Текст книги "Последний бой"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 63 страниц)
Новое подозрение укололо Дуйсенбая прямо в сердце. Не раздумывая, кинулся он в юрту, дернул крышку расписного сундучка, ахнул:
– Все унесла, проклятая! Ну, погоди, поймаю тебя!..
С этой минуты будто подменили Дуйсенбая – помрачнел, насупился, глаза под мохнатые брови упрятал, а движения стали тяжелые, грузные, словно гири на него навесили. Уже без прежней горячности он оделся, велел седлать коня, коротко бросил старшей жене:
– Держи язык на привязи! Распустишь – отрежу!
– Зачем это стану я... – начала было старшая жена, но Дуйсенбай перебил:
– Иди!
Турумбет явился в обычное время: не рано – чтоб бая не разбудить, не поздно – чтоб к завтраку не опоздать. Потоптался за порогом, несмело просунул голову:
– Хороший ли сон приснился, бай-ага? Не нужно ли вам чего?
– Запрягай коня. В Нукус поедешь! – строго приказал бай.
Турумбет постоял, надеясь перед дальней дорогой сытно угоститься с байского дастархана, но приглашения не последовало, и он уже повернулся, чтобы идти, когда услышал слова, поразившие его до глубины души:
– Жена ушла, Бибигуль. Увидишь на дороге, гони обратно.
– Биби?.. Это... как же это?.. – От удивления рот у Турумбета открылся. – Шутите?
– До Нукуса доедешь, не будет – езжай в Ходжейли.
«Нет, что-то не похоже на шутку», – подумал Турумбет и, опасаясь байского гнева, вышел во двор.
Противоречивые чувства раздирали Турумбета. С одной стороны – что говорить! – ему, конечно, жаль своего покровителя: такой позор на голову старика! Однако, с другой стороны, душа его ликовала: ага, смеялся над Турумбетом, теперь сам в его шкуре оказался. Брошенный муж! Вот потеха!
За воротами Турумбет чуть не столкнулся с Бибиайым. Растрепанная, в разорванном платье, старуха бежала по улице, а вслед за ней, как сказочный джинн, несся Танирберген. В руках у него были кауши, которыми он поочередно запускал в жену. На ходу, не останавливаясь, подбирал кауши, и все повторялось сначала.
– Боже мой, спасите! – голосила старуха.
– Ты мне скажешь, куда задевала дочь?! – кричал портной, целясь каушем в жену. – Это, знаю, ты ее надоумила, ты, старая распутница!
Поразмыслив, Турумбет вернулся к баю.
– Бай-ага, оказывается, Бибигуль, ваша уважаемая младшая жена, не одна убежала, – сообщил он, широко улыбаясь.
– С кем? – будто подбросило Дуйсенбая. – Ну! Говори!
– С этой, с портновской дочкой, Турдыгуль.
Дуйсенбай на минуту задумался, потом сказал:
– Позови Танирбергена, а сам пойди к Джумагуль.
– К Джумагуль? – удивился, запротестовал Турумбет. – Не пойду. На кой она мне!
– Пойди и скорей возвращайся, – тоном, не терпящим возражений, приказал Дуйсенбай. И Турумбет подчинился.
Когда с вестью об исчезновении Джумагуль он возвратился в байский двор, Дуйсенбай и Танирберген уже сидели на конях.
– Значит, так – сговорились?! – хрипло произнес Дуйсенбай, выслушав Турумбета, и бросил на него косой, недобрый взгляд. – Твоей жене спасибо. Ее работа!
– Какая она мне жена, бай-ага? Да я... – стал оправдываться Турумбет, убедительности ради прижимая руки к груди. Но Дуйсенбай не стал его слушать:
– Езжай, куда сказано, а мы по берегу... Только не болтай. Понял?
Всадники ускакали, а Турумбет, голодный и скучный, побрел домой. Он долго пил чай, поднесенный Гульбике, не торопясь седлал коня, а через час, когда солнце уже стояло в зените, погруженный в глубокие думы о превратностях судьбы и неисповедимости путей аллаха, трясся по пыльному Нукусскому тракту...
К полудню Танирберген качался в седле, как камыш под ветром. Только осуждающие, презрительные взгляды Дуйсенбая удерживали еще портного от того, чтобы повернуть коня и податься к родному порогу. Мысленно он смирился уже с происшедшим: в конце концов все в воле божьей. Дуйсенбай думал иначе. Потный, разгоряченный, он непрестанно подхлестывал коня, поставив ладонь козырьком над глазами, осматривал канал и прибрежные заросли и снова мчался против течения. Будто бес какой-то в старика вселился. Танирберген следовал за ним бесплотной унылой тенью.
Уже проехав добрый десяток верст, неподалеку от моста Ишан-кампыр Дуйсенбай заметил на воде широкую лодку под вздутым белым парусом. Он ударил коня и что есть духу помчался вдогонку.
Чтобы пройти под мостом, лодочникам нужно было причалить к берегу, свернуть парус и снять мачту. Дуйсенбай это знал. В тот момент, когда лодка ткнулась носом в песчаный берег, он уже был рядом.
Осадив коня, Дуйсенбай сошел на землю и, как бывалый пират, зажав в руке камчу с металлическим набалдашником, бросился в лодку.
– Вам чего? Вы кто такой, чтоб в лодку без спросу?! – сгрудились вокруг него лодочники.
– Проверка! Разбойников ищем, – быстро нашелся Дуйсенбай.
– Нет у нас тут никаких разбойников!.. Сам ты разбойник!.. Кто ему дал право?! Проваливай ты отсюда! – зашумели лодочники, и то, как настойчиво они его гнали и выпроваживали, еще больше укрепило бая в его подозрениях. Особенно не понравился ему тот курносый джигит в городской одежде, что стоял поодаль. Именно к нему решил обратиться Дуйсенбай:
– Я что... я ведь так, предупредить вас хотел. Может, взяли кого, сами человека не знаете, а он тот разбойник и есть. Бывает, – растягивая слова, едва ворочая языком, говорил Дуйсенбай, а сам цепким взглядом шарил по лодке: какие-то бочки, ящики, покрытые дырявым брезентом, тугие канары с хлопком. И вдруг его взгляд наткнулся на яркий кусок атласа. Платье! Женское платье! Значит, он не ошибся! Здесь они, беглянки распутные! Решительным жестом бай раздвинул столпившихся лодочников, шагнул к горке ящиков, откинул брезент. Турдыгуль сидела на корточках, уткнувшись лицом в мешок.
– Э-э-а-о-х-х! – пронесся над берегом нечленораздельный возглас подоспевшего к этому времени Танирбергена. Свалившись с лошади на землю и поднявшись на ноги, он с трудом переполз через борт и по-кошачьи вцепился в волосы Турдыгуль:
– Отца позорить! Убью! Глаза шилом выколю! Ах ты!..
– Оставьте ее! – схватил портного за руку Нурлыбай.
– Прочь! – вырвался Танирберген и поволок Турдыгуль на берег. – Я вас всех!.. Я судье!.. Дочь у отца отбирать! – И вдруг закричал высоким срывающимся фальцетом: – Спасите! Разбойники!..
Никто не вступился за Турдыгуль, не попытался остановить портного: его право – отец. А Дуйсенбай, пользуясь замешательством, продолжал обыскивать лодку. Сдвинув бочку, стоявшую на носу, он лицом к лицу наткнулся на Джумагуль. Она не отвела горящего ненавистью взгляда, не опустила голову. Дуйсенбай отвернулся сам. Отвернулся, гадливо сплюнул. И тут из-за горки, прикрытой брезентом, кинулась к борту женская фигура. В последний момент, когда казалось, она уже падает в воду, один из лодочников успел задержать ее.
– Что ты делаешь! Не нужно! – вскрикнула, выскочив из своего укрытия, Джумагуль.
– Пустите! Пустите! Я не хочу! – билась в сильных руках жена Дуйсенбая. Муж стоял рядом, глядел на Бибигуль спокойно, с откровенной насмешкой. Когда она успокоилась, сказал тоном хозяина:
– Иди! Дома поговорим!
Разбитая и подавленная Бибигуль двинулась к противоположному борту. Дуйсенбай следовал за ней. Спокойный, важный, с гордо поднятой головой.
– Ничего не забыла? – спросил он, когда жена уже стояла на берегу.
– Узел.
– Эй, джигит, достань узелок! – властно потребовал Дуйсенбай и, видя, что лодочники не торопятся исполнить его команду, крикнул: – Ну, чего глаза таращите?! Может, вы за нее калым заплатили? А?!
Младший из лодочников швырнул Дуйсенбаю узел, швырнул так, чтоб не поймал. Баю пришлось наклониться, поднять. На прощанье смерил лодочников неприязненным взглядом, бросил в сторону Джумагуль:
– А эту берите себе. Может, пригодится?..
Джумагуль не нашлась, что ответить. Растерянно озирался по сторонам Нурлыбай. Лодочники промолчали.
Подсадив Танирбергена, Дуйсенбай молодецки вскочил в седло и, поочередно стеганув плетеной камчой коня и жену, гордый и величественный, тронулся в обратный путь. Смешная и печальная это была процессия: старики с лоснящимися от пота и довольства возбужденными лицами, восседающие на породистых жеребцах, и бегущие перед ними мелкими шажками, бледные, насмерть перепуганные женщины...
Оправившись от пережитого, Джумагуль взобралась на бочку и, размахивая сорванным с головы платком, крикнула вслед удаляющейся процессии:
– Прощайте, подруги! Мы еще встретимся! Прощайте!..
Мужчины молча протащили лодку под мостом, поставили мачту, развернули парус. Ветер надул полотнище и, поднатужась, двинул тяжелую лодку.
Держась за рею, Джумагуль задумчиво глядела назад, где за изгибом канала пропали фигуры подруг. Потом повернулась лицом навстречу течению, в сторону близкой, уже полноводной Аму.
Книга вторая
1
Много веков стоит на земле каракалпакской тихий аул Мангит. Даже древние старцы, у которых бороды белее снега, а лица, будто кожа варана, источены густым паутинным узором, даже они – память и мудрость народа – не упомнят того далекого дня, когда, повинуясь воле аллаха, пришел сюда первый мужчина и, сотворив благодарственную молитву, раскинул среди мертвой степи первую юрту. Давно это было. Может быть, тысячу, а может, тысячу тысяч лун назад. Однако со дня своего сотворения не знал еще Мангит таких беспокойных, сумятных времен, какие пришли к нему ныне. Бывали песчаные бури, с корнем рвавшие вековые деревья. Словно могильные курганы, немые и грозные, наступали на аул черные тени барханов. Случалось, злые пришельцы грабили трудами нажитое добро, жгли юрты, угоняли скот. Но того, что сейчас, никогда не бывало – ни сто, ни тысячу лун назад. В этом мог бы поклясться своей белой как снег бородой любой из почтенных старцев аула. Кто же помнит такое, чтоб у знатного бая силой отбирали земли и, не опасаясь гнева аллаха, делили их между бесправными бедняками! В какую шальную голову пришла бы мысль поносить привселюдно носителя веры – муллу Мамбета, обличать его в обмане и бесчестии! Где ж это видано было такое, чтоб женщина противилась воле мужчины, сама выбирала себе цель и дорогу, в богопротивном приюте обучалась грамоте! Нет, даже вечное небо, что висит над Мангитом, дивится этим новым, непривычным порядкам.
Но человек не вечен, как небо, и, верно, потому раньше перестает дивиться, скорее привыкает ко всем переменам. Вот и теперь убеленные сединами старцы стоят посреди широкой многолюдной площади спокойные, надменно важные, будто не впервой наблюдать им все то, что происходит сегодня в ауле.
А происходит сегодня в Мангите событие небывалое, поворотное: батраки и поденщики, кустари и мелкие торговцы, те, кто отроду лишен был и власти, и права, выбирают себе аксакала – председателя сельсовета, как по-новому его теперь величают.
Народу на площади – не перечесть. Здесь и жители северного аула, где властвует бай Атаджан, и беднота с восточной околицы, и женщины, которых не могли удержать в доме ни увещевания, ни самые страшные угрозы, и, конечно же, дети. Чтобы получше разглядеть все, что происходит вокруг, они забрались на плоские крыши кибиток, взгромоздились на дувалы, гроздьями повисли на голых ветках деревьев. Февральский мороз окрасил багрянцем их щеки, исколол посиневшие уши, скрючил тонкие пальцы. Но, презрев все невзгоды, не обращая внимания на окрики сердобольных бабок и брань матерей, юные зрители остаются на своих местах, отвоеванных в жестокой борьбе со сверстниками. Горящие любопытством детские взгляды устремлены к центру площади, туда, где, стиснутая со всех сторон шумной, клокочущей толпой, стоит высокая двухколесная арба. На ней, свесив ноги, расположился безусый мужчина в козьего меха шапке-ушанке. В руках у него свернутая в трубку большая бумага. Аульная ребятня уже со вчерашнего дня знает, что приезжего зовут Нурутдин, а кличка у него необычная – Окроно. Вместе с безусым приехали еще трое. Вон тот, в папахе с красной лентой, что гарцует на вороном жеребце, тщетно пытаясь угомонить расходившуюся толпу. Взрослые называют его почтительно – товарищ Ембергенов. На боку у него огромная деревянная кобура, потому что, слыхали ребята, Оракбай Ембергенов – ОГПУ.
Другой – Атанияз Курбанниязов – личность ничем не привлекательная: низкорослый, плюгавый, с подслеповатым прищуром глаз. Когда он раскрывает рот, ребята знают уже – сейчас скажет: «Революция – это, товарищи, никакой пощады классовой гидре! Железная дисциплина – и точка! Ясно?!» Белая шапочка Атанияза мелькает в толпе. Он призывно подымает руку и что-то кричит. Слова его тонут в разноголосом гуле.
Третий – женщина, прибывшая вчера вместе с Нурутдином, Джумагуль. Та самая Джумагуль, что три года назад бежала из аула, оставив престарелую мать и годовалую дочку. И чего только не плели тогда злые языки! И беспутная она, мол, погрязшая в пороке, и будто аллах уже покарал ее слепотой и порчей, и будто видели ее на турткульском базаре, нищую и безумную. А Джумагуль – ничего, стоит себе в тесном женском кольце, улыбается, Багдагуль, жену Туребая обнимает за плечи.
Вчера, как приехала, собрала женщин аула, до полуночи толковала в натопленной юрте. И про город рассказывала – как живут там, новую жизнь строят. Про школу, где людям открывают глаза на свет и добро. Про революцию, про Ленина.
Многого так и не поняли аульные женщины, но одно усвоили твердо: власть принадлежит нынче народу, и народу решать, кому править и верховодить.
В конце беседы, разгорячась, сдвинув брови, Джумагуль убеждала:
– Нужно такого человека в аксакалы поднять, который бы сам из простого народа. Чтоб всю вашу жизнь, нужду вашу знал, да не так, понаслышке, – чтоб на собственной шкуре! А этого, что теперь, – гнать его, прислужника байского!
Женщины сидели притихшие.
– Разве ж сможет темный поденщик целый аул вести за собой? На то мудрость особая надобна. Кому даст аллах... – возразила тщедушная бабка, завернувшаяся в пуховый платок.
– Уж такого мудреца, как наш Дуйсенбай, в любой юрте сыщешь!
– Давай Туребая – свой человек, от земли!
– Говорила, теперь равноправие: что мужчина, что женщина – одна мерка. Коли так, оставайся у нас аксакалом! А, сестры? Бабью власть установим! – крикнула какая-то бойкая молодка.
Все разом пришли в движение, загомонили. А из темного угла кто-то предложил с ехидством:
– Уж лучше Турумбета где возьмешь? По жене видать, какой умный!
Женщины замолкли. Все головы повернулись в сторону, откуда донеслись эти язвительные слова. Только Джумагуль оставалась спокойной. Сказала с улыбкой:
– У каждого из вас, выходит, свой аксакал на уме, а нужен такой, чтоб для всех. Вот мы держали совет со старейшинами. Сошлись на одном – Туребай.
Женщины зашумели опять. Кто одобрял, а кто возмущался: ну какой же аксакал из бедняка! Ни силы в нем богатырской, ни осанки подобающей. И все же, в конце концов, большинство согласилось: лучшего аксакала в ауле не сыщешь.
Однако на следующий день, когда народ собрался на площади, несколько жителей северной части аула, притиснувшись к арбе, заявили:
– Туребай – ладно. Мы не против. Только и у нас свой человек имеется – Ходжанияз. Пусть народ решает, кому из них быть аксакалом!
Ходжанияза знали все. Общительный, остроумный, никогда не унывающий балагур, он был всегда на виду. Ни одно торжество в Мангите, ни одна азартная игра не обходились без этого озорника. Ходжанияз умел и веселую песню пропеть, и сплясать, если нужно, и такую историю в лицах поведать, что слушатели только за животы хватались. Сын ишана, он рано осиротел, не успев перенять от родителя ни богатства его, ни святости. И, хотя никогда не бедствовал Ходжанияз, бедняки считали его своим. А баи, по ошибке, что ли, или, может, из уважения к памяти покойного ишана – своим, братом по крови. Такой уж, видно, счастливый нрав был у этого Ходжанияза: и с волком овцу задерет, и с хозяином овцы погорюет.
Претензия жителей северной части аула Ембергенову пришлась не по вкусу. Напустив на себя хмурую строгость, которая так не шла к его молодому улыбчивому лицу, заявил раздраженно:
– Зачем же людей баламутить, с толку сбивать?! Кто спорит – может, он и хорош, ваш Ходжанияз. Только... что сказали старейшины? Туребай. Так и будет!
Но упрямые дехкане стояли на своем:
– Либо из двоих выбирать, либо по домам разойдемся. Вот решай.
Такого поворота Ембергенов не ждал. Он растерянно оглянулся на Курбанниязова, взглядом призвал на помощь Нурутдина. Курбанниязов подъехал к арбе, выслушал дехкан, заговорил наставительно:
– Вообще-то, революция, знаете сами, – никаких шатаний и – точка! Ясно? Ну, в данном случае – ладно, будь по-вашему!
Ембергенов бросил на Курбанниязова удивленный взгляд, но спорить на людях не стал – неудобно. А тот – ну, не иначе – ханский глашатай! – поднялся на стременах, прокричал на всю площадь:
– Люди! Слушайте, люди!
Шум постепенно стих.
– Братья и сестры, жители аула Мангит! – продолжал Курбанниязов, от натуги налившись кровью. – Сегодня для вас большой праздник – будете выбирать себе аксакала! Вот один – Ходжанияз, вот другой – Туребай. Вы их знаете. А кто из них лучше – вам решать. Считать будем так: за Туребая – направо иди, за Ходжанияза – налево. От каждой семьи один человек... Только порядок, товарищи, железная дисциплина!
Толпа заколыхалась. Одни двинулись вправо, другие в противоположную сторону. Все смешалось, спуталось, потонуло в многоголосом шквале. Кто-то звал соседа и поносил односельчанина, прущего навстречу, кто-то пронзительно свистел, кто-то охал и стонал, локтями прокладывая себе дорогу. Захваченные этим волнующим зрелищем, визжали, улюлюкали дети. Сгрудившись в стороне, кричали, воинственно размахивали руками женщины.
Наконец с помощью десятка всадников Ембергенову удалось навести некоторый порядок. Часть площади была освобождена, и теперь каждый житель аула должен был пройти сквозь коридор, образованный наездниками, и, миновав арбу, податься вправо, если предпочитал Туребая, или влево, если хотел увидеть аксакалом Ходжанияза. За тем, куда он свернет, следило множество глаз. Нурутдин Маджитов делал отметки в тетради. Примостившийся рядом на настиле арбы круглолицый джигит тотчас обламывал ветку джангила и бросал этот обломок то в одну, то в другую корзину.
Те, что пришли с восточной околицы, все, как один, выстроились у правой стены. Жители центральной части аула, кто побогаче, сворачивали влево, бедняки отходили в противоположную сторону. А вот несмело, словно в раздумье, потянулись и северяне. Прошли коридором, миновали арбу, остановились посреди площади.
– Эй, Сеитджан, давай к нам! – кричали сторонники Туребая.
– Не отбивайся от стада, сосед! Пропадешь с чужаками, как овца среди волков, – неслось слева.
В группе северян замешательство, никак не сдвинутся с места. Хватают друг друга за руки, тянут в противоположные стороны, убеждают и ссорятся.
– Значит, так, переметнуться задумал?! Предатель – вот ты кто!
– Да чего пристал, чего пристал, спрашиваю?! Сам найду дорогу. Хоть прямо пойду. Тебе что за дело? – накалялись страсти в толпе северян.
– Эк заговорил, скотина! Да ты у меня!..
– Не пугай! Не на зайца нарвался!
– Отдавай зерно, что брал на прошлой неделе! Отдавай! Эх ты, собака бездомная! – Тучный мужчина злобно пнул своего должника. Ответный удар пришелся в челюсть. Толстяк зашатался, рухнул на снег, быстро поднялся и, сбычившись, пошел на противника. Однако в последний момент, взглянув на того исподлобья, благоразумно остановился, презрительно сплюнул и, повернувшись, гордо зашагал влево.
Группа северян, казавшаяся поначалу сплоченной, расслоилась: одни, посылая проклятья и угрозы, последовали за толстяком, другие – их было больше – присоединились к сторонникам Туребая.
Пока под гул и ропот толпы северяне ссорились между собой, никем не замеченный Дуйсенбай прошел по узкому коридору, миновал арбу и с самым непринужденным видом пристроился между Ембергеновым и Курбанниязовым.
– Недисциплинированный народ, – укоризненно произнес он и, будто ища сочувствия, повернулся к Курбанниязову: – Шатания!
Ембергенов бросил недовольный взгляд.
– Не шатания, а классовая борьба! Это понимать нужно, – и, заподозрив что-то неладное, спросил недоверчиво: – Голосовали?
Дуйсенбай оскорбился:
– Что ж это я, несознательный какой или гидра? Я для советской власти, знаете, жизни не пожалею!
– Чьей?
– А? – оторопел Дуйсенбай.
– Чьей жизни, говорю, не пожалеете? – повторил Ембергенов.
Дуйсенбай отвернулся, демонстрируя оскорбленную невинность.
Два часа, до вечерних сумерек, шел народ мимо арбы. Люди замерзли и изголодались, но никто не покинул площади – ждали результатов, хотели поскорее узнать, кто теперь будет в ауле управой, судом и властью.
Кто-то тронул Джумагуль за плечо. Обернулась. Дюжая баба с раскосыми глазами, с приплюснутым крохотным носом, будто утонувшим между пухлыми буграми щек, нависла над ней, шепнула таинственно:
– Слышь, мой-то хворым прикинулся – идти не хочет.
– Почему?
– Видать, боязно. Был бы один аксакал – оно просто. А ну как к этим приткнешься, а те одолеют. Потом боком вылезет.
– Это кто же такой смелый? – спросила Джумагуль.
– Моего не знаешь? – удивилась женщина, но, верная обычаю, имени мужа вслух произнести не решилась. – Ну-ка, ты, шустрая, скажи ей, кто он, отец наш родимый! – приказала она стоявшей рядом рослой девушке.
– Наш папа – Калий, – нестройным хором ответили семь детских голосов. – А маму зовут Айзада.
Только тут заметила Джумагуль, что за женщиной тянется целая вереница детских голов.
– Это все ваши?
– Сама не упомню. Мой-то – мужичонка блудливый. Может, и нагулял где две-три штуки. Девочки все, – рассмеялась Айзада, и Джумагуль сразу припомнила тщедушного, низкорослого батрака с непомерно крупной, будто с чужого плеча, головой. Увидишь их вместе, рослую Айзаду и малютку Калия, не захочешь – улыбнешься им вслед. А потом, говорят, за каждую такую улыбку Калий платил Айзаде тумаком. Только что ей, здоровенной кобылице, комариный укус!
– Так, думаешь, притворяется, не хочет идти? – переспросила Джумагуль.
– Это точно. Не с чаю же скрутило его. А больше в доме есть нечего.
– Тогда вот что, – разволновалась, взяла ее за руку Джумагуль. – Иди сама. Сама выбирать будешь.
– Да вроде женщине... как бы не завернули, – замялась Айзада.
– Не завернут! Иди, иди смело.
– Э, в доме, где нет собак, кошкам приходится лаять! – отчаянно махнула рукой Айзада. – Ну-ка, дети гарема! Держись друг за дружку! Пошли!
И пошли. Впереди, рассекая толпу, шествовала Айзада. За ней, стыдливо опустив голову, не глядя по сторонам, шла Нурзада, старшая дочь. Затем дочь поменьше. Замыкала процессию черноглазая кроха, едва переставлявшая тонкие кривые ножки.
Мужчины расступались, одни – добродушно посмеиваясь, другие – призывая на голову грешницы и всего ее выводка самые страшные кары. Кто-то из гущи толпы швырнул в женщину камень. Айзада остановилась, положила широкую ладонь на голову младшей.
– Плюнь на того дядю, маленькая. Ну, плюнь на него!
Толпа разразилась смехом и ропотом. Айзада повернулась, сквозь живой коридор направилась к высокой арбе, вышла на свободную площадь. Взявшись за руки, девочки послушно следовали за ней. Но тут, оказавшись меж двух лагерей, каждый из которых орал десятками голосов: «К нам, красавица! Давай к нам!» – девочки растерялись. Одна потянула вправо, другие влево. Толпа ликовала:
– Считайте за нас!
– Ходжаниязу плюсуйте!
– Бабу за двоих! Никак не иначе!
Наконец, строго цыкнув на девочек, Айзада собрала их вместе, выстроила гуськом и важной верблюдицей повела в сторону приверженцев Туребая.
Уже было темно, когда к арбе подошел высокий, плечистый джигит. Джумагуль узнала его сразу, хотя со времени последней встречи минуло уже три года – три года, которые, мнилось, целой вечностью отгородили ее от всего прошлого. И то, что Турумбет за это время не переменился – ни лицом, ни походкой, ни статью, – показалось ей странным и непонятным. Она разглядывала его со спокойным безразличием, не испытывая боли или сожаления, влечения или ненависти. Холодным взглядом она следила за тем, как Турумбет поклонился Дуйсенбаю, отошел в левую сторону и смешался с толпой.
Результаты выборов были объявлены в полночь: аксакалом Мангита стал Туребай.
С песнями и веселыми шутками расходился народ по домам. В юртах зажигались огни, у теплых очагов продолжалось обсуждение событий истекшего дня.
Несмотря на поздний час, Маджитов, Курбанниязов и Ембергенов ускакали в Чимбай – нужно было готовиться к проведению выборов в других аулах.
В юрту Туребая набилось столько народу, не то что сидеть – стоять негде. А люди идут и идут. Сначала поздравляли новую власть, трясли Туребая, незлобиво шутили. Затем начался разговор деловой и серьезный – с чего начинать, о чем первые заботы.
Оставив мужчин, Багдагуль ушла в саклю Санем, где женщины во всех подробностях выспрашивали Джумагуль о городском житье, вспоминали подруг, которые вслед за ней все-таки бежали в город. Счастливая Санем ходила вокруг дочери – то погладит по голове, то поднесет кисайку горячего чая. А рядом с Джумагуль, заглядывая ей в глаза, примостилась Айкыз. Вчера, после трех лет разлуки, она увидела свою мать, и сердце девочки пляшет от радости.
– Мама, а мама, – ластится Айкыз, – а ты опять уедешь от нас? Не уезжай, мама. Не нужно.
– Вместе поедем.
– И бабушка тоже? – всплеснула Айкыз пухлыми ручонками.
– Как же иначе?
Вскоре девочку уложили спать. Она долго барахталась в постели, и, чтобы не мешать ей заснуть, взрослые говорили вполголоса. Багдагуль вспоминала:
– Портной, тот сапогами топтал свою дочь, когда поймали вас в лодке. Думали, Дуйсенбай совсем жену замордует. А он – нет. Бибигуль потом потешалась: «Швырнул, говорит, меня в дом так, что чуть, говорит, другую стенку не вышибла. Сперва это я, говорит, вроде бы влипла вся в эту стенку, а потом квашней расплылась на полу. Лежу, подружки мои, глаза закрыла, с белым светом прощаюсь: ну, думаю, все, кончились дни золотые! А он, мой Дуйсенбай ненаглядный, чего-то все медлит – не бьет, не кричит, только, слышу, сопит все громче. Странное дело! Потихонечку это так открываю я один глаз, гляжу – ба, муженек-то мой горючей слезой заливается!.. Ах так, соображаю тогда, ну, погоди ж, устрою я тебе большой праздник! Да как, подруженьки мои, разрыдаюсь, как забьюсь золотой рыбкой в сетях! Вот, ей-богу, верьте – не верьте, самой себя жалко стало!.. Гляжу, подползает ко мне мой любезный, ладонью шершавой спину мне трет, а сам – тю-тю-тю, сю-сю-сю, прости меня, молит, не серчай на меня, голубушка. А я от него лицо ворочу, уши руками затыкаю: нет, и все тут! Не прощу! Уж чего он только не насулил мне тогда: и серьги бриллиантовые, и платья атласные, и сапожки шевровые...»
Женщины рассмеялись: будто живую Бибигуль увидели в рассказе жены Туребая – и голос, и жест, и этот озорной с лукавинкой взгляд – ну все в точности!
– А она все одно убежала, – закончила Багдагуль. – И серьги бриллиантовые с собой прихватила.
– Мы на эти серьги все общежитие оборудовали: кровати купили, столы, стулья, даже простыни, – объяснила Джумагуль. – Себе она что? Только зонтик у какой-то старой барыни на турткульском базаре выторговала. Жаль – не открывается.
– Это что же за вещь такая, зонтик? – поинтересовалась Санем.
– Крыша такая матерчатая. Когда дождь – над головой носишь, когда сухо – в посох складывается.
– Ишь ты, до чего не додумаются умные люди! – восхищенно поцокала языком Санем. – А Бибигуль он зачем?
– Интересно.
Некоторое время женщины хранили молчание. Наконец, нарушив тишину, Багдагуль спросила:
– А этот Абди сам решил украсть Бибигуль или ты подсказала?
– Вместе думали. Больше всех помогла Иванова, она как мать нам родная. Наказала Абди: «Бибигуль – это дело твое, личное, а без дочери портного чтоб не возвращался – общественное поручение!»
– Он обеих как раз и увел. Я еще тогда им коня доставала, – чтобы как-то напомнить собравшимся о своих забытых заслугах, вставила женщина с рябым безбровым лицом.
Отвечая на вопросы Джумагуль, соседки еще долго выкладывали перед ней большие и малые аульные новости. У кого кто родился и кому посчастливилось замуж выйти. О кознях Дуйсенбая и неистощимой сплетнице Гульбике, о Турумбете, который снова уходил на заработки и пропадал всю осень. Узнала Джумагуль и о том, что в прошлом году на одной неделе умерли родители Айтбая. Много услышала она в этот вечер – радостного и настораживающего, смешного и скорбного.
Утром следующего дня Санем складывала и увязывала свое имущество. Айкыз неотступно следовала за матерью, засыпая ее бесчисленными вопросами, хваталась за юбку, норовила забраться на руки. Уже была сложена в сундук вся одежда, стянута в узел постель, когда на пороге, запыхавшаяся от волнения и от быстрой ходьбы, появилась Бибиайым.
– Доченька! – бросилась она обнимать Джумагуль. – Боялась, не застану уже... Не пускает к тебе этот изверг. Криком кричу – не пускает... Вот, вырвалась-таки, прибежала... Ну, скажи, как она там, моя девочка? Не хворает? – И жена Танирбергена со страхом и надеждой заглядывала в глаза Джумагуль. – Хорошо ей там? Или, может, вернется? Если что, пускай приезжает – я упрошу, я вымолю у отца прощение. Так и передай моей горлинке...
– Зачем же ей возвращаться? – успокаивающе улыбнулась Джумагуль. – Ей хорошо там – учится, с девушками дружит...
– Слава аллаху, слава аллаху! – шептали старческие губы. – Ты передай ей вот это. Скажешь, гостинец от матери. Ладно? Ты не забудь, – и Бибиайым поспешно достала из-под полы небольшой сверток. – А я побегу, а то кинется... Ох, за что мне такое горе!
После полудня Джумагуль пошла погулять. Хотелось пройтись по улицам, с которыми связано столько воспоминаний, взглянуть на юрту, откуда, словно шелудивого пса, ее гнали в зимнюю стужу, спуститься к каналу, где однажды должна была оборваться ее горькая, беспросветная жизнь.
Все оставалось по-прежнему: и скособочившаяся юрта Турумбета, и хауз под развесистой чинарой, и тропа, уходившая к крутому берегу Кегейли. Только высокий дом Дуйсенбая показался ей каким-то пустым и забытым.
Постояв над каналом, закованным в твердый, звенящий лед, Джумагуль двинулась в сторону кладбища.
Чья-то заботливая рука возвела над могилой Айтбая глиняное надгробье. На западной стороне его выцарапана звезда.
Здесь, на этом месте, кончилась для Джумагуль одна жизнь и началась другая. Джумагуль молча поклонилась могиле.
Серые, клубящиеся облака нависли над выбеленной землей. Одинокий куст в ужасе растопырил почерневшие от морозов прутья. Будто тонкой иглой, пронизал тишину далекий, едва различимый звон.
Джумагуль еще раз прощально поклонилась могиле, в глубокой задумчивости побрела в аул...
