелись-то? Да бог с ним, со скотом! Э, негоже мне отставать от Садыка. Пишите и меня! И забирайте всю мою живность: лошадь и овцу. Я ведь кому их отдаю? Да своим же землякам, с которыми мне теперь трудиться рука об руку. А помру, так они меня похоронят и поминки справят. Неужто колхоз овцы для меня не найдет? Ведь он, колхоз-то, побогаче будет каждого из нас.

Турганбек требовательно посмотрел на Жиемурата и Давлетбая:

– Ну? Записали?

Шум и движение в зале быстро шли на убыль. Все снова рассаживались по местам.

Из темноты раздался голос Бектурсына-кылкалы:

– Меня тоже пишите. Э, где наша не пропадала! Говорят, коли уж весь народ куда-то двинулся, так садись, жена, мне на плечо, пойдем и мы.

– Кто еще, товарищи? – поощряюще вопрошал Жиемурат; глаза его радостно блестели.

Записалось еще девять человек. И на этом дело застопорилось. Жиемурат бросил выжидательный взгляд на сидевшего рядом Жалмена: мол, неплохо бы и тебе выступить. Но тот и бровью не повел. Смотрел перед собой, опершись щекой о ладонь, и выражение его лица было задумчивое и безучастное.

Жиемурат снова обратился к собравшимся:

– Записывайтесь, братцы!

– Э, пусть записывается тот, кому не дороги ни скотина, ни родители! – бросил кто-то от двери.

Уже несколько крестьян потянулись к выходу.

И тогда не выдержал Дарменбай. Он стукнул кулаком по столу и яростно проревел:

– Стойте! Стойте, кому говорю! Вы что – в кусты прятаться? От новой жизни никуда не спрячетесь! Куда бы вы ни пошли – повсюду Советская власть!

Он постарался взять себя в руки и заговорил уже спокойней:

– Почему вы заткнули уши, закрыли глаза? Вы ведь бывали и в городе, и в других аулах, наслышались о колхозах, а иные видели их своими глазами! Что же вы верите всякой брехне и отворачиваетесь от правды? Посидите да послушайте, что вам говорят, да пораскиньте мозгами – вместо того, чтоб на улицу-то бежать. От правды не убежите!

Жиемурат с опаской следил за Дарменбаем: как бы тот в горячке не наломал дров, не отпугнул крестьян угрожающим тоном своей речи.

Дарменбай от гнева был красный, как перец, глаза у него горели. Собравшиеся, однако, слушали его внимательно, никто не шелохнулся.

Не успел он произнести последние слова, как дверь отворилась, и в зал как-то бочком протиснулся ходжа.

Жалмен, увидев его, побледнел, сжал губы, метнул на вошедшего уничтожающий взгляд.

Но ни ходжа, ни другие этого не заметили.

Жиемурат, воспользовавшись наступившей паузой, встал и проникновенно заговорил:

– Товарищи! Вникните в то, что сказал Дарменбай, – он ведь прав! У вас же есть и глаза, и уши, так смотрите и слушайте, а не доверяйте слепо всяким сплетням. Ну, какой расчет отбирать у вас всю скотину? Где вы видели, чтобы колхозник вовсе уж без скота остался? Покажите мне такого колхозника! Эх, дорогие, вы еще и в колхоз не вступили, а уж страху на себя нагоняете. Не видите воды, а уж снимаете сапоги. А вы вступите! Не по нраву придется вам колхозная жизнь, так кто ж вам помешает выйти из колхоза, вернуться к единоличному житью-бытью? Вы попробуйте! Пощупайте новое своими руками, может, и понравится. Так кто еще хочет записаться? – В это время на глаза Жиемурату попался ходжа, и он обрадованно воскликнул: – О! И ходжеке здесь! Ну-ка, послушаем, что он скажет. Помните, ходжеке, о чем мы вчера договорились? Вы ведь тоже решили записаться в колхоз, так ведь?

Жиемурат сел, не сводя глаз с ходжи, а тот растерянно оглядывался, не зная, что ему делать.

Он действительно побывал вчера у Жиемурата. Сказал, что прослышал о создании колхоза и вот поспешил сюда, поздравить секретаря партячейки.

Ходжа сделал это, чтобы войти в еще большее доверие к Жиемурату. Но сгоряча еще и брякнул: мол, когда состоится первое колхозное собрание, он тоже на него придет и запишется в колхоз.

Когда ходжа поведал об этом Жалмену, тот взбеленился, в сердцах обругал его безмозглым ослом, а успокоившись, рассудил, что бранить ходжу уже поздно, что сделано, то сделано, идти на попятную перед Жиемуратом неразумно, и придется ходже вступить в колхоз одним из первых, а потом, возможно, им даже удастся обернуть это себе на пользу.

Жалмен только предупредил ходжу:

– Вступать вступай, ведь тебе уже уготовано местечко сторожа, но на собрание заявись перед самым концом. Чтобы твое вступление ничего уже не решало. А пожалуешь в разгар собрания да попросишь записать тебя в колхоз, так, того гляди, и другие за тобой потянутся. Как же, ты ведь тут «авторитет»! В общем, подожди, пока все разойдутся, и потихоньку подойди к нашему столу.

Вот насчет «потихоньку» у ходжи ничего не вышло. Не рассчитав время, он подоспел к самому накалу страстей и оказался на виду у всех.

Что хуже всего, его тут же заметил Жиемурат и принародно обратился к нему – уж теперь ходже никак нельзя было отвертеться!

Пришлось выйти к столу президиума. Памятуя о грозном предупреждении Жалмена, ходжа поднял на него взгляд, просящий о помощи, и Дарменбай, перехватив этот взгляд и заподозрив недоброе, тоже пристально посмотрел на Жалмена. Батрачком наклонил голову, уставился взглядом в стол.

Тогда ходжа в полном отчаянии махнул рукой и, обращаясь к Жиемурату, сказал:

– Так, Жиеке, так! Я не из тех, кто отрекается от своих слов. Пиши и меня! Только вот скота у меня нет. Сдать-то нечего. – Он протянул вперед руки. – Вот единственное мое достояние, от бога! Но уже положись на меня: все, что ни поручишь, буду делать: надо – почищу коровники, надо – пойду в сторожа.

Закончив говорить, ходжа опять, на этот раз опасливо, покосился на Жалмена. На батрачкоме лица не было, ходжа видел, что его душит гнев.

Но, боясь обратить на себя чье-либо внимание, Жалмен по-прежнему сидел ни на кого не глядя, съежившись, втянув голову в плечи. Ох, обладай он невидимой пулей, так не задумываясь всадил бы ее в ходжу! Внутри у него все горело. Однако он не мог дать волю распиравшим его чувствам. Ничего не оставалось, как сжать кулаки, стиснуть зубы и напрячь все силы, чтобы не выдать себя.

А ходжа с таким ощущением, будто все страшное уже позади, шагнул в зал и уселся в первом ряду. Вид у него был даже горделивый.

Если кто перед выступлением ходжи и собирался покинуть собрание, то теперь даже стоявшие у выхода спешили разместиться в зале.

Из-за стола поднялся Темирбек:

– Рассаживайтесь, товарищи, рассаживайтесь. Собрание продолжается. Я вот тоже хочу сказать. Чего вы все боитесь что-то потерять, записавшись в колхоз? Ничего вы не потеряете, только обретете! Вот вы слышали нашего ходжеке. Скота у него нет. А теперь будет! Разве вы еще не убедились, что Советская власть у честных тружеников ни пылинки еще не отобрала – лишь одарила их волей и достатком! Кто из вас до революции владел землей? Лишь баи да кулачье. Кто жил без нужды и забот? Лишь богатеи. Я вот за все те проклятые годы ни разу и не наелся досыта. И, ложась спать, все об одном думал: кто-то мне назавтра даст работу и хватит ли заработка на еду. Нынче же, сами видите, никого эта забота не гнетет. В самом захудалом из хозяйств имеется хоть какая-нибудь скотина. Благодарить надо за это Советскую власть, а вы к ней все с недоверием! Колхоз вам богатство сулит, а не бедность!

Темирбек вопрошающе оглядел зал:

– Так кто еще надумал записаться?

Над сидящими в зале взметнулось несколько рук.

Один из крестьян встал, одобрительно кивнул Темирбеку:

– Верно говоришь, братец! Я тут недавно. Мало кого знаю. Разве что Садыка – он сосед мой, да и возраст у нас один...

Он запнулся, чувствуя, что сворачивает в своей речи на окольную дорогу, потом продолжал:

– Так я, значит, о чем... И у меня и у Садыка хлева-то прежде пустовали. Ежели и заводилась скотина, так нужда заставляла или продавать ее, или отдавать за долги. Нынче-то мы куда как богаче зажили!.. – Он опять замолчал, наморщил лоб. – Тут все верно говорили... Только что ж это наш батрачком-то словно воды в рот набрал? Жиемурату мы, конечно, верим, да он чужак. А Жалмен – наш. Желаем от него услышать праведное слово!

Жалмен поднял голову, не вставая, сказал:

– Ты уж прости, но что толку разводить излишнее краснобайство? И без меня хватает ораторов. Вон, вы уж слушали и Жиемурата, и Темирбека, и Дарменбая. Оно, конечно, и мне бы полагалось выступить. Как молвится, не скажешь нужное слово вовремя, так после смерти уж не выскажешься. Только неловко как-то поперед других-то выскакивать. Хоть я и постарше их... – В голосе Жалмена звучала обида. – Никто ведь слова-то мне не давал! Кому приспичит, тот и тараторит, льет, как из бездонного ведра. Ни очереди, ни порядка. А мне так не к лицу, я все ж таки из старейшин. Хотя все вы знаете, что за колхоз я болею не меньше, чем Жиемурат, Темирбек или Давлетбай. Мы ведь с вами работали на благо государства и до приезда Жиемурата. И разве не я призывал вас – не жалеть сил ради выполнения планов, которые нам сверху спускали? Не я учил вас уважать новую власть? Не я помогал вам вовремя получать деньги за зерно и хлопок, которые вы сдавали?

Жиемурат смотрел на Жалмена виновато, тот был сама кротость, и слова его шли, казалось, от самого сердца, чистого, свободного от корысти и зависти.

Дождавшись, когда он закончит говорить, Жиемурат поднялся:

– Пусть Жалмен-ага простит нас. У нас и в мыслях не было его обидеть! Заслуги его всем известны. И мы их не ставим под сомнение, – и тут же перешел к другому. – Я целиком поддерживаю выступление Темирбека. Хочу только чуть его дополнить. Ей-богу, вам это, может, покажется сказкой, но не пройдет и двух-трех лет, как в каждом доме зажжется волшебный огонь, а о сохе вы и думать забудете – в колхозе всю тяжелую работу будут выполнять машины. Для вас, верно, и трактор – сказка?! Так завтра он придет на поля, и вы своими глазами увидите, какая это силища! А после грузовики появятся; они заменят ваши арбы – телеги! Да то ли еще будет!

Он остановился, проверяя, какое впечатление произвели его слова на собравшихся, – никто не шелохнулся, на лицах, которые он мог разглядеть, читалось напряженное внимание. У Жиемурата потеплело на сердце, а в глазах словно отразились лучи солнца, выглянувшего из темных, грозовых туч.

– Вы, друзья, хозяева всего, что есть в нашей стране: земли, воды, скота, – продолжал он. – Вступив в колхоз, вы станете и богаче, и сильнее. Мы создали колхоз, теперь долг наш – крепить его день ото дня!

Жиемурат взволнованный сел на свое место. В зале стояла тишина. Ее нарушал лишь шепот крестьян, о чем-то совещавшихся меж собой.

Когда Давлетбай, крутя в руках карандаш, объявил, что продолжает записывать желающих вступить в колхоз, – уже многие потянулись к столу. С собрания Жиемурат вышел в настроении бодром, приподнятом. Он с наслаждением вдыхал чистый, студеный воздух. К ночи мороз вновь стал крепчать. Но уже чувствовалось дыхание подступающей весны, и в холодном воздухе, казалось, веяло запахами трав, пробивающихся сквозь землю.

Перед мысленным взором Жиемурата развертывалась сладостная картина целинных просторов, где волнами бескрайнего моря маслянисто чернели пласты земли, вспарываемой новенькими лемехами, и до слуха доносился далекий, волнующий гул тракторов.

* * *

Жалмен возвращался домой тоже довольный – прежде всего самим собой: Темирбек и Дарменбай после собрания извинились перед ним, Жиемурат разговаривал с ним уважительно, даже с долей почтения. Всем он сумел пустить пыль в глаза!

У самого дома он встретился с ходжой. Ни словом не перемолвившись, они вышли в степь, которая начиналась сразу за домом и тянулась до лесной опушки, и направились к лесу.

Стояла полная луна, и ночь была светлая. Высоко-высоко в небе горели звезды. На севере одиноко сияло созвездие Семи воров – Большая Медведица, а в самой вышине, в звездном мигающем хороводе, царили Тарези – созвездие Весов.

Путников пугал этот свет – луны и звезд. Они шли, воровато оглядываясь, и молчали, потому что их пугал и ветер, который мог донести их слова до аула.

Уже шагая по лесной тропе, они вздрагивали от каждого шороха, от треска сучьев, ломавшихся под ногами.

Лишь очутившись на безопасном расстоянии от аула, от людей, Жалмен решился начать разговор и накинулся на ходжу с яростной бранью:

– Пусть сгорит твой дом, осел! Что я вчера говорил тебе, безмозглому идиоту?

– Интересное дело! – оправдываясь, пробормотал ходжа. – Кто мог подумать, что собрание так затянется! Сам-то я опоздать боялся.

– Собственной глупости тебе надо было бояться!

– Что уж ты так... – Лицо у ходжи жалобно сморщилось. – Вреда-то особого я не причинил.

– Ну, и пользой наши карманы не наполнил! Ладно. Завтра займешься этим... Отегеном.

– Парень-то и так у нас в руках. Только действовать теперь все труднее.

– Ты что ж, считаешь, что они все наши карты уже раскрыли? Рано труса празднуешь! Сам видел – авторитет Жалмена высок, как никогда! Только теперь и действовать! Тем более, что времени у нас мало.

Договорившись о том, что им предстоит сделать, заговорщики вышли из леса.

30

Дома после собрания Жиемурат долго размышлял о поведении Жалмена. Что оно значило? Почему он, вместо того, чтобы обстоятельно высказаться в ответ на просьбу крестьянина, решил вдруг разыграть обиду? Хм... Почему же разыграть? Может, его и впрямь задело, что никто из президиума не предложил ему выступить? Но ведь другие-то не ждали особого приглашения. У кого накипало на душе, тот и держал речь. До порядка ли тут, до очередности – в такой раскаленной атмосфере? И Жалмен, зная, что к его словам в ауле прислушиваются, мог бы тоже не особенно чиниться, а от души поддержать товарищей. А он, в общем-то, лишь мельком сказал о колхозе... Нет, что-то тут не то!

Мысли о Жалмене не оставляли его и во время ужина, и после того, как он зашел в свою комнату. Но как только Жиемурат отогнал их от себя – в сердце вспыхнула радость: ведь главное-то удалось, колхоз создан!

«Колхоз создан! Создан!» – ликующе повторял он про себя, в волнении прохаживаясь по комнате.

В дверь заглянула Айхан. Жиемурат круто повернулся к ней, радушно пригласил:

– Заходи, заходи.

Айхан смущенно сказала:

– Я почитать хотела... А отец, когда лампа горит, не может спать. Можно, я у вас почитаю? Вы еще не ложитесь?

– Да я и сам хотел – за книжку. Волнуюсь, понимаешь, надо успокоиться. Ты приляг, отдохни, так удобней будет.

Сам он сел за стол, раскрыв перед собой книгу: Айхан пристроилась на его постели, опершись локтем о подушку.

Но она только делала вид, будто читает. А на самом деле думала об отце и о Жиемурате. В другое время отец ни за что не разрешил бы ей зайти в комнату к постороннему мужчине. Почему же он сейчас с легкой душой отпустил ее к Жиемурату? Ой, как хорошо, что отпустил!

Прикрывая лицо книгой, Айхан тайком покосилась на Жиемурата. В свете лампы глаза его казались глубже, а кожа смуглей. Айхан уже знала, что любит его. И жалела, что девушкам не дозволялось первыми говорить о любви.

В комнате было тихо. Айхан не слышала ничего, кроме слабого потрескиванья фитиля в лампе и тревожного стука собственного сердца.

Она видела, что Жиемурат тоже отвлекся от книги и о чем-то задумался.

«О чем он? Да уж не обо мне – иначе бы оглянулся, молвил хоть слово. Все его мысли колхозом заняты. А может, есть у него суженая на стороне? Тогда почему же ни сам он писем не пишет и не получает ни от кого? Ох, какой серьезный, строгий джигит! Вот мы одни, а он и внимания на меня не обращает. Не улыбнется, не пошутит, не одарит ласковым словом. Может, самой заговорить?.. Нет, девушке не подобает начинать разговор с джигитом!»

Жиемурат, казалось, ничего не замечал вокруг. Сидел, опираясь локтем о стол, сжав висок ладонью. Весь ушел в свои думы. Тень его растрепанных волос черными рогами лежала на страницах книги. Но вот он потер пальцами лоб, словно желая избавиться от навязчивых мыслей, пробежал глазами по строчкам, и опять взгляд его стал недвижным.

Он поднял голову, повернулся к Айхан. Девушка быстро прикрылась книгой, и все же взоры их успели встретиться, и в них многое можно было прочесть – куда больше, чем в распахнутых перед Айхан и Жиемуратом книгах.

Айхан для приличия перевернула страницу.

Жиемурат, слегка улыбнувшись какой-то своей мысли, продолжал смотреть на девушку, на ее длинные косы, сбегавшие с подушки на пол черными мерцающими ручьями.

Айхан лежала, боясь пошевелиться, прерывисто дыша, и сердце ее было полно одним желанием, – чтобы Жиемурат заговорил с ней.

И он заговорил.

– Айхан. Ты не уснула?

– Нет... – чуть слышно выдохнула Айхан.

– Ну, как сегодняшнее собрание? На уровне?

– Да...

– Скоро, наверно, из района пришлют к нам учителя. И все в ауле смогут читать книги – вот как мы с тобой.

Айхан промолчала.

Жиемурат снова склонился над книгой. Но вместо строк темнели у него перед глазами мерцающие девичьи косы.

Не в силах больше сдерживаться, забыв обо всем на свете, он рывком поднялся со стула и шагнул к девушке. Бережно подобрал ее косы и уложил их рядом с ней на подушке. Осторожно отвел книгу от ее лица, словно светящегося в полумраке.

– Айхан... – только и смог он сказать. Дыхание у него перехватило.

Девушка, до этого притворявшаяся, будто дремлет, чуть приоткрыла глаза:

– Что, Жиеке? Почему ты замолчал?

– Я... я...

Вид у Жиемурата был такой растерянный, что Айхан невольно рассмеялась:

– Вай! Ты забыл, о чем хотел поговорить со мной?

Жиемурат присел к ней на кровать, приложил руку к сердцу:

– Айхан!

И опять умолк. Но Айхан на этот раз даже не улыбнулась.

Словно сговорившись, они повернули головы к окну. На улице бушевал ветер, он скребся, стучал в стекло, пытаясь проникнуть в комнату, но, не найдя ни щелочки, в бессилье сникал, словно сползая по стене на землю.

Жиемурат придвинулся поближе к Айхан. И они заговорили о чем-то тихим шепотом под сердитый посвист ветра.

31

Жиемурат проснулся поздно.

Серкебай успел уже выпить утренний чай и ушел из дома. В общей комнате сидели только Ажар и Айхан. Наскоро позавтракав Жиемурат накинул на себя пальто и поспешил в контору – сегодня ему предстояло принимать в колхозный фонд скот и сельскохозяйственный инвентарь от тех, кто подал заявления.

Возле конторы он увидел Дарменбая, Темирбека и Давлетбая, там же стоял Турганбек, держа за повод неоседланного коня.

Как оказалось, крестьянин привел его, чтобы сдать в колхоз. Жиемурат от души поблагодарил Турганбека и кивком показал Давлетбаю, чтобы тот принял коня. Он, конечно, заметил, что конь без седла, но не стал задавать крестьянину вопросов, которые могли бы обидеть его.

Давлетбай, привязав коня к одной из жердей ограды, с укоризной сказал:

– Седло-то он не принес, Жиемурат-ага.

– Велика беда. После принесет.

Турганбек благодарно взглянул на Жиемурата и, собираясь уходить, пообещал:

– Я еще овцу приведу.

– Вот и славно.

К ним приблизился Садык, гнавший перед собой телку. Завидев Турганбека, он досадливо проговорил:

– Э, я-то думал первым сдать скот! А меня, гляжу, обскакал этот настырный!

– Хе. Не всех же жены в узде держат, шагу не дают ступить без своего дозволения, – ответил Турганбек.

Садык не остался в долгу:

– Зато моя хозяйка не охоча без коня на одном седле кататься.

Ему уже было известно, что Турганбек переругался со своей женой из-за злосчастного седла, и потому шутка его попала не в бровь, а в глаз. Турганбек побагровел от смущения.

Жиемурат с трудом сдержал невольную улыбку.

Передав телку Жиемурату, Садык принялся отвязывать с ее шеи веревку.

– Это ты зачем? – удивился Жиемурат.

– Хозяйка велела обратно принести.

Турганбек, еще не успевший уйти, злорадно ухмыльнулся:

– Эй, ты пришли свою женушку к нам, пусть она эту веревку к седлу привяжет. То-то наши хозяйки позабавятся!

Жиемурата распирал смех, он поспешил отвернуться, повел телку за ограду. Возвращаясь, подумал:

«Ох, и народ!.. Ну, зачем им седло без коня, веревка без телки?.. Как они держатся за любое «свое».

У конторы его приветствовал крестьянин в стареньком тулупе, записавшийся вчера в колхоз. Он пришел вместе с женой. Принимая от них имущество, Жиемурат увидел вдалеке вереницу арб, запряженных ослами: это крестьяне везли к конторе зерно.

Увлекшись приемом скота и инвентаря, он и не заметил, как наступил полдень. Если бы за ним не явился Серкебай, он, наверно, не ушел бы отсюда до полуночи.

Серкебай позвал отобедать и других активистов.

Над большим блюдом с пловом вился пахучий парок. Вместе со всеми за дастархан села Айхан.

Настроение у всех было веселое. Давлетбай, как младший по возрасту, принялся делить мясо...

Жиемурат торжественно сообщил:

– Знаете, сколько сдано сегодня всякого добра? Две лошади. Три арбы. Телка и овца. А кроме того, четыре мешка пшеницы, три – джугары и один – проса. Неплохо для начала, а?

– Пожалуй, уже и сторож надобен, – сказал Дарменбай.

Серкебай поспешил вмешаться в разговор:

– Не подошел бы вам ходжа? Довольно ему бродяжничать.

Айхан бросила на отца значительный взгляд, а Жиемурат поддержал его:

– А что ж, подходящая кандидатура. Он ведь вчера тоже вступил в колхоз. Правда, сегодня я его что-то не видел.

– Да ему совестно с пустыми-то руками на люди показываться. У него ведь ни кола ни двора. С чем он к тебе пришел бы?

Айхан пыталась поймать взгляд отца, но он говорил, не поднимая головы.

Жиемурат вопросительно посмотрел на сидящих:

– Как вы, товарищи, не против ходжи? По-моему, работать он будет добросовестно. Ну, а достаток – дело наживное. Вот женим его, поможем обзавестись хозяйством. А потом он получит зерно на трудодни, продаст его, приобретет все необходимое. Так как, друзья?

Он повернулся к Айхан, и та лишь кивнула в знак согласия.

– Значит, решено: берем ходжу сторожем.

И в это время, словно почуяв, что речь идет о нем, пожаловал сам ходжа. Все дружно пригласили его к дастархану.

Ажар, сидевшая у дверей, поднявшись, полила ему воду на руки.

Ходжа тут же потянулся к блюду с пловом, уже наполовину опустошенному.

Когда весь плов был съеден, Жиемурат поведал ходже о решении, которое они только что приняли.

Ходжа горько усмехнулся:

– Явился однажды бедняк, такой же, как я, на поминки. Его спрашивают: с чем пришел? А он в ответ: небось думаете, что ни с чем? Ан нет: я принес свои слезы. Вот так же и я: только слезы свои и могу сдать в колхоз. А вы мне доверяете охранять колхозное добро... Спасибо вам, дорогие!

– Работа нетрудная, – сказал Жиемурат. – Караулить придется лишь по ночам. Кормиться будешь пока у соседей. Хватит по чужим аулам расхаживать. А там... – он улыбнулся, – мы уж подыщем тебе вдовушку.

Все рассмеялись добродушно, а Жиемурат, ликуя, подумал:

«Вот уж у колхоза и свой фонд есть, и свой сторож! Ах, славно!»

И туг же озабоченно наморщил лоб. Ведь скот, сданный в колхоз, разместить пока было негде. Его загнали в одну из комнат конторы, а другую отвели под зерно. Но все понимали, что это могло быть лишь временной мерой. Скоту было тесно, в одном помещении находились и лошади, и коровы, и овцы, и Жиемурат не без оснований опасался, что они, того гляди, передерутся и развалят стены какры.

Он поделился с товарищами своими опасениями и предложил соорудить загон для скота.

Давлетбай горячо поддержал его:

– Я нынче же соберу комсомольцев, пойдем нарубим тальника для ограды.

– Надо, чтоб пошли все колхозники, – сказал Дарменбай. – Загон-то для их же скота. – Он поднялся. – Я пойду извещу их.

Но только все собрались расходиться, как в комнате появилась Улмекен с ребенком на руках. Она, вытирая рукавом слезы, в отчаянье проговорила:

– Пора уж поминки справлять по вашему брату. А я, как ни бьюсь, не могу найти хоть захудалого козленка.

Она снова зарыдала.

Жиемурат, подойдя к ней и погладив по голове ребенка, мягко сказал:

– Не убивайся, женге. Придумаем что-нибудь. Есть в колхозе овца – ее Турганбек сдал. Пойдем, возьмешь эту овцу.

Когда все ушли и в комнате остались лишь Серкебай и ходжа, новоявленный сторож наклонился к хозяину:

– Слыхал? Вот на этом и надо играть.

Серкебай понял его с полуслова, но тут же ему вспомнилось, как подвел его Садык, и он покачал головой:

– Как бы не проиграть! Не очень-то я верю Турганбеку. Начнешь ему втолковывать, что его овцу чужой женщине отдали, а он тебе: ну и что, дескать, такого, надо помогать друг другу! А потом еще и выложит все на собрании.

– А ты не с ним имей дело – с женой его! Жен-то легче сбить с толку.

Серкебай кивнул: ладно уж, попробую.

Ходжа спросил:

– А как с тем делом? Выпытал что-нибудь у дочки?

Он еще вчера, договорившись с Жалменом, посоветовал Серкебаю подослать Айхан к Жиемурату, чтобы она узнала о его замыслах, а отец потом теми или иными путями вытянул бы из нее эти сведения.

Серкебай вечером умышленно потушил свет, сказав, что он мешает спать, и вынудил дочь отправиться к Жиемурату. Однако он так и не решился расспросить Айхан, о чем она говорила с жильцом. В глубине души он побаивался дочери. Но он не стал посвящать в это ходжу и лишь небрежно бросил:

– Э, тут толку, кажись, не будет.

Ходжа недовольно насупился и распрощался с хозяином.

32

Уже немало дней прошло со времени создания колхоза. Дела там ладились. И это не давало покоя Жалмену. Душу его грызли страх и бессильная злоба. Он все более люто ненавидел Жиемурата.

Ночами, лежа без сна, он бормотал проклятья и угрозы. Его бесило, что в борьбе с Жиемуратом ему не удалось использовать Айхан. Он злился и на Серкебая: тряпка, вонючая солома, уж не может приструнить дочь, согнуть ее в бараний рог, заставить работать на них – против Жиемурата!.. При одном виде Жиемурата его начинало трясти, он еле сдерживался, чтобы не накинуться на него с кулаками. Пора кончать с ним. Иначе будет поздно! Этот посланец райкома и так держит вожжи в своих руках!

Вот и сегодня Жалмен весь день провалялся дома, терзаемый недобрыми думами. Даже есть не хотелось. Он с трудом дождался вечера и, торопливо одевшись, вышел из дома.

Одна неотвязная мысль стучала в висках: как убрать со своего пути Жиемурата?

Занятый этой мыслью, споря с самим собой, Жалмен и не заметил, как очутился за аулом, в степи.

Было темно, хоть глаз выколи. На небе ни звездочки: казалось, его прикрыли огромной черной кошмой.

Жалмен повернул назад, к аулу. Он шел медленно, осторожным, неверным шагом, часто спотыкаясь. А войдя в аул, даже вытянул перед собой руки, чтобы не наткнуться на ограду или стену дома.

Поблизости раздался истошный рев осла. Жалмен вздрогнул.

– Как орет, проклятый!.. Неужто уже полночь?..

Наконец, он добрался до места, где условился встретиться с ходжой. Ходжа уже ждал его.

– Старики спят? – шепотом спросил Жалмен.

– Не бойся, спят, как убитые. Только, по-моему, и Отеген дрыхнет.

– А ты его предупредил? Он знает, что мы придем?

– Знает, знает... Пошли в дом.

Глаза их уже привыкли к темноте. Ходжа нашарил ручку двери, толкнул ее. Они шагнули в комнату, тускло освещенную керосиновой лампой без стекла. Ходжа, боясь разбудить стариков, подкрутил фитиль, убавив огонь. Жалмен тихо прошел к Отегену, спавшему возле печи, наклонившись, потряс его за плечо. Тот не шелохнулся.

Тогда батрачком ухватил его за шиворот и с силой потянул к себе. В ответ послышался могучий храп.

– Ах ты, сын свиньи! – сквозь зубы процедил Жалмен. – Ну, погоди, я заставлю тебя встать! Ты у меня еще попрыгаешь!

Он повернулся к ходже:

– Эй, помоги разбудить этого несмышленого!

И, повысив голос, добавил на тот случай, если бы вдруг проснулись старики:

– Для него же стараешься, хочешь его в люди вывести, а он и бровью не ведет! Ну, и джигиты пошли!

Старики, однако, продолжали спать сном праведников. А Отеген, наконец, лениво потянулся, почмокал губами, как малое дитя, и уселся на постели, протирая заспанные глаза тыльной стороной ладони. Хотя ему исполнилось уже двадцать два года, в его повадках, привычках осталось еще много детского.

Жалмен, наблюдая за ним строго и выжидающе, пристроился рядом с ходжой, подложив под бок кожаную подушку, которую вытащил из-под головы Отегена. Своим большим, неуклюжим телом, походившим на тушу лежавшего верблюда, он загородил чуть ли не всю печь.